Временно

Сон, как назло, не шёл. Усталость и опустошение сменились неясной нервозностью. Дело было, разумеется, вовсе не в озвученных Ридом новостях — Ричарду стоило держать в уме, что на выходных тот планировал посмотреть квартиры. Неудивительно, что на этот раз поиски увенчались успехом: в Детройте хватало вариантов жилья. Без трупных пятен, запаха кошачьей мочи и даже без тараканов. Ничего, чего он не мог бы предвидеть. И потом, Гэвин и без того задержался на его территории. С лишними пятью днями выходило практически три суммарных недели его пребывания здесь — куда больше, чем предполагалось изначально. Не так давно Ричард судорожно считал оставшиеся до заветного одиночества часы, и каждый день в компании Рида казался ему испытанием на выносливость. Маленькой небесной карой, возмездием за грехи прошлых жизней. Почему же теперь этих дней вдруг стало так мало? Неужели он в самом деле собирался из-за этого переживать? Полагалось радоваться: навязанный ему квартирант вот-вот должен был освободить пространство, и Ричард, безусловно, ждал этого с нетерпением. Не так ли? Но почему, чёрт побери, именно сейчас? Ричард вздохнул и сбросил с себя одеяло. В одном Гэвин был прав: у них почти не осталось времени. И если прежде Ричард воспринял бы это как положительный сигнал, как знак того, что его борьба с собой вот-вот будет завершена, то теперь, когда он наконец проиграл в ней, каждая потраченная впустую минута казалась бессмысленной. Не было ничего плохого в том, чтобы позволить себе немного больше, раз уж вскоре всё это завершилось бы, правда? Их с детективом Ридом влияние друг на друга очевидно являлось разрушительным. Как минимум для его, Ричарда, здравомыслия. Он непременно ещё пожалел бы об этом. Сейчас, пока он бесшумно ступал по тёмному коридору, это не было чем-то важным. Гэвин уже лёг. Ричарда это не удивило — во втором часу ночи порядочные детективы, которым предстояло подняться в шесть утра, спали без задних ног. Порядочным, впрочем, Рид не был. Ни по одной из существующих шкал. Стоило ли его будить?.. Ричард решил, что просто проверит. Убедится, что Гэвин, в отличие от него, не страдает особенно неприятной формой бессонницы. Заглянет в чужую спальню и сразу же покинет её, если его догадки окажутся ошибочными. В конце концов, он никогда не отличался чрезмерной эгоистичностью. Пусть речь и шла о каких-то ста восемнадцати часах тридцати пяти минутах до Дня Икс. Было совершенно не обязательно вести этот мысленный подсчёт. Дверь даже не скрипнула: сегодня Вселенная была на его стороне. А может, Ричард просто слишком хорошо знал свою квартиру, каждую её тайну и каждую особенность. Знал её одинокие углы, с недавних пор начавшие казаться ему непривычными. Зрение адаптировалось к темноте за считанные минуты — маленький бонус привычки возвращаться домой далеко за полночь. Гэвин лежал на животе, растянувшись по диагонали: нелепая и исключительно трогательная картина. Сбившееся одеяло валялось где-то у него в ногах. Ричард мельком подумал о том, что спать с Ридом в одной постели, должно быть, было тем ещё испытанием. Затем его взгляд остановился на чужой голой спине, и он, сглотнув, сделал крошечный шаг вперёд. Ещё не поздно было уйти. Прикрыть дверь и дать Гэвину выспаться. Вернуться к себе, к успевшим остыть простыням, не смятым из-за беспокойной возни. Ричард уговаривал себя сделать это на протяжении всего пути до кровати. А потом присел на её краешек, в считанных дюймах от чужого бедра. И протянул руку. Если поразмыслить, он ещё не касался Гэвина так. Их предыдущие тактильные контакты сводились либо к неловким попыткам поддержать, либо к чему-то торопливому и жадному, нетерпеливому, злому. Они не включали в себя этого вдумчивого изучения чужого тела, дюйм за дюймом, движение за движением. Рид даже не пошевелился, когда Ричард опустил ладонь на его затылок. Он уже знал, каковы на ощупь эти короткие волоски: ершистые, немного колкие, выскальзывающие из кулака. Сейчас они казались мягче. Ричард подался вперёд. От Рида пахло его шампунем. Ненавязчиво и приятно, на самой периферии обоняния. Извечный отголосок сигаретного дыма, должно быть, впитавшегося Гэвину под кожу, странным образом гармонировал с ореховыми нотками ароматической отдушки. Он скользнул пальцами ниже, к крепкой шее, туда, где Рид, по его воспоминаниям, был горячим и чуть солоноватым, податливым и упругим. Гэвин шумно вздохнул и пошевелился во сне; Ричард отдёрнул руку. Он возобновил исследование, лишь когда чужое дыхание снова выровнялось. Рид был просто очарователен, когда спал зубами к стенке. Но этого было мало. Хотелось одновременно разбудить его и дать отдохнуть. Иррациональная, противоречащая самой себе смесь желаний. Ричард прошёлся беглой лаской по чужой спине, повторив сперва разлёт лопаток — под левой был выпуклый рубец, подозрительно напоминающий след от ножевого ранения, — а после линию позвонков. Добрался до поясницы: здесь кожа была значительно горячее, над кромкой боксеров ощущались две симметричные ямки сагиттальных углублений. Ричард подумал о том, как славно было бы вдавливать в них подушечки указательных пальцев, пока Гэвин двигался бы на нём, податливый и взмокший, как он вёл бы бёдрами по кругу, как упирался бы ладонями в его грудь, и ему стоило усилий сдержать судорожный вздох. Риду пошла бы эта поза — откровенная и непристойная, как и всё, что вылетало из этого грязного рта. Возможно, Ричард даже находил это возбуждающим. Возможно, мне также пора опомниться. Путь его руки оборвался на резинке боксеров. Это было уже чересчур. Он и без того зашёл слишком далеко. Что, в конце концов, он здесь вытворял? И разве Гэвин пришёл бы в восторг, узнав, что Ричард торчал тут посреди ночи, наглаживая его спину? Впрочем, ты, вероятно, рассердился бы, что я не разбудил тебя, детектив. Мысль оказалась забавной, но раньше, чем Ричард успел определиться со своими дальнейшими действиями, Гэвин вдруг отчётливо прошептал: — Зассал, Ричи? И голос у него был ни капельки не сонный. Как давно он?.. Ричард растерянно замер, и Рид перевернулся под его рукой: в темноте блеснули шалые глаза. — Ты не спишь, — пробормотал Ричард, как будто теперь это было не очевидно. Он хотел убрать руку, но Гэвин схватил его за запястье, направил — к своим бёдрам, к паху, туда, где уже было твёрдо и немного влажно. Ему хватило каких-то невинных прикосновений. Если, разумеется, в том, как Ричард его трогал, было хоть что-то невинное. — Я надеялся, что ты притащишь сюда свою вечно сомневающуюся задницу, — насмешливо ответил Рид. Ричард прикусил губу: чужая прямолинейность была практически вызывающей. Такой же откровенной, как дёрнувшийся под его сжавшимися пальцами член. Гэвин издал изумительный крошечный звук, похожий на стон, толкнулся навстречу и прохрипел: — Так ты соизволишь продолжить, или мне нужно и дальше изображать хладный труп для того, чтобы тебе захотелось меня потрогать? Хладному трупу пульсирующая плоть под его ладонью принадлежать не могла по определению. Он задержал дыхание. Могло ли то, на что Рид намекал, всё испортить? Очень может быть. Собирался ли он от этого отказываться? Ещё чего. Ричард облизнул сухие губы и, опершись коленом на матрас, плавно накрыл тело Гэвина своим. Навис над ним, склонился, приник грудью к груди. Мгновенно сориентировавшийся Рид притянул его к себе за шею, сжал бёдра коленями. Он ощущался жёстким и горячим, но, когда Ричард на пробу тронул губами чётко обозначившуюся яремную вену, когда повторил её языком, тот шумно вздохнул и запрокинул голову, подставившись под ласку. Изумительная чувственность, помноженная на крепкие мышцы. Идеальный баланс. Ричард вклинил ладонь между его поясницей и матрасом, теперь опираясь лишь на одну руку. Чужая кожа оказалась почти обжигающей, а изменившийся прогиб в спине вынудил Рида прижаться к нему бёдрами откровеннее и теснее, до судорожного вздоха, смешавшегося на их столкнувшихся губах. Первое движение — прямо вот так, через одежду, пусть даже тонкая ткань боксеров не слишком смазывала ощущения — должно было выйти медленным, плавным, пробным, но Рид обвил его ногами, упёрся пяткой в поясницу, подгоняя, и Ричард, сорвавшийся с просчитанной амплитуды, проехался по его члену своим резче, больнее и откровеннее, чем собирался. До глухого стона, который Рид — бесстыдный влажный язык — слизал с его губ. Гэвин умел целоваться. Чёрт возьми, он целовался именно так, как Ричард любил: грязно и жадно, мокро и глубоко, кусаясь и отвоёвывая инициативу; до нехватки кислорода, до жжения в груди, до тяжести в животе. До той грани, за которой Ричард переставал себя контролировать. Он вмял Рида в матрас с такой силой, что тот едва не приложился головой об изголовье кровати, втиснулся, вжался, вклинился, прихватил зубами кожу на чужом горле, нырнул ладонью в боксеры, неудобно вывернув руку в запястье, скользнул двумя пальцами по ложбинке; Гэвин — жарче целого ада там — глухо ругнулся, Ричард чуть отстранился, потревоженный его возможным дискомфортом, и его сразу же притянули обратно с раздражённым: — Только, б-блядь, попробуй остановиться на этом. Его смешок затерялся в новом торопливом поцелуе, в рваном толчке, который Рид активно поддержал, подмахнув бёдрами, в судорожном движении чужих пальцев, дёрнувших его нижнее бельё вниз, прошедшихся по пояснице, жадно стиснувших ягодицу. В очередном влажном соприкосновении: Гэвин тёк, смазка пропитывала боксеры, и это… Ох, это могло напрочь лишить его здравомыслия. Едва не лишило — когда Рид жалобно всхлипнул и прогнулся в спине до хруста, притираясь к его стояку своим. Ричард поймал его дрожащие губы. — Гэвин, — вышло почти мурлычуще: это имя было создано для того, чтобы произносить его вот так, бархатно и хрипло. — Скажи мне. Чего ты хочешь? Рид уставился на него беспомощно, и Ричард вкрадчиво добавил, чуть отстранившись и приспустив его боксеры с одного бедра, так, чтобы из-под резинки показалась мокрая головка: — Что мне сделать, чтобы тебе понравилось? Гэвин сипло рассмеялся, и это был смешок, преступно похожий на всхлип. — А это… не очевидно? — он крупно вздрогнул, когда Ричард умостил большой палец на головке, размазывая по ней выступившую каплю. Палец скользнул ниже, и Гэвина передёрнуло. — Бля-а, Ричи. Просто… трахни меня уже, т-твою-то мать. Ему шёл этот исступленный горячечный шёпот. Наверняка его щёки сейчас просто пылали. Ричард хотел бы повторить это — всё это — при дневном свете, чтобы увидеть каждую маленькую подробность, каждую крошечную деталь. Но сейчас он… запнулся. Дьявол, у него ведь даже не было смазки. И он не планировал… — Погоди, — прошептал Ричард, задохнувшись и убрав руку с его раскалённой кожи. Ох, чёрт, чёрт, чёрт. — Постой, ты, наверное, не… — Не готов? — сквозь зубы переспросил Рид, с силой притягивая его обратно к себе. Ричард слепо ткнулся губами в колючую щёку: она действительно горела. — Да я со второго дня пребывания в твоей хате шляюсь со смазанной жопой просто на всякий случай, ебучий ты торм… Ричард судорожно выдохнул и заткнул его поцелуем. В ожесточённом столкновении их зубов и языков потерялась торопливая возня: кажется, они отрывались друг от друга, чтобы избавиться от белья, но эти короткие секунды смазывались и стирались, когда они приникали друг к другу обратно. Мешающееся одеяло улетело на свободную половину кровати, сбившаяся простынь путалась под ногами; было жарко, и душно, и мало, до безумия, до помешательства мало — Гэвина. Господи, каким же он был отзывчивым. И порывистым, и нетерпеливым — когда Ричард вновь лёг на него, на этот раз голой кожей к голой коже, Рид, притёршийся к нему всем своим распалённым телом, отрывисто приказал: — Давай. — Ты уверен? — усомнился Ричард — он не был уверен в том, что Гэвин подготовил себя в достаточной степени. Тот ухмыльнулся ему в губы и развёл колени шире, раскрылся, подставился. Ричард, подавившись вдохом, скользнул кончиками пальцев по внутренней стороне бедра — Гэвин был здесь шёлковым и чувствительным, немного потным и очень, очень горячим. Влажным. Он принял сразу два пальца — легко, практически без сопротивления упругих мышц, с одним только глухим ругательством. Туго сжал стенками, бесстыдно вильнул бёдрами. Ричард погладил его внутри, втолкнул третий палец, согнул фаланги, и Гэвин всхлипнул ему в губы. Его лоб и виски были мокрыми, грудь ходила ходуном. Буквальное определение чувственности. — Ви…дишь? — теперь Гэвин мог только хрипеть. — Есть ещё… ёбаные… сомнения? Ёбаных сомнений больше не было. Когда Ричард вытащил из него пальцы, Гэвин потерянно хныкнул — и сразу же обвил его поясницу ногами, щекотно вздрогнув, стоило Ричарду, помогая себе рукой, приставить ко входу налившуюся кровью головку. Господи Боже правый. На этот раз сопротивление оказалось значительно более ощутимым: даже растянутые мышцы неохотно поддавались проникновению. Ричард сжал зубы, сдерживая себя, упёрся лбом в чужое каменное плечо, Гэвин заскулил, шевельнулся, Ричарду подумалось, что он пытается уйти от неприятных ощущений, но Рид — чёртов безумец — подтолкнул его пятками, вынудил толкнуться глубже и резче, за одно слитное движение войдя наполовину, а затем поймал за волосы и вгрызся в его губы, и в этом болезненном поцелуе потерялся лихорадочный стон, принадлежащий кому-то из них. Ричард замер, комкая в кулаке простыню. Гэвин, отвернувший от него голову, всё ещё обнимал его коленями, обнимал всем телом, обнимал изнутри, узкий и пульсирующий, изумительно, головокружительно тесный. И дрожал. Безостановочно дрожал. Ричард ощущал это каждым дюймом, которым соприкасался с его потным разгорячённым телом. — Ты как? — глухо спросил он, вжимаясь носом в чужой мокрый висок. Приходилось заставлять себя думать о работе — о миссис Гарднер, например, — чтобы не сорваться и не начать вколачиваться в это шёлковое нутро. Чтобы не кончить, едва успев начать. — Я охуенно, — сдавленно ответил Рид, весь — сорванное к чертям дыхание. Его пальцы скользнули по плечам Ричарда, короткие ногти впились в кожу. — Давай, м-мать твою… двигайся, Р-ричи. Миссис Гарднер оказалась бессильна. Ричард ругнулся сквозь зубы, подхватил Гэвина под бёдра, корректируя угол проникновения, и на пробу толкнулся чуть глубже — готовый притормозить, если этого окажется чересчур. Чересчур было в совершенно ином смысле: мир вокруг поплыл. Одна из ладоней Гэвина сорвалась с его плеча, сжала предплечье, чувствительно и больно, вероятно, до синяка: выбранный угол оказался верным. Ричард отомстил ему новым движением бёдер и размашистым росчерком засоса возле правого соска, Гэвин сдавленно охнул, сжался на члене сильнее, до звёздочек перед глазами, нетерпеливо повёл бёдрами — и это было приглашением, не нуждающимся в словах. Проклятье, Гэвин. Ты чёртово безумие. Это было лучшее безумие в мире — втолкнуться на всю длину в податливое жаркое тело, найти губами губы, переплести пальцы: чужие ощутимо дрожали. Сорваться окончательно. Ричарду пришлось ухватиться за изголовье кровати свободной рукой, чтобы удержать равновесие на ходящем ходуном матрасе: тот не был рассчитан на жадный, торопливый, стремительный ритм проникновений, или на то, как распластавшийся под ним Рид вскидывал бёдра и подмахивал, или на то, как он всхлипывал и скулил, рычал и хрипел, стонал и практически кричал в становящиеся всё более рваными поцелуи. Господи, он будто был создан для этого. Создан для его члена. Создан для того, чтобы раскрываться под его напором, позволяя толкаться глубже и глубже, до пошловатых звуков шлепков; для того, чтобы вылизывать его рот изнутри, мокро и бесстыдно, с животной жаждой; для того, чтобы царапать его плечи и спину, сжимать его пальцы, стискивать его в себе, пульсировать, тереться твёрдым членом о его живот, продолжая отчаянно течь, выпрашивать ещё, чертыхаться, давиться смятыми мольбами, больше похожими на ругательства, скользить по его бёдрам потными коленями, принимать его на полную и отдаваться так, словно от этого зависела его жизнь… …и чтобы взвыть, сжав его тугими мышцами и заляпав их обоих спермой. Это было слишком — больно, и сладко, и тесно, и горячо — для того, чтобы Ричард сумел продержаться ещё хотя бы одну секунду. Он толкнулся в последний раз, торопливо и безжалостно, и кончил внутрь, в напряжённо подрагивающее тело. В эту изумительную тесную глубину. Под веками расплывались цветные пятна, в груди жгло, а в паху, напротив, удовлетворённо тянуло. Пальцы соскользнули с изголовья, в последний момент Ричард успел опереться на локоть, чтобы не обрушиться на Гэвина сверху всем своим весом: застыл вот так, по-прежнему оставаясь в нём, с ещё не отзвучавшим призраком стона на губах. Рид прижал его к себе за шею, поцелуя не вышло — им обоим катастрофически не хватало кислорода, — и получилось только столкнуться лбами, тяжело и прерывисто дыша. — П-пиздец, — ломано выговорил Гэвин целую вечность спустя. Его всё ещё потряхивало. — Завтра… то есть уже сегодня… мне придётся, с-сука… работать стоя. Ричард пошевелился. Выскользнул из Рида, горячего и мокрого внутри, полного его семени. Они оба вздрогнули, когда вслед за его движением по внутренней стороне бедра Гэвина потянулась тёплая вязкая струйка. Боже. — Извини, — прошептал Ричард, не зная толком, за что именно просит прощения: за то, что кончил внутрь; за то, что не смог даже вспомнить о существовании презервативов; или за то, что Гэвину предстоял теперь на редкость неприятный рабочий день. — Ой, да заткнись ты, — поморщился тот, отпихивая его от себя. Ричард послушно опустился на подушку — и дёрнулся, когда Рид устроился на нём, прижавшись небритой щекой к его плечу. Чужая ладонь неторопливо размазала по его животу подсыхающую сперму. — Просто закрой нахрен рот и не порть лучший трах в моей жизни. — Лучший в твоей жизни? — Ричард хрипло рассмеялся, прижав его к себе; вышло автоматически, на голых рефлексах, хотя он считал, что давно уже отвык от подобных моментов после секса. — Повторить для внезапно оглохших? — Рид привычно ершился, но на ощупь был удивительно мягким — и мокрым, и дрожащим, и всё ещё горячим. Ричард погладил его по потной спине и пробормотал: — Нам нужно помыться. А ещё — ему лично — следовало уйти к себе, но Ричард малодушно медлил. — В пизду, — сонно откликнулся Гэвин, забросивший ногу на его бедро. Похоже, он не испытывал в этой связи ни малейших неудобств. — Утром… если разлепимся… займёмся… этим. Ричард не стал напоминать ему о том, что Рид нуждался в душе больше, чем он сам: может, потому, что мысль о том, что так его сперма, его запах, его удовольствие остались бы в Гэвине ещё на несколько часов, оказалась куда более приятной, чем Ричард предполагал. — Ладно, — покладисто согласился он, набрасывая на них одеяло. И добавил много позже, когда дыхание Рида уже выровнялось: — В моей тоже. Призрак Зака истончался и бледнел до тех пор, пока не пропал из его памяти окончательно. В свою спальню этой ночью Ричард так и не вернулся.