Временно

Гром грянул во вторник, после пары дней сравнительного затишья и честно отработанной суточной смены. Когда Ричард вяло размышлял о том, что данное им Риду разрешение остаться в квартире подольше обязательно обернётся чем-нибудь ужасным, он не предполагал, что это что-нибудь произойдёт так скоро. Хотя он, разумеется, был виноват во всём сам. Он — и его необдуманные действия. Следовало постучаться. Определённо. Просто Ричард спешил — он уже опаздывал на тренировку, — а Рид, вернувшийся с работы, вновь учинил в ванной потоп локальных масштабов. По всей видимости, необходимость протирать за собой воду после принятия душа давалась ему сложнее мытья посуды. Теория об аллергии крепла изо дня в день. Ричард, поскользнувшийся на луже и промочивший насквозь чистые белые носки, не был заинтересован в выяснении причин её возникновения. Риду стоило прибрать после себя — вот и всё, что он хотел обговорить. О чём он собирался напомнить. Дверь в гостевую спальню была приоткрыта. Вот почему он этого не сделал. Не дождался, когда Гэвин отзовётся из-за неё разрешением войти. Решил, что это уже некое приглашение, свидетельство готовности к диалогу. И что чужим личным пространством можно и поступиться, если его правила по-прежнему не соблюдаются в его собственном доме. — Послушай, — начал он, толкнув эту проклятую дверь, — я же просил тебя не устраивать барда… И запнулся, растерянный, изумлённый. Застигнутый врасплох. Рид был в комнате — вполне ожидаемо. Лежал в кровати — это тоже можно было предположить. Ричард только… Ричард только не думал, что тот будет заниматься этим. Не удосужившись даже запереть дверь, предупредить, повесить чёртову табличку. Будто он хотел, чтобы его увидели. Мысль об этом была взволнованной и безумной. Почти как крошечный шажок навстречу, который Ричард зачем-то совершил. По инерции, должно быть, на голых рефлексах: тело соображало медленнее рассудка. Его проклятое обезумевшее тело. Потревоженный звуком его голоса Рид оторвал голову от подушки, открыл глаза и уставился на Ричарда в упор. Его грудь часто вздымалась, на светло-серой футболке проступило мокрое пятно, под тонкой тканью чётко обрисовались твёрдые соски. Сбоку от него было сбито в небрежный ком одеяло. Из-за ракурса Ричард не видел всей картины, но ленивые движения чужой руки, не прекратившиеся даже с его вторжением, не оставляли никаких сомнений касательно того, как именно Гэвин Рид проводил свой вечер. Достаточно плодотворно. О, дьявол. — А, Ричи, — хрипло сказал тот. И развязно ухмыльнулся. — Мамочка не учила тебя стучаться, прежде чем войти? Он не выглядел ни смущённым, ни пристыженным. Напротив — в потемневших глазах плясали бесы. Целый маленький ад. Ричард сухо сглотнул — горло драло, как наждачной бумагой. Попытался что-то из себя выдавить, что-нибудь сказать или хотя бы отвернуться, но взгляд против его собственной воли прошествовал туда, где продолжала работать чужая ладонь. Со своего места он видел немногое: лишь краешек поджарого бедра, наверняка покрытого тёмными волосками, и то, как при каждом движении прорисовывалась под кожей плечелучевая мышца, как её контуры становились чётче, как увеличивалась амплитуда. У Рида были сильные руки. И он наверняка был мокрым, твёрдым и бесстыдным — там. Разгорячённым. Чувствительным. Жаждущим. Ричард мог бы проверить. Мог бы прикоснуться. Мог бы заменить его пальцы своими, измучить его, заставить скулить, ёрзать и хныкать, выпрашивая ещё. Заставить кончить ему в кулак, в конце-то концов. Мог бы позволить это им обоим — хотя бы раз. Один маленький раз, после которого — больше никогда и ни за что. Только чтобы не думать. Только чтобы не прокручивать в голове сценарии того, как Гэвин ведёт себя, когда возбуждён. Не предугадывать его реакции и изменения тональности его голоса. Перестать. Это. Представлять. — Хочешь присоединиться? — спросил Рид, облизнув искусанные губы, и Ричард опомнился. Щёки обожгло смутным жаром: проклятье, он не краснел целую вечность, зачем было начинать теперь? К чему вообще было всё это? — Хочу, чтобы ты привёл ванную в порядок, когда закончишь, — сдержанно ответил он, совладав с нелепым порывом приблизиться к кровати. И опуститься коленом на матрас, и нависнуть сверху, и собрать загнанное дыхание с искусанных губ, и… Приди в себя, Стерн. — Поможешь… закончить побыстрее? — Рид издал звук, с равной долей вероятности способный быть как стоном, так и смешком. Или чем-то между. — Кажется, ты неплохо справляешься в одиночку, — процедил Ричард, часто и неглубоко дыша: ему казалось, что он даже отсюда может учуять запах чужого возбуждения, геля для душа, сигарет и пота. Гремучую и опасную смесь. Пора было уходить: пока он ещё себя контролировал. — Ну же, Ричи, — Рид не отрывал цепкого взгляда от его напряжённого лица, — я же видел, как ты вчера на меня пялился. Как ты трахал меня глазами. Не в первый, знаешь ли, раз, так, может, перестанешь корчить из себя целомудренную девицу? Раньше, чем Ричард нашёлся бы со словами, он вкрадчиво добавил: — Мы можем помочь друг другу. Не говори, что это не приходило в голову и тебе. А потом поднёс к губам руку, которая прежде была на его члене, и сплюнул себе на ладонь. Они скользнули по шее, по груди, по животу, эти сдобренные слюной пальцы, наверняка мозолистые, и грубые, и нетерпеливые. Это было уже слишком. Честное слово, чересчур. — Ты полный кретин, — глухо проговорил Ричард сквозь зубы, вцепившись в дверную ручку, как в спасательный круг. И покинул комнату, надеясь, что его поспешное отступление не слишком похоже на позорное бегство. Рид, и не подумавший остановиться, дрожаще и ломано рассмеялся ему вслед. Этот смех звенел в его ушах даже тогда, когда Ричард заезжал на стоянку спортзала. Тренировка обещала оказаться выматывающей.

***

Когда он вернулся, отведя душу и выпустив пар, Рид уже разобрался с потопом в ванной. Ричард также был бы чрезвычайно признателен, избавь тот его от увиденной сцены, никак не желающей покинуть его голову: ноющих мышц оказалось недостаточно для того, чтобы о ней забыть. Чтобы перестать воскрешать её в памяти снова, и снова, и снова. Дело пахло жареным. Это стоило обсудить. Обозначить границы. В какие бы игры ни играл Гэвин, Ричард не намеревался становиться его напарником по полю. — Объяснишься? — вкрадчиво осведомился он, отыскав Рида на кухне — своего рода дежавю. Тот подавился молоком, которое цедил прямо из бутылки, стоя перед распахнутой дверью холодильника. — В смысле? — откашлявшись, уточнил он. Над его верхней губой остались молочные усы. Было бы исключительно неуместно счесть это чем-то трогательным. С появлением Гэвина Рида в его жизни становилось всё больше неуместного и несвоевременного. Ричард скрестил руки на груди, призывая себя к самоконтролю: — Ты знаешь. Рид лукаво прищурился: — Понятия не имею, о чём ты. У него неплохо получалось строить невинное выражение лица — то есть получилось бы, если бы он хоть на мгновение перестал ухмыляться. Так, будто видел Ричарда насквозь. — Не валяй дурака, — отрезал Ричард, и Рид дурашливо поклонился: — Эй, это мой коронный приём! Ричард закатил глаза. С этим паяцем просто невозможно было разговаривать серьёзно. — Закрой холодильник, — сказал он, когда лампочка начала мигать. Рид запихнул больше непригодное для использования кем-либо, кроме него самого, молоко обратно и захлопнул дверцу — с несколько большей силой, чем требовалось. — Ну, доволен? — с вызовом спросил он. Во взгляде, обжёгшем Ричарду губы, этого вызова не наблюдалось. Проклятый Гэвин Рид и не думал скрывать своих намерений и желаний. В отличие от него. Откуда в нём было столько смелости и азарта? — Не совсем, — Ричард с силой сжал переносицу двумя пальцами. У него начинала болеть голова. — Но буду вполне удовлетворён, если ты пообещаешь запирать дверь своей комнаты, когда ты… занят чем-то личным. Вместо того, чтобы смутиться, Рид усмехнулся: — Но ты же сам вошёл без стука. Он выглядел безмятежным, выглядел спокойным, выглядел так, будто всё шло по плану, и Ричарду это очень не понравилось. Что, в конце концов, здесь творилось? Что ты задумал, детектив? — Да, — сквозь зубы ответил он, — и я приношу тебе свои извинения за вторжение, однако мне хотелось бы… — Извинения? — перебил его Рид, взгляд которого сделался снисходительным. Он издал странный звук, и Ричард не сразу понял, что это был смешок. — Изви-мать-их-нения? — Я повёл себя некрасиво, — пробормотал Ричард, отчего-то избегая смотреть ему в лицо — особенно в зону искривлённого в ухмылке рта, который он помнил влажным и припухшим. — Нарушил твоё личное пространство. Этого больше не повторится. Рид расхохотался. Серьёзно? Ричард посыпал голову пеплом, а Гэвин Рид находил это смешным? Да. Он действительно казался позабавленным. Словно бы услышал что-то очень глупое. — Блядство, ты ведь умный мужик, Стерн, — в чужих интонациях звенела издёвка и что-то ещё — что-то почти преступное. — Так хули ты такой тупой-то? — Прости? — Ричард растерянно моргнул. — Прощаю, — буркнул Рид. И приблизился вплотную к нему. Ричард дёрнулся, а Рид осклабился. Положил руку ему на плечо — ладонь ощущалась горячей и твёрдой даже через ткань. Как все котлы в Преисподней. — С раковиной, кстати, всё заебись, — произнёс Рид, зачем-то понизив голос до интимного шёпота. Его бесстыжие глаза смеялись. — Сифон я прочистил. Скажи, если засорится снова — я профессионально разбираюсь со стояками. Ричард поперхнулся. Рид похлопал его по плечу и прошёл мимо с выражением мрачного торжества, не сулящим Ричарду ничего хорошего. Что-то подсказывало ему, что это было только началом.