Veni, vidi...

Ню Скорпиона CD («Дверной проем»)

      Валя дожидался меня на улице у открытых настежь стеклянных дверей гостиницы. На нём была пыльно-розовая рубашка, светлые льняные брюки и бежевые летние туфли с чуть загнутыми носами. Какой же элегантный... Когда дверь кара взлетела вверх, щеголь подошёл и подал мне руку. Я подхватила букет гвоздик, оперлась на его ладонь и подумала, что в молодости не оценила бы подобный галантный жест и вылезла бы из машины сама, но теперь всë было иначе, а, может, мне просто была нужна для этого именно его рука.       — Я так рад тебя видеть, — его глаза буквально источали эту самую радость, я поняла, что краснею, и поднесла к лицу цветы. — Понравились?       — Очень, — тихо ответила я и ещё раз вдохнула свежий чуть горьковатый аромат.       Машина отъехала на парковку, скучающий портье у входа не обращал на нас никакого внимания и Валя притянул меня к себе и поцеловал в губы.       — Ты не возражаешь, если мы сначала поднимемся в номер?       Я была готова подняться с ним хоть в номер, хоть на Джомолунгму. Спуститься в Инферно в его компании я бы тоже, наверное, не отказалась.       Мы вошли в почти безлюдное лобби, застеленное коврами и заставленное велюровыми диванами, и направились к лифтам. Кабины не торопились, мы, зайдя за колонну, решили повторить поцелуй и Валина рука скользнула вниз от моей талии и остановилась на моей попе как раз в тот момент, когда приятный женский голос после мелодичного сигнала проговорил «Этаж 1». В открывшихся дверях лифта стоял Ромка. Черт, я совсем забыла, что он тоже остановился в «Метрополе»... Я попробовала спрятаться за колонной, но он сразу меня заметил, подошел к нам, громко поздоровался, а потом смерил Валю оценивающим взглядом и обратился ко мне:       — Meine Aschenputtel, куда же ты сбежала с нашего развесёлого бала?       — На работу, Ром, — ответила я.       Он округлил глаза:       — Ты что, начала подрабатывать в этой гостинице... проституткой?       Слово «проститутка» он произнёс так громко, что ковры и диваны не смогли его сразу поглотить, и какой-то мужчина, сидевший у окна с ноутбуком, обернулся в нашу сторону.       Что сейчас подумает Валя? И как я буду объяснять ему весь этот трэш? Это мой бывший, с которым мы собирались переспать, но он оказался импотентом и мне пришлось в два часа ночи идти в аптеку за силденафилом, потом здесь на ресепшене меня приняли за проститутку, он спустился за мной в лобби, а по пути в его номер мы обсуждали, чем я от гостиничных проституток отличаюсь? А потом мы оказались с ним вместе на говоровской яхте, где террористы тоже обзывали меня проституткой, и теперь он решил, что я решила сменить профессию?       Я почувствовала, что снова краснею, и прижала к груди букет, словно оказалась голой, а он был единственной вещью, которой я могла прикрыться.       — А это что, твой клиент? — громко продолжил Ромка, кивая в сторону моего спутника.       — Я её муж, — неожиданно резко ответил Валя и закрыл меня собой.       — И вы... с ней так и не развелись? — удивлённо спросил Ромка.       — И я — сейчас набью тебе морду, если ты от неё не отстанешь, — Валя так реалистично изобразил в воздухе боковой удар правой в челюсть, что Ромка рефлекторно дёрнул головой, попятился в сторону аквариума, а потом перешёл на рысь и, сверкая лысиной, выскочил из лобби на улицу.       Я скользнула взглядом по прозрачному контейнеру, в котором плавали обитатели вод Балтики — по внутренней стороне покрытой илистыми отложениями стенки медленно ползла улитка-чистильщица, а за ней возвышалась горка дрейссéн. А ведь стеклянные губки тоже чистильщики... А на мелководье в районе Бьëркезунда располагаются фермы «Великого моллюска», где выращивают мидий, которым необходима чистая вода. Совпадение?       — Клоун какой-то. И не стыдно же так мелко мстить тебе за то, что ты выбрала не его, — мрачно сказал Валя, качая головой, когда двери лифта скрыли от нас диваны, ковры и аквариум. — Давай подержу цветы.       Я отдала ему букет, а кабина беззвучно устремилась вверх.       — Знаешь, на долю секунды я подумала, что ты поверишь ему и станешь требовать от меня объяснений, — сказала я.       — Я уже не мальчик. Разбираюсь в людях, — он провел тыльной стороной пальцев по моей щеке. — Не бойся.       У меня в груди как будто разлили кувшин тёплого молока, я сделала шаг к Вале и стала целовать его в гладко выбритый подбородок и скулы, от которых доносилась свежая сладковатая нота его джомалоновского одеколона с гранатом. Он сунул букет подмышку, обхватил меня за талию и крепче прижал к себе — моя грудь тут же отозвалась затвердеванием сосков.       — Я хочу застрять с тобой в лифте... — мечтательно сказал Валя.       — Зачем нам лифт, милый? У нас есть целый гостиничный номер, — возразила я, а лифт, издав обиженное треньканье, остановился.       Этаж 45.       Мы прошли по застеленному ковром коридору к самой дальней двери с номером 36, где Валя отдал мне букет, провел картой по магнитному замку, а, когда деревянная преграда отъехала в сторону, внезапно подхватил меня на руки и перенёс через порог.       — Вот... — сказал он, осторожно опуская меня на паркетный пол в центре просторного холла. — Мое временное пристанище.       Номер представлял собой огромные апартаменты в скандинавском стиле, где, в отличие от вычурного интерьера Ромкиного люкса, преобладали простые геометрические формы и натуральные оттенки. Везде царили чистота и порядок. И если первая скорее всего была заслугой гостиничного персонала, то к поддержанию последнего должен был прикладывать руку и сам постоялец.       Валя провёл меня по всей «квартире», включая ванную и гардеробную. Закончилась наша экскурсия в уютной спальне с небольшой высокой кроватью. Спать на такой вдвоём точно будет тесно... С другой стороны, не факт, что он предложит мне остаться здесь на ночь, поэтому беспокоиться пока смысла нет.       — Классные апарты. Просторные, но уютные, — сказала я.       — Здесь ещё есть балкон. Ну, или что-то вроде мини-оранжереи, — Валя отдернул белую многослойную тюль и открыл дверь, за которой обнаружилось застекленное пространство площадью примерно четыре на два квадрата. Противоположная стеклянная стена была задрапирована занавесками из тонкой светопроницаемой ткани и заставлена кадками с плодоносящими лимонами и горшками с геранью, а рядом с дверью стоял стеклянный столик и два кресла из плетеного ротанга.       Я приблизилась к кадкам с лимонами и лишь в этот момент вспомнила, что я на 45 этаже. Внизу в могучих объятьях сизой Невы лежали Васильевский остров, Заячий остров со сверкающим в лучах вечернего солнца шпилем Петропавловской крепости, где держали в заточении Артëма, и Петроградка. У меня перехватило дыхание — так же, как всякий раз перехватывало на вершине Белой башни у нас в Выборгском замке. На колоннах на стрелке Васильевского уже включили иллюминацию, а строительные леса в том месте, где вскоре должна была появиться трибуна для наблюдения за наводнением, выглядели словно детский конструктор, с которым когда-то так любила играть Маша. Голова у меня совсем закружилась.       — Боишься высоты? — Валя подошел и взял меня за руку.       Я кивнула, он поднёс мою руку к своим губам и предложил вернуться в спальню.       — А вот так... — начал он и приложил мою ладонь к ширинке своих брюк, когда мы снова оказались возле кровати. — Я сегодня ходил весь рабочий день, когда вспоминал о тебе. А вспоминал я часто. И чувствовал себя озабоченным подростком, а не мужиком за пятьдесят, — добавил он с улыбкой.       — Мой рабочий день прошёл в похожем состоянии, — улыбнулась я в ответ.       — Тогда предлагаю сначала снять напряжение, а потом уже идти ужинать.       — Могу сделать тебе минет, — сказала я, не убирая руки́ с его приятно вздыбленной ширинки.       — А... как насчёт того, чтобы получить удовольствие вместе? — предложил он и я с готовностью согласилась. — Тогда раздевайся и ложись на кровать.       Я быстро разулась, скинула пиджак, расстегнула ремень, сняла джинсы и носки и забралась на кровать. Валя, как и ночью, разделся полностью, и достал из тумбочки серебристый конвертик.       — Да снимай ты и футболку тоже, — сказал он. — Или тебя заводит, когда ты наполовину одета?       — Нет. Я просто комплексую по поводу размера груди.       — Сумасшедшая. Кто вбил тебе в голову эту глупость?       — Социум со своими стандартами красоты, — ответила я, расстегивая пуговицы на вороте.       — На хуй этот социум с его стандартами, — он наклонился над кроватью, резким движением снял с меня футболку и бросил её на пол.       — Обожаю решительных мужчин, — выдохнула я и откинулась на матрас.       — Обожаю женщин с компактной грудью и небритым лобком, — сказал он, стягивая с меня уже успевшие намокнуть трусы и отправляя их вслед за футболкой.       Он тоже залез на кровать, сел у меня в ногах и попросил, чтобы я шире развела бёдра. Его пальцы погрузились в мои рыжие заросли, быстро нащупали там чувствительную точку и принялись тереть её, разжигая огонь желания ещё сильнее. Почти доведя меня до оргазмического пика, он остановился, быстро вскрыл упаковку с презервативом и натянул резинку на свой напряжённый член, которому даже не потребовалась дополнительная стимуляция. Подложив мне под попу подушку, он встал на матрас коленями, закинул мою левую ногу себе на грудь и возобновил ласки клитора пальцами, а затем медленно вошёл в меня и через мгновение мы вместе взошли на эротическую Джомолунгму. И там, на самом пике, мне показалось, что я уже сливаюсь с предвечным светом Будды.       — Как же это сладко... — простонал Валя, когда я сжимала его внутри себя финальными спазмами.       — А ещё говорят, что девственники ничего не умеют, — улыбнулась я.       — Врут, — ответил он, навалился на меня и стал целовать в губы.       Я скрестила ноги у него на пояснице и подумала, что это первый человек, которому я позволяю целовать себя с языком. С удовольствием позволяю. Я также подумала, что ни разу еще не представила на его месте ни Веру, ни даже Влада. А потом все мысли смешались и я снова стала растворяться в предвечном свете.       Остаток вечера мы провели в том самом мишленовском ресторане, куда меня хотел пригласить Ромка. Он располагался на крыше гостиницы, двумя этажами выше, чем Валины апарты, давая возможность насладиться панорамными видами всего города и насыщая впечатлениями едва ли не сильнее, чем блюдами высокой кухни. О чем мы разговаривали, я не запомнила, но запомнила тепло Валиной руки на моём плече и как он трогательно укрывал меня пледом, когда мне стало неуютно из-за кондиционеров. В начале одиннадцатого мы вернулись в номер, по очереди приняли душ и ещё раз занялись сексом в маленькой уютной спальне — на этот раз медленно и со вкусом.       Валя предложил мне остаться у него ночевать, я согласилась, но мы решили лечь пораньше — после предыдущей бессонной ночи глаза уже слипались.       — И ещё, — добавил он, запахивая на своем атлетичном теле белый махровый халат. — У меня... есть одна особенность. Её даже, наверное, можно назвать потребностью, поскольку долго пренебрегать ею я, увы, не могу. Когда... я рассказывал о ней своим возлюбленным, они не всегда проявляли понимание... Точнее, обычно я встречаю как раз непонимание — люди обижаются и говорят, что для них такое неприемлемо... — он замолчал, словно пытался подобрать слова и отошёл к окну.       Вот мы и добрались до горького дёгтя в этой огромной бочке мёда... У меня в голове всплыли примеры разнообразных мужских фетишей, которыми были отягчены жизни моих родственниц и знакомых: Лилиного Колю нужно было периодически топтать, надев туфли на шпильках, Женя рассказывала, что у моего отца на нее не встает, пока она не наденет кружевные трусы с дыркой на причинном месте, один из бывших любовников Ники требовал, чтобы она регулярно пенетрировала его страпоном в рот и в зад (и нарушение последовательности этих действий возбуждало его только сильнее), Его Высочество Говоров, по словам Лëни, не мог достичь оргазма, если его не бондажировали верёвками с головы до ног. На этом фоне сам Лëня, которого всего лишь надо было шлёпать во время секса по попе, всегда выглядел выигрышно. До сегодняшнего дня, когда вскрылась мерзкая деталь про силденафил.       — Словом... — наконец продолжил Валя с видом человека, который собирается прыгать в прорубь. — Ты не возражаешь, если мы будем спать в разных комнатах? Дело в том... Дело в том, что я могу как следует выспаться, только если я в кровати один. Мне бывает тесно с другим человеком даже на матрасе king-size, — название размера он произнёс по-английски. — А тут, как видишь, он практически полуторный. А вторая кровать в эту комнату не поместится... Ты не будешь против, если я лягу в гостевой спальне?       Фух!       — Я только «за», милый. Сама люблю спать в одиночестве.       — Неужели? — переспросил он, как будто не верил своим ушам.       — У нас дома для этих целей даже есть вторая гостевая.       Правда, каждый раз, когда я там ночую, Лëня потом на меня обижается.       — Боже, у меня просто гора с плеч, — Валя потер загривок. — Здесь, в спальне, умные шторы, они постепенно раздвигаются, начиная с 6:30 утра, — торопливо добавил он. — Если хочешь, я могу переставить время или вообще их отключить.       — А пульт к ним есть?       — Да, вон там, на тумбочке.       — Тогда я разберусь сама. Иди отдыхай.       — Ты... точно разберешься? — он присел на край кровати.       — Я разобралась с подводным дроном, Валь, пульт от умных штор как-нибудь осилю, — рассмеялась я.       — Ты точно не обидишься на меня?       — Конечно, нет. Иди отдыхай, — я поцеловала его в губы и похлопала по обтянутому махровой тканью халата плечу, он обнял меня в ответ, а потом с озадаченным лицом вышел из спальни и прикрыл дверь.       Я крутила в руках пульт от умных штор, который оказался простым как три копейки, и думала, чтó не так с этим миром, если здесь нельзя даже безнаказанно предложить партнёру спать в разных комнатах и бедный Валя вынужден изворачиваться и говорить о своём желании как о постыдной перверсии. И о каких открытых отношениях вообще может идти речь, если люди настолько не доверяют своей второй половине, что боятся отпустить её на кровать в соседней комнате?       Я сунула в ухо коммуникатор с намерением проверить погоду на завтра.       У вас одно новое текстовое сообщение от Любимого мужа.       Читать сообщение совершенно не хотелось, но мысль о том, что у Лëни мог случиться какой-то форс-мажор с Алëнкой, заставила меня открыть чат.       «Имей в виду, твой новый любовник, которому ты так усердно сосешь в надежде удержать рядом, тут же бросит тебя, как только узнает про твою склонность к блядству. Шлюхи никому не нужны».       Ну вот, снова напился... Я резко выдернула из уха коммуникатор и убрала в кейс, вспомнила, что хотела попросить у Вали таблетку валиума, но решила его не беспокоить, легла на кровать и провалилась в сон, едва коснувшись головой подушки.       Мне опять снилось, что я пытаюсь попасть в то самое СИЗО в Петропавловке, где сейчас держали Артёма, а десять лет назад — Веру. Я с боем прорываюсь в отделение, пробегаю через фойе, поворачиваю направо в застеленный жёлтым линолеумом коридор, вижу, что дальше пол утыкан остриями гвоздей, а у меня на ногах, как обычно, нету даже носков. Голос Веры истошно кричит «Помогите!!», я бегу по чертовым гвоздям — они периодически протыкают мне ноги насквозь — и останавливаюсь возле железной двери, которая напоминает вход в бункер. «Да не тычь ты в неё шокером, она и так в отключке. Еще на тот свет отправится, а нам отвечать...» — произносит из-за двери знакомый мужской голос и сменяется стрекотаньем электрошокера. Я издаю утробный рык, срываю дверь с петель, вышвыриваю Вериных мучителей в коридор на ковёр из гвоздей, возвращаю дверь на место и запираю изнутри. В углу подрагивает мелкой дрожью обнажённое тело Веры — всë в мелких язвочках, точно её покусали змеи. Обернувшись, я вижу в круглом окошке в двери лицо Лëни — он начинает ломиться в камеру, чтобы меня остановить. Дверь ходит ходуном и вот-вот слетит с петель, а я стою на коленях над дергающимся в конвульсиях телом Веры и ничем не могу ей помочь, потому что руки у меня трясутся так, что я периодически бью себя ими по лбу. Нет. Нетнетнетнетнет.       Я открыла глаза. Вокруг была непроглядная тьма и я не могла понять, где я. Может, уже в могиле. Или за все мои прегрешения меня отправили в ад. Я стала судорожно щупать поверхность вокруг, поняла, что я в постели, но никак не могла определить, в какой стороне край кровати, чтобы сесть и опустить ноги на пол для заземления, которое меня научила делать Ира. Абсурдная мысль о пытке бесконечным матрасом, с которого ты не можешь слезть и прекратить приступ паники, снова заставила мое сердце неистово колотиться. Значит, жива. Вдох-выдох, вдох-выдох...       Слева вдруг появилась полоска света и чёрный силуэт, который сначала слился с тьмой, а потом в желтоватом свете вспыхнувшего ночника превратился в одетого в белый халат Валю. Я быстро сползла на край кровати, но ступни не доставали до пола и мне пришлось соскользнуть вниз. Вдох-выдох, вдох-выдох...       — Да у тебя пани́чка, — мрачно сказал Валя, глядя, как я вытираю пот со лба. — Видно, долбануло тебя на этой яхте сильнее, чем я думал. Или, может, ты не всë мне рассказала.       Началось в колхозе утро...       — Я ничего не утаила от тебя. А долбануло меня не на яхте, — ответила я вслух, поняла, что ноги у меня подкашиваются, и неуклюже села на пол.       Валя накрыл меня одеялом, сел рядом и приобнял за плечи:       — Давай я принесу тебе поесть или чаю?       — Сколько сейчас времени?       — Без двадцати пять.       — Утром на работу — не выспимся.       — Сегодня суббота.       — Я работаю шесть дней.       — Возьмёшь выходной. По состоянию здоровья. Мир не развалится.       — В этом я не уверена.       — Тогда я как твой начальник предлагаю компромиссный вариант: начнёшь рабочий день после обеда.       — Ладно, — нехотя согласилась я.       — Чай или еда?       — Чёрный чай. Сладкий.       — Побудешь одна пять минут? Или, хочешь, наберу тебе по голосовой, чтобы оставаться на связи?       — Я подожду. Только дверь в спальню не закрывай.       Он пощупал мой пульс, кивнул и вышел из комнаты, оставив дверь открытой настежь.       Меня стало знобить и я забралась вместе с одеялом обратно на кровать, прихватив с тумбочки коммуникатор.       Устройство подключено к нейронной сети.       Здравствуйте, Яна! Третьеримское время пять часов сорок пять минут.       У вас одно новое текстовое сообщение. От Валентина.       Анна, прогноз погоды в Выборге на ближайшие сутки.       Прогноз погоды на 16 июня 2040 года для города Выборг готов.       Всë вроде штатно. Наверное, можно оставить Машу одну на весь день за старшую... А после обеда сгонять в «Великий моллюск» и проверить свою гипотезу.       Анна, выведи на экран сообщение от Валентина. Перед глазами всплыло сообщение, которое Валя отправил мне ещё накануне вечером: «Я звонил маме поздравить её с днём рождения. Сказал ей, что ты у меня. Она ответила, что рада за нас».       Вот так: кому-то родительское благословение, а кому-то — супружеские проклятия... А я — прошляпила напоминание про Маринин день рождения. Надо утром отправить ей сообщение. Я представила, как разобиделась бы моя мама, если бы я поздравила её с днем рождения вечером по телефону, и какой вой по поводу моей безнравственности она бы подняла, если бы я вот так запросто поделилась с ней, что ночую у Вали.       Анна, открой чат доктора Ирины Мальцевой.       Получается, с моего последнего мощного приступа ПТСР прошла всего неделя... Наверное, Валя отчасти прав и события на яхте тоже по мне ударили.       Валя вернулся с подносом, где, помимо чая, был ещё мёд, сливочное масло и нарезанный толстыми ломтями зерновой хлеб, поставил его на матрас рядом со мной, дал мне в руки тёплую керамическую кружку и я сделала пару глотков.       — Спасибо, — я вернула коммуникатор в кейс и поняла, что озноб у меня прошел. — Я прочитала твоё сообщение. Как думаешь, твоя мама расскажет кому-нибудь про нас?       — Вряд ли. Она умеет держать язык за зубами, — Валя переставил поднос на тумбочку, забрался на кровать рядом со мной и положил нам под спины подушки. — Извини, что я самовольно поставил её в известность. Я просто был так рад, что ты не против спать на разных кроватях... И что ты осталась у меня. Словом, не смог сдержаться.       — Не терзайся, Валь. Она бы всë равно узнала, — ответила я и рассказала ему про свой конфуз в мессенджере.       — Ну, имени моего в твоем сообщении не было, так что не факт, что они вообще догадаются.       — Ага. Твой отец просто диагностирует у меня, помимо синдрома спасателя, ещё и оральную фиксацию или как там она называется, — добавила я со смехом, ещё раз глотнула чая из чашки и поняла, что меня начало отпускать.       — Диагнозы у него в ассортименте, — Валя тоже рассмеялся. — Тебя немного отпустило?       — Да, стало гораздо лучше.       — После приступов паники лучше не ложиться спать, а на что-то переключаться.       — У тебя тоже ПТСР?       Он кивнул:       — Но так, как тебя, меня не колошматило уже очень давно.       — А как ты понял в другой комнате, что у меня здесь приступ?       — Ты кричала. И твои крики напоминали вой раненого зверя, а не человека. В них было столько отчаяния.       То есть я кричу не только во сне?       — Прости, что разбудила. Я... сама не знала, что кричу.       — Твой врач выписывает тебе какие-то таблетки? Ты что-то говорила про валиум...       — Мне нужно его принимать перед сном.       — Ты вечером принимала?       — Нет, я забыла таблетки дома. В смысле, на базе.       — А почему не попросила у меня?       — Ты уже лёг, я не хотела тебя беспокоить.       — А надо было побеспокоить. Может, с ними и приступа бы не случилось... Или вчера у тебя сработал какой-то триггер?       — Какой триггер?       — Приступ паники часто стартует после какого-то провоцирующего события или даже образа. Если изучить свои реакции, можно подстраховаться. Припомни, что было вчера прямо перед тем, как ты заснула.       — Я рассматривала пульт от умных штор.       — Что при этом думала и чувствовала?       — Что пульт совсем простой. И что у людей, которые обижались на твоё предложение спать в разных комнатах, какая-то каша в голове.       — А чувства?       — Не знаю. Ничего не чувствовала. Ну, может, сильное недоумение. И сочувствие к тебе. Это считается за чувства?       — Да, вполне. Что было дальше?       — Дальше мне написал Лëня... Я не хотела открывать его сообщение, но потом подумала, что там может быть что-то про Алёнку. У неё недавно появился мальчик... Ну, не мальчик, а молодой человек, ему уже 27.       — Вадик?       — Да... Тебе про него Лëня рассказал?       Он отрицательно покачал головой:       — Я пробивал Вадика по базам. По просьбе моего отца. Только он не сказал мне, что это мальчик нашей Алёнки.       — А что сказал?       — Что какой-то его коллега хочет взять Вадика на работу личным ассистентом и интересуется его моральным обликом. Потом Вадика взяли на должность ассистента к Владу. Я ещё удивился, что его проверяли такими окольными путями. Но теперь я понимаю, что отец наврал мне и его ложь по случайному стечению обстоятельств просто совпала с правдой.       Значит, наш Вадик уже не безработный. А я теперь понимаю, в кого Лëня такой конспиратор...       Валя потер пальцами глаза:       — А что было в Лëнином сообщении?       — Он, в отличие от твоей мамы, не рад за меня, — ответила я со вздохом.       — Он... оскорблял тебя?       — Прочитаешь сам? Не хочу это пересказывать...       Валя с готовностью кивнул, я взяла с тумбочки телефон, открыла Лëнин чат и протянула ему. Он быстро пробежал глазами по экрану и недовольно поджал губы:       — Лëня в своём репертуаре... Что ты почувствовала после того, как это прочитала?       — То же, что в лобби возле лифта. Мне стало так мерзко, что захотелось провалиться сквозь землю.       — Значит, сильный стыд... И после этого ты сразу легла спать?       — Да, чтобы поскорее забыться.       — А тебе что-то снилось?       — Один из моих обычных кошмаров.       — Про что они, твои кошмары? Можешь не пересказывать детали, если не хочешь, просто обозначь тему.       — В одном сне я пытаюсь спасти дорогого мне человека и не могу. В другом — меня называют предательницей. В оскорбительной форме.       — Значит, что-то про бессилие и снова про стыд. Ты обсуждала свои сны с психотерапевтом?       — Нет. Я просто говорю ей, что у меня опять кошмары, и прошу выписать какие-нибудь таблетки.       — Почему ты не рассказываешь ей про них подробнее? Это слишком больно?       — Я не верю, что все эти разговоры в кабинете могут принести пользу. К тому же мои сны касаются событий десятилетней давности. Я давала подписку о неразглашении сроком на десять лет.       — На десять? Лëня говорил про двадцать.       — Десять. Весной этого года срок как раз истёк.       — Ох и не нравится мне такое расхождение в ваших показаниях... — с досадой проговорил он. — Но почему ты не поделилась с психотерапевтом содержанием своих кошмаров в иносказательной форме? Да и сами сны часто бывают символичными, так что догадаться по ним о реальных событиях не так-то легко.       — Лëня сказал, что моя терапевтка обязательно настучит на меня, и у нас всех будут большие проблемы.       — То есть он запугал тебя и усилил твоё недоверие к терапевтке... — он стал постукивать пальцем по своему гладко выбритому подбородку.       — Ну, наверное, можно и так сказать, — ответила я, хотя его интонация и не была вопросительной.       — А, скажи, почему он пишет в своём сообщении про какое-то блядство с твоей стороны, если у вас с ним открытые отношения? — спросил он и вернул мне телефон.       — Он всегда делает так, когда напивается.       — А он потом хоть извиняется перед тобой?       — Мы просто делаем вид, что ничего не было. Иначе ему станет стыдно и он обязательно напьется снова. С горя.       — Понятно, он со своими страданиями опять в центре Вселенной, — со вздохом ответил Валя. — Я... не считаю твоё поведение блядством. Пытаться обуздать чужую сексуальность — бессмысленная затея, всë равно, что пытаться запретить бабочке летать с цветка на цветок. А тем, кого это не устраивает, следует выбирать себе партнёров со схожими взглядами. Вот и всё.       — Ты правда так считаешь или говоришь это, чтобы меня поддержать?       — Яночка, я уже говорил, что стараюсь не врать близким людям. Моя нынешняя работа в Эконадзоре связана с бесконечными подозрениями и поэтому в личной жизни атмосфера доверия мне особенно важна.       — Это очень ценно, милый, — я погладила его по руке и почувствовала, как у меня тяжелеют веки.       — Ну что, будем спать?       — Ага. Только я бы на всякий случай приняла валиум.       — Сейчас принесу, — он быстро встал с кровати, подхватил поднос с нетронутой едой и вышел.       Я сползла вместе с подушкой на матрас и подумала, что мои триггеры — это Лëня и чувство стыда, когда меня обзывают шлюхой. Умные шторы на окне бесшумно разъехались на полметра, обнажив светлую полоску тюли. Значит, уже 6:30...       Валя вернулся со стаканом воды и пачкой валиума:       — Здесь дозировка 10 миллиграмм. Ты пьешь по одной таблетке?       Я кивнула и приподнялась в кровати, он дал мне стакан, хрустнул блистером и протянул мне голубую таблетку. Я взяла ее с его ладони прямо губами, так как мне показалось, что, напитавшись его энергетикой, она лучше подействует, и сделала несколько глотков воды.       — Я оставлю дверь открытой. И лягу прямо в гостиной на диване. Если тебе станет плохо или страшно, позови меня.       Я снова кивнула, он поставил стакан на тумбочку, поцеловал меня в щеку, выключил ночник и вышел из комнаты, оставив дверь наполовину открытой. С противоположной стороны через приоткрытые шторы в комнату проникал белесый свет утра.       Когда я проснулась, шторы уже полностью разъехались, светлая тюль чуть трепетала под доносившийся с улицы шум города, а мой организм настойчиво требовал избавить его от выпитой ночью жидкости.       Я слезла с кровати, набросила на голое тело халат и направилась в туалет. Вали нигде не было. Интересно, сколько я проспала?       Я приняла душ, умылась, почистила зубы одноразовой щёткой и, вернувшись в гостиную за спреем для лица, заметила на журнальном столике несколько тарелок, накрытых белоснежной тканевой салфеткой. Её уж точно отбеливали с хлором... На кресле аккуратной стопкой лежала моя одежда, включая носки и трусы — всë пахло свежестью после стирки. Вот так, он отнес утром мои вещи в прачечную... Лëня отказывался трогать грязную одежду — что мою, что девочек — не мог даже закинуть её в корзину для белья («Буду я ещё мараться о ваши бабские тряпки»).       Я сходила в спальню за коммуникатором.       Устройство подключено к нейронной сети.       Здравствуйте, Яна!       Третьеримское время двенадцать часов три минуты.       У вас два неотвеченных голосовых сообщения. От Маши и от Валентина.       Анна, включи сообщение от Маши.       — Мамуль, мы тебя потеряли. Выйди на связь, как сможешь.       Анна, голосовой вызов для Маши.       Вызов начат.       Маша взяла трубку после первого же гудка. Неожиданно...       — Привет, мамуль... — её голос звучал то ли встревоженно, то ли неуверенно. — А ты... где?       — Привет, Машунь. Я в Петрограде по делам. У вас там всё в порядке?       — Да... Я просто испугалась, что ты обиделась на меня из-за Анеты и уехала совсем. Мы с ней, кстати, помирились. Нам просто было тесно в одном модуле, а как только она уехала к тётке, у меня тут же отлегло и я поняла, в чем было дело... Я принесла ей извинения. А с Дюбуа у меня ничего не было. Про презервативы я тебе сказала просто от обиды и мне теперь неловко…       — Ладно, Машунь, проехали. Хорошо, что ты во всём разобралась. Вы справитесь сегодня сами, без меня? Мне нужно съездить в пару мест.       — Конечно! — бодро ответила она. — Хорошего дня тебе!       Я тоже пожелала ей хорошего дня, передала привет Анете и завершила звонок. Неужели я похожа на человека, который может бросить работу из-за обиды? Удивительно. Выходит, Маша меня совсем не знает.       Я начала застилать постель.       Анна, включи сообщение от Валентина.       — Яна, это я. Как твоё самочувствие? Я договорился с Филатовым, он может принять тебя прямо сегодня в 15:00. Я помню, что ты хотела взять отгул всего на полдня, только всё остальное время у него, увы, забито, — было слышно, как он сделал глоток какого-то напитка. — Он пробудет в Петрограде всего неделю и желающих хоть отбавляй. Но и сеансы он проводит тут только диагностические, а они короче обычных — не 55 минут, а 35. Так что предлагаю тебе просто сдвинуть начало рабочего дня или всё же взять выходной. Я приеду домой в 13:00, пообедаю и съезжу с тобой... Твой завтрак в гостиной на столе. Обнимаю тебя... Чуть не забыл! Не ищи свою сумку — ты оставила её у меня в машине. Я принесу её.       Значит, мой утренний уход за лицом откладывается, ведь спрей остался в сумке.       Сообщение он отправил в 11. Во сколько же он встал? И что он будет есть на обед? Я вышла в гостиную, заглянула под белоснежную салфетку и поняла, что сама я страшно голодная и на двоих нам еды не хватит.       Анна, голосовое для Валентина: «Милый, спасибо за запись к психологу. Тогда я жду тебя здесь. Самочувствие в норме. Что ты будешь на обед? Мне что-нибудь приготовить?»       Голосовое ушло, а я вспомнила, что у него тут не стандартный гостиничный номер, а апарты с кухней. Может, в холодильнике что-то есть? Но сначала надо поесть самой.       Я вернулась в гостиную и села завтракать. Быстро покончив с яичницей и перейдя к круассану с красной рыбой, которая была такая свежая и вкусная, что я чуть не проглотила язык, я поняла, что совершенно не представляю, какой у Вали рацион, и даже не знаю такой банальной вещи, как пьёт ли он кофе. Прошлой ночью он ничего не съел и единственной нашей совместной трапезой в домашней обстановке так и осталось ночное чаепитие у меня в модуле. И он тогда спрашивал про заварку — значит, чай, скорее всего, пьёт. И тогда, наверное, кофе тоже пьёт. Вчерашний ужин в ресторане был единственным нашим совместным походом в общепит и был совсем непоказательным, так как все блюда там слишком специфические, чтобы есть такое дома каждый день. Я добила богический круассан, съела йогурт со свежими ягодами и выпила чашку чёрного кофе из навороченного кофейника с функцией поддержания температуры напитка. Хорошая вещь, надо посмотреть, сколько такой стоит.       Анна сделай фото кофейника на столе.       Изображение добавлено в галерею.       Добавь к фото хэштэг «хотелки».       Хэштэг добавлен.       На половине картинок с этим хэштэгом были брендовые сумки, которые после сорока лет неожиданно превратились для меня во что-то вроде фетиша. И ведь Ева много раз говорила мне, что вкус к дорогим аксессуарам приходит с возрастом, я не верила ей, а она оказалась права. Я даже пыталась откладывать на сумку деньги, но непредвиденные семейные траты всякий раз рушили мой план, опустошая кубышку. В последний раз я была так близка к заветной цели, что уже представляла, как разгуливаю с небольшой Bottega Venetta цвета брусники, но всю накопленную сумму пришлось отдать за очередную Лëнину программу «12 шагов», которую он из соображений конспирации согласился проходить лишь в частной платной клинике, а не бесплатно в их ведомственном медцентре. В итоге на ещё одну свою хотелку — айфон последней модели — я решила не копить, а, наоборот, взять кредит. И выплачивать его мне предстояло до конца года.       Я отнесла пустые тарелки и кофейник на кухню и заглянула в холодильник — овощи, пара гранатов, сок, пакет молока и четыре яйца в дверце. Значит, что-то близкое к здоровому питанию. В целом, если купить мяса и картошки, можно сварганить рагу...       Новое голосовое сообщение от Валентина.       Анна, включи.       — Не стоит беспокоиться, душа моя, — проговорил низкий голос с теплотой. — Я заскочу на ланч в ресторан на крыше.       В обращении «душа моя» было что-то деликатно-интимное и рыцарское, как, впрочем, во всём Валином отношении ко мне. И кто мог представить, что всë это окажется настолько приятно. Представить, что Лëня вот так запросто отправился бы обедать в кафе, чтобы избавить меня от необходимости готовить, было и вовсе невозможно. Он утверждал, что кормить мужчину — главная женская привилегия, а в ответ на мои возражения, что это никакая не привилегия, а гемор и пресловутая вторая смена после окончания основной работы, начинал театрально заламывать руки и рассказывать про высокую вероятность пищевого отравления в общепите. На мои апелляции к статистике, он заявлял, что низкий процент отравлений — тоже процент, особенно, если он в этот процент попадёт.       Через полчаса, за которые я успела вымыть посуду, ещё раз проверить погоду в Выборге и сравнить её с климатической нормой, прекрасный рыцарь появился на пороге с моей сумкой в одной руке, гроздью крупного багрового винограда в другой и каким-то черным свертком подмышкой.       Мы хором с ним спросили «Ты позавтракала?» и «Ты пообедал?», оба рассмеялись, и он протянул мне гроздь винограда.       — Да, пообедал. Принёс тебе виноград. Ты ешь сорт «Кардинал»?       Я кивнула, взяла ветку и сорвала губами крупный упругий шарик. Гладкая чуть вяжущая кожица треснула и растеклась у меня во рту сладкой нежной мякотью.       — Сумка раз, — Валя отдал мне мою сумку. — И сумка два — в подарок, — он протянул мне свёрток, который оказался пыльником с надписью «Saint Laurent», а моё сердце учащенно забилось.       — Господи, милый, ты купил её специально для меня?       — Да... У твоей, к сожалению, скоро оторвется ремешок, — он повернул мою сумку и продемонстрировал изъян. — И отремонтировать его вряд ли получится. Я с помощью Дио постарался подобрать похожую модель. Надеюсь, тебе понравится.       — У меня сегодня прям персональное Рождество, — я отдала Вале виноград, открыла чёрный пыльник, который с внутренней стороны оказался белоснежным, и извлекла оттуда вместительную кожаную сумку цвета кофе с молоком, отличавшуюся от моей лишь позолоченной застежкой в виде переплетенных букв Y, S и L.       Я тут же повесила красавицу на плечо и, глядя на себя в зеркало, поняла, что она великолепно смотрится даже в комплекте с банным халатом.       — Мне всегда хотелось дорогую сумку, но у меня не получалось на неё накопить. Ты фактически исполнил мою давнишнюю мечту, — я поцеловала Валю в щеку, — И вы с Дио отлично справились с подбором модели. Спасибо тебе огромное!       — Если бы я знал, что она тебя так порадует, я бы купил её вчера и прислал тебе вместе с цветами, — улыбнулся он.       — Только мне теперь неловко, потому что я примерно представляю, сколько такая стоит... — добавила я, разглядывая золоченую застежку из трёх букв.       Тысяч триста, если не больше...       — Яночка, твоё счастливое лицо стóит того, чтобы потратить вдвое больше.       Какой же он милый...       — Это так приятно слышать. Спасибо, милый, — я ещё раз поцеловала его и мы переместились в гостиную.       Валя сначала улыбался, а потом вдруг покачал головой, сел на диван и закрыл рукой глаза.       — Что-то не так? — переполошилась я.       — Ты не представляешь, с каким предубеждением люди иногда относятся к дорогим подаркам, — начал он. — Сколько упрёков мне приходилось выслушивать, когда я их делал. Я всегда покупаю только качественные вещи — хоть себе, хоть другим — а они как правило дорогие. Я просто считаю, что я плачу за качество. Но люди усматривают в этом какую-то крамолу. Думают, что я таким образом хочу купить их любовь или заставить их чувствовать себя мне обязанными. А я ведь от чистого сердца.       — Твой искренний настрой, кстати, сразу чувствуется, — сказала я, отрывая губами очередную виноградину.       — В чем?       — Ты выбираешь подарок, ориентируясь на предпочтения человека, которому он предназначается, — я отделила от грозди ещё один багровый шарик и отправила его в рот Вале.       — А какими ещё принципами тут можно руководствоваться? — недоуменно спросил он.       — Твой брат, например, вот уже двадцать лет дарит мне на день рождения красные розы, хотя я ему много раз говорила, что терпеть их не могу.       — И зачем он тебе их дарит?       — Потому что любимой женщине положено дарить красные розы, — ответила я, имитируя интонации Лëни. — На языке цветов они означают страстную любовь.       Я вдруг вспомнила, как бывший муж Евы Эльдар постоянно дарил ей розовые камелии, которые означали на языке цветов «Я скучаю по тебе». И я тогда думала, что ей нравятся такие знаки внимания от него, и злилась на нее за это, а ведь она скорее всего мучилась с этими камелиями так же, как я с Лëниными розами...              — Не любовь, а садомазохизм, — отозвался Валя и звучно сплюнул косточки в пепельницу на журнальном столике.       — Вот-вот. И ещё он говорит мерзкое про мой вкус. И что я нищебродка, — я положила новую сумку на столик.       — Почему нищебродка?       — Потому что мне нравятся дешёвые цветы. И если он мне их подарит, ты решишь, что он нищеброд.       — Я? — его чёрные брови удивлённо взлетели вверх.       — Ага, — я выплюнула косточки от винограда в салфетку.       — Но я ведь сам присылал тебе на день рождения гвоздики.       — Лучше я не буду пересказывать тебе, чтó он про них говорил. А то ты подумаешь, что я хочу вас поссорить.       — Нет уж, скажи теперь...       Черт... Неудобно получилось.       — Ну, он убеждал меня, что ты присылаешь их мне не ради того, чтобы мне угодить, а из стремления сэкономить.       — Какой же токсичный мудак! — Валя вскочил с дивана и стал шагать по комнате из угла в угол. — Сам не дарит то, что хочет жена, и чужие усилия обесценивает!       — Валь, да какая разница, что он там думает. Ты даришь мне те цветы, которые мне нравятся. Заморочился с выбором модели сумки. Для меня это очень ценно, поверь, — я подошла к нему и погладила его по плечу.       — Я рад, что это так... Пользуйся на здоровье, — сразу успокоился он и поцеловал меня в щеку, а я ощутила, как между ног у меня стало влажно.       — А нам... уже пора? Или мы можем... немного задержаться? Минут на десять, — спросила я и распахнула халат.       — Мы... определённо можем задержаться, — ответил он, не сводя с меня глаз и проводя тыльной стороной пальцев по моему левому соску, который тут же затвердел; у Вали пониже пояса тоже приветственно встали, что возбудило меня ещё сильнее. — Только мне надо вымыть руки.       Он отправился в ванную, я сходила в спальню за резинкой, выждала еще полминуты и зашла к нему, когда он уже вытирал руки полотенцем.       — Пойдём в спальню? — предложил он.       — Давай прямо здесь. Мы же хотели по-быстрому. Ты можешь даже не раздеваться.       Он расстегнул брюки и хотел взять у меня презерватив, но я подумала, что могу надеть на него резинку прямо губами, вскрыла конвертик, встала коленями на коврик и привела свой план в исполнение. Смазка на латексе немного горчила, но ощущение объема и то, как обладатель члена постанывал и жаловался, что сейчас кончит, очень заводили. Раскатав латексный валик до самого основания Валиного члена и не без удовольствия пройдясь по его рельефной поверхности губами в обратном направлении, я встала, повернулась к Вале спиной, облокотилась на столешницу возле раковины, заставленную миниатюрками джомалоновского геля для душа, и перекинула халат на один бок.       — Роскошный вид... Меня чертовски возбуждают твои бёдра, — восхищённо отозвались сзади.       — А ты потрогай, какая я уже мокрая...       Валя тщательно ощупал пространство у меня между ног, а перед этим не обошёл вниманием мою попу и грудь. В результате, по внутренней поверхности моих бёдер потекли целые водопады.       — В такой позе мне обычно не хватает стимуляции клитора, — продолжила я. — Но я позабочусь о ней сама.       Он медленно вошёл в меня сзади и остановился. Я ощутила приятную наполненность и ту самую нехватку стимуляции, но зависание в томительной паузе было возбуждающим.       — И как ощущения? — спросил он, глядя на меня через зеркало. — По сравнению с тем, когда он был у тебя во рту.       — И то, и другое охуенно по-своему, милый.       Черт, сейчас он скажет мне что-нибудь про женщин, которые не должны материться...       — Меня заводит, когда ты материшься, — тихо проговорил он.       — Правда? И ты не считаешь, что женщина должна быть мягкой и не должна выражаться?       — Я считаю, что она должна быть самой собой.       Охуеть!       — Это... очень сексуально, — выдохнула я. — Выеби меня скорее, жеребец...       — С удовольствием, — отозвался он и начал двигаться, а я скользнула пальцами вниз по своему лобку и, убедившись, что Вале видно мою руку в зеркало, подстроилась под его ритм. Оргазм не заставил себя ждать. Всë-таки в этой позе, которую Лëня всегда презирал и называл скотской, есть своё скотское очарование... Как и в возможности периодически безнаказанно материться.       Валя сделал ещё несколько коротких фрикций и тоже кончил, придерживая меня за бёдра, а потом склонился надо мной и принялся ласкать мою грудь. Мягкость его рук на моих сосках приятно контрастировала с твёрдостью пуговиц на его рубашке, которые упирались мне в поясницу.       — Ну что, душа моя, поехали к доктору? — сказал он мне на ухо, чем довёл ещё и до мурашек.       Доктор принимал посетителей в офисе петроградского отделения Эконадзора в особняке Демидова по соседству с Городской Прокуратурой. На центральной части фасада над окнами второго этажа двое ангелов держали в руках геральдический щит, а над самым входом на плечах у атлантов и кариатид покоился массивный балкон с каменными балясинами. Под балконом по обе стороны от входной арки с ажурными решетчатыми воротами журчали в нишах с вазонами фонтанчики. У ворот толпились люди, во внутреннем дворике у дверей в здание толпились люди, в фойе толпились люди, толпились они и на ступенях беломраморной лестницы, и в застеленном ковром коридоре по пути в кабинет, и у сáмой его двери. Валя шёл впереди, расчищая мне дорогу, словно я была особой королевских кровей. Открыв для меня массивную деревянную дверь, он поцеловал меня в щеку и сказал, что зайдёт за мной через полчаса.       Интерьер кабинета, где меня дожидался Филатов, очень напоминал интерьер говоровской яхты в стиле ар-деко, а сам доктор так напоминал Говорова, постаревшего лет на двадцать и надевшего очки, что в первый момент я даже вздрогнула.       Огромные выше человеческого роста напольные часы у стены пробили три раза. Я поздоровалась, Филатов предложил мне присесть на диван и сказал, что его зовут Святослав Валерьянович.       — А вы Яна, верно?       — Так точно, — ответила я со вздохом.       — Ваш муж сказал, что вы были на яхте вместе с Виктором Александровичем, когда её захватили террористы.       Вот так, у меня теперь двое мужей — один в Третьем Риме, другой — в Петрограде. И второй за двое суток проявил ко мне больше заботы и внимания, чем первый за все 20 лет брака.       — Всë верно, — отозвалась я.       — Он сказал, что у вас этой ночью случился приступ паники.       — Верно.       — Ваша паническая атака не связана с пережитым недавно стрессом, — констатировал он и потер глаза, подлезая пальцами под линзы очков снизу. — Прошло слишком мало времени, ваша психика ещё даже не успела до конца переварить произошедшее с вами на яхте, — он поправил очки и сел в кресло напротив меня. — А вам никогда раньше не ставили диагноз «ПТСР»? Посттравматическое стрессовое расстройство.       — Ставили.       — С вероятностью 80%, это именно ваш ПТСР снова заявил о себе. Психотерапевта посещаете?       — Да, но не всегда регулярно.       — Препараты какие-то принимаете?       — Валиум, антидепрессанты. Иногда викодин.       Он нахмурился:       — Викодин вам назначил психотерапевт?       — Нет. Его мне назначил хирург. От болей в руке.       И этот хирург — я сама...       Он кивнул.       — Рабочий день, насколько я понимаю, у вас ненормированный?       — Иногда ненормированный.       — Шестидневку работаете?       — Сейчас — да.       — Дорогая моя, а когда... вы в последний раз были в отпуске?       — Не помню... Лет пять назад.       — А почему не отдыхаем?       — Не могу бросить рабочие процессы.       — Что такого непоправимого может произойти, если вы делегируете свои обязанности коллегам или подчиненным и пару недель отдохнете?       — Всë развалится и придётся начинать сначала. А времени на это нет. Я изучаю Петроградскую аномалию, а она не вечная. Упустим время — не узнаем, как защитить планету от наводнений.       — То, что мир без вас развалится — иллюзия. И иллюзия нарциссического спектра. Это, моя дорогая, что-то про богоподобие и тягу к спасательству. Это всё, конечно, хорошо, если бы мы с вами были супергероями из комиксов. Но мы люди, — он развёл руками. — Человеческое тело накладывает на нас ряд ограничений и игнорировать их как минимум безответственно, а как максимум преступно. Особенно, моя дорогая, когда нам с вами уже за сорок.       Началось в колхозе утро... Отдыхай, береги себя. Бла-бла-бла...       Он вгляделся в моё лицо:       — А образование у вас высшее?       — Я кандидат наук.       Он на какое-то время задумался.       — Быть может, вы смотрели такое старинное аниме, которое называется «Евангелион»? — наконец спросил он.       А это уже интереснее!              — Да, смотрела, это классика аниме, — отозвалась я.       — Помните сюжет? Подростки, жертвуя своим здоровьем и даже жизнями, соединяются с огромными механическими монстрами в отчаянном стремлении спасти мир. Сюжет цикличен — мир приходится спасать бесконечно. Так происходит, потому что глубинная мотивация этих детей состоит вовсе не в желании спасти планету, на которой они живут, а в желании получить любовь и одобрение сурового нарциссичного отца Гэндо Икари. Они снова и снова приносят в жертву здоровье и жизни, но все их усилия улетают, как в чёрную дыру, потому что отец попросту неспособен дать им любовь и принятие. Подумайте в этом разрезе о своей мотивации. Подумайте о том, что и кому вы хотите доказать, облачаясь в сверкающие латы и без сна и отдыха занимаясь работой.       Я вспомнила про доспехи, которые были надеты на мне во время нашей мистической беседы с Говоровым на яхте перед нападением террористов.       — Я рассматриваю нарциссичного Гэндо Икари не только как образ родителя и отсылку к Богу Отцу из евангельской истории, — продолжил Филатов. — Но и как метафору общества и государства, которые хотят, чтобы каждый из нас был готов пожертвовать собой ради достижения целей — чужих целей.       Он замолчал, а в дверь постучали и через пару секунд в кабинет заглянул Валя. Я посмотрела на массивные напольные часы, которые издáли в ответ короткую трель — ровно полчаса — надо же, как быстро время пролетело. Филатов жестом пригласил Валю войти.       — Вашей супруге на данном этапе не требуется никакой особенной психотерапевтической помощи, — констатировал он, глядя на Валю. — Шока у неё нет. А недавний приступ паники — следствие уже имеющегося у неё ПТСР, которое она и так лечит у специалиста. Так что просто обеспечьте ей безопасность и спокойствие.       — А как же дебрифинг? — спросил Валя.       — В первые дни после травмирующей ситуации человека лучше не трогать. Психика должна переварить случившееся сама.       — Неужели? — Валя удивлённо поднял брови. — А все протоколы для штатных психологов МЧС включают обязательный дебрифинг...       — Последние исследования показывают, что проведение дебрифинга сразу после травмирующего события может усилить проявления ПТСР или даже их спровоцировать, — заверил Филатов.       — Вот это новости... — с досадой проговорил Валя. — А я попросил Яну пересказать мне события, которые она пережила. Примерно спустя сутки после их окончания. Я... навредил ей? — он обеспокоенно посмотрел сначала на меня, а потом на Филатова.       — Вы углублялись в обсуждение ваших переживаний? — уточнил Филатов, тоже глядя на меня.       — Мы не обсуждали чувства. Только факты. И мне было очень комфортно во время той беседы, — ответила я, вспоминая, чем она закончилась.       — В таком случае она, скорее, пошла вам на пользу.       — И теперь ей нужна безопасность и спокойная обстановка, — подытожил Валя.       — И хороший отдых, — добавил Филатов. — Но сама она его себе не обеспечит, поэтому вам придётся подключаться к процессу. В противном случае уже имеющийся у неё ПТСР будет только прогрессировать. Постоянный стресс — как негативный, так и позитивный — не способствует реабилитации.       — Сколько, по-вашему, моей жене надо отдохнуть, чтобы восстановиться? — уточнил Валя.       — Идеально было бы начать с месячного отпуска прямо в этом году в каком-нибудь тихом малолюдном месте. Но идеалы так же далеки от жизни, как туманность «Кошачьи глаза» в созвездии Скорпиона далека от Земли, — Филатов впервые за все время разговора улыбнулся и встал со своего места. — Так что если Яна отдохнет хотя бы две недели, это уже будет достаточно хорошо. А дальше — переходим на стандартный месячный отпуск ежегодно. И никаких больше рабочих пятилеток, — добавил он, глядя на меня. — И подумайте на досуге о том, что я вам сказал. А ещё лучше — пересмотрите аниме. Только не полнометражную версию, а сериал.       — Про сериал в конце было неожиданно. Это какой-то новый метод психологической помощи? — спросил Валя со смехом, когда мы подошли к мраморной лестнице, где по-прежнему толпились люди, по виду напоминавшие студентов-старшекурсников, и стали спускаться вниз.       — Это мне домашнее задание: посмотреть мультик и сравнить поведение героев со своим поведением.       Сейчас он скажет, что мои мультики идиотские, а я сама уже не ребёнок...       — Что за мультик? — спросил Валя. — Я тоже хочу посмотреть.       Вау!              — «Евангелион», — ответила я.       — Дио, занеси в список фильмов «Аниме-сериал “Евангелион”». Может, как-нибудь посмотрим вместе? В апартах есть домашний кинотеатр.       — Я с удовольствием.       — Куда сейчас? На базу?       — Мне надо съездить в Приморск. Кое-что уточнить в компании «Великий моллюск».       — Подожди полминуты. Дио, список организаций для проверки по Выборгскому району. О, этот «Моллюск» у нас как раз тут. Давай съездим к ним вместе. Как тебе такая идея?       Я подумала, что с Валей поездка будет не только приятнее, но и продуктивнее, так как передо мной, возможно, откроются какие-то тайные двери, и согласилась.       — Только придётся заскочить домой, чтобы я переоделся, — сказал он, придерживая для меня массивную входную дверь.       Через полчаса он вышел из гардеробной в апартах, одернул и без того идеально сидевший чёрный китель с синими погонами и вышитыми золотой канителью ветвями на лацканах и поправил на болотного цвета рубашке чёрный узел галстука. Я раньше не видела его в форме и не могла отвести от него глаз.       — Какой же ты элегантный! Форма многим идёт, но ты в ней просто богически красив, — восхищённо проговорила я, а он расплылся в улыбке. — Какому армейскому званию соответствует твой чин?       Он залихвацки щелкнул каблуками ботинок:       — Генералу армии. Или адмиралу флота.       — Разрешите поцеловать вас, мой генерал.       — Тебе, душа моя, не требуется для этого разрешения. Я весь твой, — отозвался он и взглянул на меня с такой теплотой, что у меня защекотало в груди слева. Я подошла к нему, поднялась на цыпочки и коснулась губами его губ.       Уже сидя в его машине, которая несла нас по воздуху в направлении поселка Карасëвка, где дислоцировались фермы «Великого моллюска», я решила проверить координаты обнаруженных нами в проливе губок и достала телефон. Валя тоже что-то скроллил в своём телефоне, а потом поинтересовался, почему у моего айфона серебристая задняя крышка. Наверное, считает такое покрытие корпуса непрактичным...       — Мне... понравился такой дизайн, — неуверенно ответила я, ожидая, что он сейчас будет называть мой выбор идиотским, как всегда делал Лëня, когда наши вкусы не совпадали.       — Душа моя, а ты... купила этот телефон сама?       Черт, он, наверное, подозревает меня в каких-то нецелевых тратах бюджетных средств...       — Да. В кредит. Ещё до конца не расплатилась.       — Яночка... — он замолчал, а я уже не знала, что и думать. — Прости за такой бестактный вопрос... А когда ты его купила?       — На свой прошлый день рождения. Решила сделать себе подарок.       — А от меня ты тогда получила только цветы?       — Да. Я же тебе сразу написала, как только курьер уехал. А что?       — Я... передавал тебе через Лëню ещё и подарок. Такой же айфон, только белый, — он указал на мой телефон. — Побоялся отправлять его тогда с доставкой к тебе на базу в «Монрепо» и попросил Лёню отдать его тебе после твоего возвращения в Третий Рим.       — Лëня мне ничего не передал. Может, закрутился и забыл?...       Забыл передать мне айфон последней модели!       — Боюсь, что версия с амнезией не прокатывает. Потому что мне он передал от тебя благодарность за подарок, — он протянул мне свою чёрную «Матсушиту», где в чате под заголовком «Брат» Лëня скупо благодарил его за айфон от моего имени и добавлял от себя, что восторга подарок не вызвал. — Я ещё удивился, что ты сама ничего мне не сказала, — продолжил Валя, — но постеснялся лезть к тебе с вопросами.       — Почему?       — Решил, что ты молчишь, потому что я со своим подарком вышел за рамки приличий. Прости, я повёл себя как идиот... Надо было прояснить у тебя всë напрямую.       — Милый, я даже не знаю, что сказать. Лëнин поступок в моих глазах находится где-то рядом с воровством. Мне жаль, что твой подарок постигла такая участь... И я была бы очень рада получить его тогда.       — Душа моя, я всë исправлю, — он накрыл мою руку своей. — Дай мне немного времени, — он несколько раз коснулся экрана своего телефона, а потом убрал его в карман. — А после нашего возвращения в Третий Рим Лëню ждёт неприятный разговор.       — И не один, — отозвалась я и сжала руку в кулак.       — А пока предлагаю не отравлять себе этим жизнь, — он приобнял меня за плечи, а электрокар начал снижаться, но почему-то пролетел мимо здания с огромным муляжом моллюска на крыше.       — Мы проскочили парковку?       — Припаркуемся подальше.       — Это какой-то намеренный приём?       Валя кивнул:       — Когда едешь с проверкой, лучше не давать людям времени к ней подготовиться.       Кар продолжил снижаться и приземлился за деревьями в тупике, окруженном с трех сторон живой изгородью из цветущих кустов шиповника высотой примерно метра полтора. Двери открылись, Валя вышел из салона первым, обошёл кар со стороны багажника и подал мне руку. Я подхватила сумку и тоже вылезла из машины. Некрупные молочно-белые махровые цветы с золотистыми сердцевинками тычинок стекали по зелёной листве пенной волной вокруг белого BMW с поднятыми вверх дверями, придавая машине сходство с изящным лебедем.       Валя спросил, не знаю ли я, как называется этот сорт шиповника, я переадресовала вопрос Анне, тут же вспомнила, как Лëня всегда пенял мне, если я не могла определить сорта цветов («Эх ты! А ещё женщина!»), и как ловко опознавала их Линда, и в груди у меня засаднило.       Это шиповник многоцветковый сорта «Ватерлоо». Отличается исключительной морозоустойчивостью. Выдерживает понижение температуры до –25°       Анна, перешли эту информацию Валентину голосовым сообщением.       Сообщение отправлено.       Валя тронул коммуникатор в ухе, поставил машину на сигнализацию и наклонился к кусту послушать аромат, а потом сорвал один цветок:       — Этот шиповник напоминает тебя — сильный, но нежный. Дивный микс, перед которым сложно устоять... — добавил он вполголоса и поднес белый венчик прямо к моему лицу.       Я тронула губами его пальцы и закрыла глаза. Легкий аромат розы с нотой мускуса... В ароматическую палитру цветочного «Ватерлоо» добавилась благородная нота винной ягоды. Запах капитуляции, неизбежной и безоговорочной... Моих губ коснулись его прохладные губы. Но как же сладко...       В вестибюле офисного здания с муляжом моллюска на крыше было прохладно и играла какая-то мелодичная песня. Стойка ресепшена и многочисленные тумбы-накопители, были покрыты таким толстым слоем пыли, что невозможно было разобрать, какого цвета под ней столешницы; пылинки летали и в воздухе, подсвеченные лучами послеобеденного солнца, которые проникали внутрь через не до конца закрытые тканевые жалюзи — у части из них были сломаны крепления. Представить себе, что здесь располагался офис основного поставщика морепродуктов всех ресторанов Петрограда было крайне сложно.       Мы подошли к запыленной стойке ресепшена. Валя щелчком пальцев тронул маятник на свисавшей с потолка «музыке ветра», украшенной панцирями мидий — металлические трубки звякнули, а спокойная мелодия в невидимых динамиках сменилась знакомым энергичным вступлением к песне «A Man After Midnight». Одна из любимых песен Лëни... Да ещё и кавер в исполнении Шер, который ему особенно нравится.       Низкий голос Шер запел о том, как она страдает по вечерам одна. Лëня каждый раз говорит, что понимает чувства героини... Может, он не передал мне Валин айфон от обиды? Я ведь на тот свой день рождения не смогла приехать домой, так как мы во всю занимались здесь на базе установкой модулей, чтобы успеть до заморозков. Может, он страдал без меня по вечерам?       — Терпеть не могу это песню, — сказал Валя.       — Тебе не нравится музыка или слова? — уточнила я.       — Слова. Она страдает одна, но не делает шагов к тому, чтобы прекратить свои мучения, а лишь ноет и требует, чтобы их за неё сделал кто-то другой.       — А Лëня её обожает. Может слушать на репите полдня.       — А что слушаешь ты?       — Я люблю метал.       — Современный или классику?       — Из классики больше всего люблю Black Sabbath, Juda's Priest и Disturbed. Из современного — Blanc Dimanche.       — Говоров пригласил Blanc Dimanche выступать перед световым шоу дронов в день окончания саммита. Сходим?       — Сколько же будут стоить билеты?       — Для публики концерт будет бесплатным. Говоров выделил средства на оплату гонорара музыкантов.       — Ого! Тогда пошли. Дроны меня интересуют только подводные, а вот металистов я бы послушала.       Он улыбнулся и обнял меня за талию.       — А ты сам любишь Дио? — спросила я, с трудом сдерживаясь, чтобы не припасть снова к его сладким губам.       Он кивнул:       — Мне нравится не только его музыка, но и он сам как человек. Он вращался в рок-среде, но смог остаться примерным семьянином. И, несмотря на популярность, много трудился и не отличался высокомерием.       — Твой голосовой помощник ведь назван в его честь?       — Ага. Нейросеть даже имитирует его голос.       — Интересно, как Дио говорит по-русски.       — Сейчас... — он коснулся своего коммуникатора, глядя на меня с мечтательным видом.       У вас одно новое голосовое сообщение от Валентина.       Анна, включи.       — Ты чертовски хороша в этой ярко-синей футболке, — проговорил мне в ухо высокий поставленный голос, чуть растягивая слоги в словах. — Она так эффектно оттеняет твои огненно-рыжие волосы. Я всерьёз опасаюсь за сохранность своих брюк в районе ширинки.       Я не смогла удержаться от улыбки, Валя улыбнулся в ответ и изобразил пальцами «козу».       В коридоре за стойкой ресепшена появился длинноволосый молодой человек чуть за тридцать в рубашке и комбинезоне на лямках, очень похожий на породистого коня с каштановой гривой. Он вышел к нам, сказал, что его зовут Максим и он тут управляющий.       — Федеральное управление Службы экологического надзора. Действительный государственный советник 1-го класса Подольский Валентин Семёнович, — представился Валя и протянул коню Максиму телефон с QR-кодом.       Парень не стал сканировать код, а лишь смерил Валю взглядом от ширинки до лица:       — Я так и понял, что вы из Эконадзора. У вас... такой мужественный вид... Как у строгого отца. Что вас интересует? — он вышел из-за стойки.       — Дорогая, что нас интересует? — обратился Валя ко мне. — Это моя жена, — сказал он коню и подмигнул мне.       — Здрасьте, — рассеянно отозвался парень, не сводя пристального взгляда с Вали, который не выказывал ответного интереса и продолжал стоять лицом ко мне и что-то скроллить в своем телефоне.       — Добрый вечер, — начала я. — Расскажите, пожалуйста, как вы поддерживаете на своей ферме чистоту воды? Сточные воды из Сайменского канала часто приносят в пролив токсины, а моллюски к ним крайне чувствительны. Танкеры, которые транспортируют нефть из нефтеналивного порта в Приморске, тоже не делают воду в проливе чище.       — У нас... запатентованная технология. Наши мидии живут в симбиозе со стеклянными губками, которые очищают для них воду.       Он, не поворачиваясь ко мне, стал рассказывать, как именно стеклянные губки фильтруют воду, и приседал на корточки много раз — чтобы достать какие-то буклеты и муляжи мидий — и его лицо как будто случайно то и дело оказывалось где-то возле ширинки действительного государственного советника. Похоже, Валя в форме вызывает восхищение не у меня одной...       — Каких размеров достигают обитающие у вас взрослые особи стеклянных губок? — поинтересовалась я.       — 30–40 сантиметров... — рассеянно ответил Максим и снова взглянул на Валю пониже пояса.       — Используете ли вы стимуляторы роста?       — Да, на начальной стадии.       — Вы могли бы показать нам те места, где на ферме растут губки?       — Сегодня суббота. По выходным ферма закрыта на санитарную обработку.       — Есть ли у вас карта со схемой фермы?       Он еще раз присел на корточки рядом с Валей, извлёк из тумбы папку с файлами, открыл её и протянул мне, а я беззвучно велела Анне сфотографировать страницу со схемой.       — Валентин Семёнович, раз уж я не могу показать вам ферму, может быть, вы желаете проверить наш санузел, — предложил управляющий, закончив свою акробатическую презентацию. — Мы соблюдаем нормативы экономии воды, но вдруг мы что-то упускаем и могли бы угодить надзорным органам сильнее... — он снова многозначительно посмотрел на Валину ширинку.       — Как-нибудь в другой раз, — ответил тот.       Мы уже вышли из здания и направились к месту парковки белоснежной бэхи, когда Валя остановился и попросил меня вернуться в офис «Моллюска» под предлогом забытого буклета и посмотреть, что там происходит.       Едва я приоткрыла дверь в запыленное помещение, предварительно включив на коммуникаторе запись звука, мне сразу стало слышно, как управляющий встревоженно рассказывает кому-то про визит федералов и советуется, нужно ли давать Вале взятку. Я подумала, что этой информации вполне достаточно, не стала заходить внутрь, закрыла дверь и вернулась назад.       — Спасибо, душа моя, — проговорил Валя, прослушав присланный мною аудио-файл. — Будем теперь копать под этих умников. Ты-то в итоге узнала что хотела?       — Да, милый. Похоже, наша аномалия — дело их рук. Могу я попросить тебя держать меня в курсе того, как идёт твой подкоп?       — Разумеется. Я сообщу тебе, если над ними нависнет угроза еще каких-то санкций, помимо штрафа за отсутствие сканера для QR-кодов.       — Этот управляющий так откровенно клеил тебя. Я прямо опешила. Ты всë-таки с проверкой к нему пришел.       — Ну, он заигрывал со мной, так как увидел кое-что, адресованное тебе, и принял это на свой счёт, — усмехнулся Валя, снял окружённую свадебными цветами бэху с сигнализации, открыл заднюю правую дверь, встал рядом, облокотившись на машину, и расстегнул пуговицы на кителе.       Как только он повернулся ко мне боком, мне стало видно, что под тканью его чёрных брюк пониже пояса топорщится заметный вигвам.       Я подошла ближе, положила руку ему на ширинку и ощутила упругость рельефа:       — И чем обычно заканчиваются такие заигрывания от парней?       — Как правило минетом в туалете, — снова усмехнулся Валя. — Поэтому он так настойчиво меня туда зазывал.       — И ты бы изображал там для него строгого папочку? — спросила я, не убирая руки́.       — О да. Сначала я бы сделал вид, что обыскиваю его, и как следует бы облапал, — сказал он, а я ощупала приятную упругость у него пониже пояса со всех сторон.       — А потом? — поинтересовалась я и, сохраняя невозмутимое выражение лица, стала двигать рукой вверх-вниз.       — Потом... я расстегнул бы на нём рубашку...       Я расстегнула ширинку на Валиных брюках и сунула пальцы ему в штаны:       — И?       — И... целовал бы его шею и грудь. А когда дело дошло бы до минета, обязательно торопил бы его.       Я расстегнула пуговицы у него на трусах и высвободила розоватого коня, который уже рвался в бой, натягивая уздечку, и принялась ласкать рукой гладкую вздыбленную плоть.       — И как бы ты его торопил? Говорил бы: «Соси быстрее, мне некогда, надо ехать инспектировать другие фермы»?       — Именно так я бы и сказал. И сам двигал бы бёдрами ему навстречу, чтобы входить глубже, — он продемонстрировал движения на моей руке.       — Я бы посмотрела на всë это. Может, переняла бы у этого парня опыт.       — Тебе не требуется перенимать опыт, у тебя природный талант, — улыбнулся он.       — Это... приятно слышать.       — Мне тоже. Весь этот... разговор... очень заводит. Я и не думал, что dirty talk входит в число моих фетишей...       — А в число моих входит и он, и гей-порно, — ответила я, ощущая приятное покалывание внизу живота. — И мне понравилось, что ты не стеснялся делиться подробностями о том, как и что ты бы сделал с тем парнем... Ты, наверное, хочешь кончить?       — Нестерпимо.       — Как тебе помочь? Рукой или губами?       — Оседлай меня.       Я убрала руку, он забрался на заднее сиденье кара и достал из кармана презерватив.       — Но сразу предупреждаю: в этот раз скáчки продлятся совсем недолго, — добавил он с усмешкой, изящным жестом нажал на кнопку и включил эффект затемнения на окнах.       Я бросила сумку на сиденье напротив, сняла кроссовки, огляделась по сторонам, а затем расстегнула джинсы и стянула их вместе с трусами, стоя перед открытой дверью кара. Из салона донёсся звук рвущегося фольгированного конвертика, а за моей спиной на кустах цветущего шиповника зачирикали воробьи; я задрала футболку до самой шеи и быстро забралась внутрь, где мою грудь встретили мягкие руки, а промежность — твёрдый как камень фаллос, который полминуты назад ласкала моя рука. Несмотря на обещание быстрой развязки, кожаная обивка сиденья приятно поскрипывала под моими коленями добрых пять минут, прежде чем Валя обхватил меня за талию, прижал к себе и выдохнул мне в шею «Больше не могу, любимая». В этот момент то ли от звука его голоса, то ли из-за моего подступившего оргазма мне показалось, что он залез мне ещё и в голову и стимулирует там все зоны, отвечающие за удовольствие, одновременно. Воробьи на кусте у открытой двери кара оглушительно чирикали, а до моего обоняния доносился аромат белых роз сорта «Ватерлоо».       — Обожаю твою грудь, она как будто сошла с полотен Боттичелли, — сказал Валя, когда мы оба пришли в себя, и стал покрывать поцелуями новоявленный живописный шедевр.       — Вы с Боттичелли — единственные, кто считает ее грудью. Все остальные называют её «нет сисек».       — Эти люди ничего не смыслят в красоте. У тебя охуенная грудь, — он ещё раз поцеловал мои соски, которые продолжили дерзко выпячиваться, даже когда он одернул на мне футболку, словно требовали, чтобы он поласкал их еще. — Кстати, в Эрмитаж привезли картину Боттичелли «Паллада и кентавр». Сходим посмотреть?       Поход в Эрмитаж на следующий день продемонстрировал частичные пробелы в моих знаниях в области академической живописи, и полный восторг, смешанный с вожделением, который вызывал у людей мой спутник. По работе мы почти не бывали с ним вместе в общественных местах, а окружавшие нас люди были ограничены протоколами и должностными обязанностями и всегда соблюдали субординацию. Теперь же я могла наблюдать Валентина Семёновича Подольского в неформальной обстановке: женщины, мужчины, подростки обоих полов и даже пенсионерки млели от него и стремились если не познакомиться, то хотя бы невзначай к нему прикоснуться. Пока мы покупали билеты на терминале, заходили в Зимний и шли мимо буфета к лестнице, у него пять раз попросили телефон. Все пять раз он отказал — вежливо, но твёрдо, ссылаясь на то, что уже состоит в отношениях. И сам, похоже, не обращал особого внимания на этот шлейф обожания, который тянулся за ним как дорогой парфюм, а, может, просто привык к нему за многие годы и воспринимал как должное.       На меня глаза его обожателей смотрели с ненавистью или недоумением, а когда он обнимал меня и прижимал к себе — с нескрываемой завистью — чёрной как ночь. В какой-то момент я подумала, что с такой же завистью люди, должно быть, смотрят на Говорова, когда тот появляется на публике под руку с Владом. И впервые сама не позавидовала, а посочувствовала ему в этом отношении.       В итоге, к концу нашего визита я была так измочалена тревогой от всеобщего вожделения, смешанного с неприязнью, что в моей памяти почти не осталось воспоминаний об увиденных шедеврах живописи, кроме той самой картины Боттичелли «Паллада и кентавр», ради которой мы и отправились в Эрмитаж.       Увидев творение великого итальянца, Валя сначала долго вглядывался в него, то подходя ближе, то отходя дальше и меняя угол обзора, а потом с восторгом отметил портретное сходство моей внешности с внешностью надменной рыжеволосой богини в лавровом венке и с огромной алебардой.       Возле картины реалистично сделанная голограмма Боттичелли бормотала о том, как создавалось полотно. После Валиных восторженных сравнений призрачный художник замолчал, повернулся вполоборота к нам и стал пристально смотреть на меня, кутаясь в золотисто-желтый плащ. Из-за стенда с картиной вдруг появился «призрак» монаха в черной подпоясанной веревкой рясе с капюшоном и набросился на Боттичелли с воплем «Покайся, грешник!», чем напомнил мне Говорова в момент, когда тот предлагал мне исповедаться.       — Похоже, это Савонарола, — сказал Валя.       — Их с Боттичелли что-то связывало? — поинтересовалась я.       — Боттичелли увлёкся его идеями и страдал от внутреннего конфликта: чувственность его работ шла вразрез с идеалами аскезы, к которым Савонарола призывал в своих проповедях. Говорят, под впечатлением от обличительных речей сурового монаха Боттичелли даже сжёг две свои картины. Да и весь стиль его поздних работ претерпел существенные изменения — исчезла его фирменная сочная палитра красок, а тематика картин ограничилась религиозными сюжетами.       — Грустно. Получается, монах подрезал музе Боттичелли крылья.       — Знаешь, я думаю, что причина была в самом Боттичелли. В каждом из нас есть Савонарола. Та самая часть личности, которую называют «внутренний критик». И в случае с Боттичелли призывы внешнего Савонаролы, по-видимому, просто упали на благодатную почву.       — А откуда, кстати, берётся в психике этот критик?       — Считается, что это ментальный слепок с родителя или значимого взрослого, который укорял и наказывал тебя в детстве.       Я подумала про маму и Лилю.       — А если таких людей было несколько?       — Значит у тебя будет целый хор недовольных тобой голосов, — усмехнулся Валя.       — А у тебя их сколько?       — Один. Но как же я в своё время намучился с ним в терапии! Даже на НТП из-за него ходил.       — Но твой отец ненавидит НТП и считает это направление ересью.       — Я не разделяю его взгляд. Мне кажется, что НТП — это попытка объяснить психические процессы языком мифа. И в чем-то такой подход работает лучше, чем любимый моим отцом психоанализ.       — Тот сеанс НТП что-то тебе дал?       — О да. Новый ракурс. Я очень страдал от критика, он просто уничтожал меня своими язвительными комментариями.       — Чего он требовал от тебя?       — Того же, чего требовал от своих последователей Савонарола. Безупречности, абсолютной нравственной чистоты — не только в делах, но и в помыслах. При этом авторы книг по НТП подчёркивали положительную роль этой части личности в жизни человека. Ее в их традиции даже называют Защитником. Я не мог понять, какой положительный эффект может давать бесконечное бичевание. А та специалистка, к которой я ходил, разъяснила мне...       — Ты ходил к женщине?       Он кивнул:       — Моя постоянная терапевтка, кстати, тоже женщина. Мне легче установить с ними доверительные отношения, чем с терапевтами-мужчинами.       — Надо же...       — Это как раз неудивительно. У меня тёплая принимающая мать и холодный дистантный отец. Именно его голос и не давал мне жить, осуждая буквально каждый мой шаг.       — И что тебе сказала та НТП-шница?       — Что у меня Токсичный Защитник. Такой тип Защитника получается, если нарциссичный родитель не желает принимать своего собственного внутреннего критика и так отчаянно пытается от него избавиться, что неосознанно подсаживает в незащищенную психику своего ребёнка еще до того, как у ребенка сформируется свой собственный критик.       — Какое-то ментальное паразитирование...       — Да, именно! Это очень точное определение.       — И что в этом случае происходит с персональным критиком ребёнка, он не формируется?       — Формируется. Но оказывается полностью подчинён критику родителя. Понимая, что ему не совладать с таким могучим соперником, критик ребёнка сдаётся и, вместо того, чтобы защищать ребёнка, стремится поскорее избавить его от страданий.       — Как?       — Призывами к самоповреждающему поведению и даже суициду.       Какой ужас.       — Господи, милый, так ты...       — Всë обошлось, душа моя. Спасибо за сочувствие, — ответил он с теплотой в голосе и поцеловал мне руку.       — И что же ты со всем этим делал?       — Освобождал себя из цепких лап родительского критика.       — И как это происходило?       — С помощью навыка дифференциации. Ты учишься отделять свои мысли, чувства и убеждения от навязанных тебе и находишь под всеми этими наслоениями себя.       Господи, я тоже хочу найти себя...       — Это очень интересно, — сказала я вслух.       — Предложи своей терапевтке поработать с этой частью твоей личности. Это так освобождает, душа моя, ты сразу почувствуешь облегчение, — он взял меня за руку, а Савонарола назвал и нас грешниками и тоже призвал к покаянию.       — Тебе не кажется, что Говоров со своей строгостью напоминает Савонаролу? — заметила я. — С той лишь разницей, что он ратует за соблюдение экологических норм, а не нравственных.       — Интересная аналогия, — задумчиво отозвался Валя, а голографический Савонарола спрятался за стендом.       Когда мы проходили через открытую двустворчатую дверь в другой зал, я обернулась, чтобы ещё раз посмотреть на Палладу, а Боттичелли вдруг прижал руку к груди, воскликнул «Прощай, Симонетта!» и послал мне воздушный поцелуй.       — Видишь, он согласен со мной, что ты похожа на его Палладу, — проговорил Валя мне на ухо.       — Но он назвал меня какой-то Симонеттой...       — Так звали его музу-возлюбленную, облик которой он и придал богине на своем полотне.       Выйдя из здания музея на Миллионную улицу, мы задержались на ступенях портика с темными атлантами, чтобы сделать совместное селфи. Съемки селфи как-то сами собой превратились в мою персональную фотосессию и фотограф был так воодушевлен, что под конец мне даже началó нравиться ему позировать. Потом я решила сразу по горячим следам прояснить одну важную вещь.       — Милый, я... должна кое-что уточнить по поводу своей готовности смотреть, — начала я. — Чтобы... не создавать ложных ожиданий.       — Да, говори, — он потыкал в свой телефон.       У вас десять новых изображений от Валентина.       — Если бы... вчера на месте того парня на ферме была женщина, я бы не хотела становиться свидетельницей даже безобидного флирта между вами. Я... ничего тебе не запрещаю, но не во всём готова участвовать.       — Я понял. Это важное уточнение, — он убрал телефон в карман пиджака. — Могу сказать, что сейчас в моей жизни есть только одна женщина. И эта женщина сейчас рядом со мной. А на других меня не тянет даже смотреть.       — А как насчёт созерцания этой женщины с другими людьми?       — На данном этапе я не готов к такому. Совершенно не готов. Но, как я уже говорил, ограничивать легкокрылых бабочек не в моих правилах, — добавил он, притянул меня к себе и стал целовать в губы, а мне показалось, что вожделеющие его темные атланты сейчас мстительно уронят мне на голову крышу портика.       В ту ночь мне снова приснилось знакомое СИЗО, но у входа, вместо охраны, стояла какая-то женщина, а справа от здания был припаркован красный восьмиколесный самосвал фирмы «MAN», полный розовых гвоздик.       — Не по гвóздикам пойдешь, по гвозди́кам. Любимый постарался для тебя, целый самосвал пригнал, — нараспев сказала женщина, а самосвал сдал назад и, зашипев пневмотормозами, свалил перед крыльцом гору розовых бутонов.       Огромные самодвижущиеся снегоуборочные лопаты начали раскидывать цветы по всей территории, оставляя в воздухе розовое марево зубчатых лепестков. Зайдя по розовому ковру внутрь отделения, я обнаружила, что гвозди в коридоре на пути к Вериной камере, завалены полутораметровым слоем цветов и теперь я не смогу не то что открыть дверь в пыточную, но даже зайти в сам коридор.       Я проснулась от ощущения, что мне нечем дышать, села на кровати и включила ночник. На тумбочке поблескивала стеклянная ваза с очередным букетом, который Валя принес вчера утром и оставил здесь, пока я спала.       И что мне теперь делать? Он действительно пролез ко мне в голову и сумел забаррикадировать там своими цветами даже страдающую Веру. Он нёсся по выжженной пустыне моей души, как мощный торнадо, поднимал меня в воздух на высоту 45-го этажа своей фешенебельной гостиницы, раскручивал там до головокружения, срывая с меня все мои защитные латы, а потом вдруг вбрасывал внутрь себя, в самый центр своей души, где было тихо и спокойно, можно было расслабиться и показать себя — такую, какая я есть. И где-то на задворках сознания начинала маячить мысль, что я всего этого достойна, а звезды наконец сошлись благоприятным для меня образом. Но что если он улетит так же быстро, как появился? А я упаду с этой головокружительной высоты и так и останусь лежать без доспехов с распахнутым настежь сердцем...       Я быстро оделась, заскочила в ванную, а потом прокралась по тёмным апартам в прихожую, схватила сумку, переступила через порог и закрыла дверь — не задумываясь о том, как я попаду обратно (наверное, потому, что попадать обратно я не собиралась — по крайней мере до утра).       С неоновой вывески с надписью «Последнее пристанище» кокетливо подмигивала грудастая белокурая вампирша с белоснежными клыками и ярко-красными губами. В первый раз я пришла в этот бар после расставания с Верой — залить тоску. Или заесть?...       Бросив взгляд на мою сумку, охранник сразу впустил меня внутрь без дополнительных вопросов и даже ID не проверил. Удивительно, как брендовые вещи делают тебя избранным. Или, может, это не вещи, а возраст?       Народу внутри было мало, под потолком под аккомпанемент какого-то бессмысленного «техно» крутился зеркальный диско-шар, слева на огромном экране во всю стену шел фильм «Интервью с вампиром»: показывали сцену, в которой Клодия пыталась отрезать себе волосы. Локоны несчастной предательски отрастали вновь и она осознавала, что обративший её в вампира Лестат не только дал ей вечную жизнь, но и навсегда лишил возможности повзрослеть.       За барной стойкой трудился андроид — значит, выпивку никто не разбавит. Вкус текилы я, однако, почти не почувствовала, ощутив лишь соль и лайм. Зато сразу почувствовала на себе заинтересованный взгляд девушки, которая стояла у стены. На вид ровесница Маши. Судя по всему, бисексуалка, так как обычно мной интересовались именно такие девушки. В ней было что-то от Веры — абрис профиля, выбившаяся тёмная прядь волос, изгиб шеи — что-то едва уловимое и при этом узнаваемое, как дежавю. Обычно мне было наплевать, кто эта незнакомка, сколько ей лет (поэтому знакомства в барах и ночных клубах были относительно безопасными, ведь несовершеннолетних туда не должны были пускать), с кем она пришла, что делала сегодня и что будет делать завтра, мне хотелось одного — чтобы она как можно дольше поддерживала мою священную иллюзию, мою прекрасную ли́лу. Поэтому было важно, чтобы она до самого конца говорила поменьше и не называла своего имени. Для всех этих целей туалет в клубе был одним из самых подходящих мест: полумрак, но обстановка не располагает к расслаблению и разговорам по душам, а, наоборот, призывает скабрезными надписями в духе «Здесь Федя выебал Мишу в рот» к торопливому трению о бедро и такому же торопливому расставанию post coitum. Можно было даже не снимать штаны — через ткань джинсов прекрасно «добивало» — а лишь нащупать под ее одеждой нежную округлость груди или даже просто кружево лифчика, закрыть глаза и представить, что вы с Верой пришли оттянуться в выходной в клуб и страсть застигла вас прямо в уборной.       Я угощаю её текилой и провожу пальцами по её тонкому запястью. Псевдо-Вера опрокидывает шот и облизывает соль на губе. Точно бисексуалка. Как я. Как Вера. Как он.       Он. Встаёт с кровати, где мы занимались сексом, и потягивается, разминая затекшие мышцы. Лопатки плавно соединяются, он сжимает правую руку в кулак и сгибает её в локте — надувается бицепс, напрягается дельта. Этой рукой он был готов меня защищать... Поворот рельефного трапециевидного торса с микро-веером зубчатых мышц и вот с его груди на меня взирает плоский ореол, в центре которого скрывается невидимый зрачок. Он проступает, когда Валя кончает, выдыхая всем своим прекрасным телом, которое в такие моменты покрывается мурашками, глубокое «ах». А ещё этот милый зрачок можно вызвать досрочно, если провести по периметру ореола самым кончиком языка. Боже...       — Пойдём?... — тихо предлагает Вера, кивая в сторону занавешенного плотной бархатной шторой дверного проема.       Он не увидит. И не узнает. Я просто по-тихому восстановлю баланс, который он так властно сместил в свою сторону. И всë. И всë.       У барной стойки раздается громкий мужской смех и мне становится ясно как день, что я ничего не восстановлю, что точка невозврата пройдена и холодные вампирические призраки прошлого никогда не смогут потеснить его, живого и тёплого, с того места, которое он уже занял в моём сердце.       — Прости, мне срочно надо домой...       Она сожалеет. Я — нет. И уже называю его апарты своим домом... Естественно! У тебя ведь в голове вместо мозгов лепестки гвоздик, моя прелесть. Ты дура, набитая розовыми лепестками. Нежными, как его пальцы...       На большом экране на стене Клодия под звуки «техно» перерезала ненавистному Лестату горло, а потом они вместе с Луи сбросили его тело в болото.       Я вышла из клуба в надежде ощутить прохладу и скрыться в полумраке, но прохлады не было из-за текилы, от которой меня всегда бросало в жар, а июньская ночь в Петрограде была предательски белой.       Что будет, если я сейчас вернусь назад к нему? Прокрадусь тихонечко обратно в маленькую уютную спальню, как будто никуда не уходила. Или прокрадусь в гостевую, где спит он, свернусь калачиком у него в ногах и останусь там навсегда.       Не следя за дорогой, я дошла до круглосуточной аптеки, где покупала Ромке силденафил. Какое лекарство надо принять, чтобы вывести из головы лепестки? А у меня ведь есть рецепт на викодин.       Когда я оказалась у входа в гостиницу, не вполне понимая, что буду делать, Валя стоял на улице у ярко освещённых стеклянных дверей и курил, высоко задрав локоть и держа руку с запрещенной традиционной сигаретой так, что его пальцы были параллельны губам. Рубашка цвета фуксии контрастировала с его чёрными как смоль волосами, а синие джинсы с широким ремнём с пряжкой повторяли контуры его бёдер и чуть расширялись книзу. Настоящий ковбой из вестернов, только хлыста на поясе не хватает.       — Полетала? — резко спросил он, а в его глазах сверкнуло что-то звериное.       А вот и хлыст...       Но вглядевшись в глаза ковбоя, я увидела там не злость, а боль, и мне стало мерзко — ведь эту боль причинила ему я.       Я подошла к нему, взяла у него сигарету и затянулась — в лёгких защекотало, а в голове помутилось от крепкого сладковатого вкуса. Сколько я уже не курила — год, два? На белом фильтре с надписью «Cohiba» красовался золотой профиль индейца. Мы курим с Валей трубку мира?       — Я... ходила прогуляться до ночного клуба тут по соседству. Думала с кем-нибудь оттуда уйти, но не смогла. Потом купила в аптеке викодин, но не смогла его принять и выкинула, — я стряхнула пепел в урну для органики и подняла руку с сигаретой — она продолжала предательски подрагивать. — Поняла, что не хочу всего этого. Хочу только тебя.       Я собиралась затянуться ещё раз, но Валя забрал у меня сигарету, потушил её о крышку трехчастной урны и сочувственно посмотрел на меня:       — Пойдём домой.       Мы вошли в лобби, прошли мимо аквариума и стойки ресепшена, за которой индифферентно стояла андроидка, и подошли к лифту.       Валя взглянул на аквариум:       — Я тут, пока ждал тебя, провёл небольшой ресерч и пришёл к выводу, что мудаки из «Великого моллюска», выращивают у себя без лицензии жемчуг и сбывают его контрабандистам. Основная часть их выручки идёт из этого канала, а морепродуктами они торгуют для отвода глаз.       — Валя, прошу, подожди с санкциями против них до окончания саммита. Если они испугаются и, не дай бог, решат уничтожить ферму, мы рискуем остаться без аномалии.       — Ладно. Но только ради тебя, — ответил он и нажал на сенсорную кнопку вызова лифта. — А то у меня руки чешутся прижучить этих умников за их проделки.       Когда лифт тронулся и повёз нас вверх, Валя сначала какое-то время стоял молча, а потом нажал на «Stop», подошёл вплотную ко мне и оперся рукой о хромированную стенку у меня над плечом.       Сейчас он будет меня отчитывать и обзывать ш...       Он вдруг коснулся губами моей щеки с таким благоговением, словно я была священной реликвией.       — Как же я ревновал, когда понял, что ты ушла, — горячо зашептал он мне в шею, обдавая ароматом запрещенного табака. — Метался по комнатам как зверь по клетке и не знал, что мне делать. Мне так хотелось бежать за тобой и запрещать тебе — трогать, разговаривать и даже просто смотреть на других. Я... так влюблён в тебя, Яна, что готов носить на руках... Не думал, что в моём возрасте окажусь способен на такое.       Так вот что за чувство одолевало меня в Эрмитаже! Это была ревность.       — А я думала, что меня разорвёт от ревности прямо посреди мраморных лестниц и картин в золотых рамах, когда все эти женщины в Эрмитаже заигрывали с тобой и просили у тебя телефон, — отозвалась я. — Я никогда никого так не ревновала. Я вообще до вчерашнего дня считала себя человеком, не склонным к ревности.       — Драгоценная моя, любимая, единственная... — он стал покрывать поцелуями моё лицо. — Мне не нужен никто, кроме тебя... Как я мог столько лет быть таким трусом и глупцом и не украсть тебя у него раньше? Я играл в благородство и тешил свое самолюбие, а мог бы сделать нас с тобой счастливыми гораздо раньше. Простишь ли ты меня за моё преступное промедление?       Я подумала, что он, наверное, понервничал тут и слегка помутился рассудком, но мои губы мне не повиновались и сами прошептали ему что-то, а я услышала лишь два слова из начала и конца фразы — «желанный» и «простила».              — Сокровище мое, обещай... — взволнованно продолжил он. — Обещай, что будешь делиться со мной любыми своими страхами и сомнениями. И не будешь страдать одна.       — Обещаю, милый, — прошептали мои губы в ответ.       — Обещай мне, что будешь и дальше спрашивать меня обо всём напрямую и не станешь слушать сплетников.       — Обещаю, милый.       — Обещай, что не станешь лгать мне, даже если правда будет горькой.       — Обещаю...       — Все эти препятствия на пути у влюблённых хороши для романов, а в жизни и так хватает проблем, чтобы мы ещё создавали их себе сами, — добавил он и жадно припал к моим губам.       В глазах у меня защипало, я положила руки ему на шею и крепче прижала его к себе, а кабина лифта самопроизвольно продолжила движение и понесла нас вверх, на 45 этаж.       — Ты не возражаешь, если мы займёмся любовью? — сказал Валя, расстегивая ремень на джинсах, когда мы добрались до номера, сняли обувь и прошли в гостиную. — Я так завёлся, что весь как наэлектризованный...       Я чувствовала себя так, словно мои предохранители сгорели и оплавились, и не стала бы сопротивляться, даже если бы он спустил с меня джинсы и грубо взял, перегнув через подлокотник дивана.       — Если ты не хочешь, может быть, поласкаешь меня рукой?... — добавил он.       — Я не против секса, — я стала целовать его в шею, а он сгреб меня в охапку, прижал к себе и несколько секунд скользил руками по моей спине и попе.       — Прости, но я сейчас взорвусь, если не овладею тобой... Ты позволишь мне сделать это без прелюдий?       Господи, как можно быть деликатным даже в такие моменты?       Я молча легла на толстый ворсистый ковер, стянула джинсы вместе с трусами до середины бедер, намереваясь закинуть ноги ему на плечи и заставить его принять ту позу, в которой невозможно деликатно заниматься любовью, а можно только грубо совокупляться. Но он не поддался на провокацию, аккуратно снял с меня джинсы, повернул меня на бок, надел презерватив и мягко вошёл в меня сзади, одновременно нащупывая рукой мою грудь под футболкой. Его движения были порывистее, чем обычно, но он ни разу не причинил мне не то что боли, но даже просто дискомфорта. И это меня разочаровало, потому что я всë ещё ждала хлыста.       — Когда... я вхожу в тебя, мне начинает казаться, что весь секс, который был у меня до тебя, был... какой-то мастурбацией... — окончание фразы потонуло в его фирменном оргазмическом «ах», а его рука судорожно сжала мою грудь.       Откуда же ты взялся такой влюблённый и такой прекрасный?       Без стимуляции клитора я не кончила и Валя отнёс меня на кровать в спальне на руках, где я кончила сразу, едва он коснулся головки моего клитора языком. На достигнутом он не остановился и, продолжая ласки языком, приложил свои волшебные пальцы одновременно и к моей вагине, и к анальной области, чем вызвал у меня ещё два крышесносных оргазма.       Мое тело было на седьмом небе, но эмоционально мне было неуютно. Всë происходящее не вписывалось в те негласные правила, которым я следовала с Лëней и Артемом. Мы причиняли друг другу боль по очереди: ты обидел меня — я с полным правом обижаю тебя в ответ. В итоге, можно было не извиняться за косяки, ничего напрямую не проговаривать, а просто меняться ролями, становясь то палачами, то жертвами, и сохранять таким образом негласный status quo. Валя же не только отказывался делать мне больно в ответ, но даже не обижался и не требовал от меня извинений и это меня дезориентировало. Мне было непонятно, какой у нас счёт, кто победил, кто проиграл. И, придя в себя после оргазмов и поедая принесённые им фрукты, я ощутила потребность поговорить, что в свою очередь дезориентировало меня ещё сильнее. Пока я думала, как начать разговор, Валя начал его первым:       — Ты... не хочешь поговорить о том, что произошло?       — Я хотела бы. Но я... не сильна в таких разговорах. Потому что до тебя ни с кем их не вела.       — Давай тогда я начну, а ты присоединишься, если тебе будет, что сказать. Идёт? — я кивнула в ответ. — Когда ты... Когда ты внезапно ушла, я подумал, что ты сделала это демонстративно. Чтобы показать мне, что ты свободна. Или проверить, насколько я был искренен, когда говорил, что не стану тебя ограничивать, — он встал с кровати и подошёл к окну. — В первый момент я подумал, что ты отправилась к тому клоуну, которого мы встретили возле лифта. Дальше я подумал про Алфеева. Я мог проверить оба эти варианта. И заодно подпортить этим двоим настроение. У меня для этого достаточно и полномочий, и админресурса. И, должен признаться, еще лет пять назад я бы так и поступил и провернул бы это всë за твоей спиной. Но, видимо, годы работы над собой дали свои плоды и...       — Валя, Алфеев в СИЗО, — перебила его я. — Думаю, ему там и без твоего админресурса невесело.       — Ты... ему сочувствуешь? — Валя обернулся и посмотрел на меня.       — Да.       — Но он же тебя подставил, когда отправил на квартиру к своей жене. Ты ведь знаешь, что она сделала?       — Пыталась меня оклеветать?...       — Она записала твой голос, а потом отредактировала аудио с помощью нейросети и добавила туда голос своего сына. И выставила всë так, как будто ты этому сыну угрожала и требовала, чтобы он сбежал из-под домашнего ареста и возглавил некое женское сопротивление. И угрожала ты тем, что покалечишь его мать.       Так вот про какой дипфейк упоминал Говоров...       — Про запись я не знала, — сказала я вслух.       — Неужели Лëня тебе не рассказал? Он же был в курсе, — удивился Валя. — Я думал, вы с Алфеевым из-за этого и разошлись.       — Лёня мне ничего не рассказал. А с Артёмом мы разошлись по другой причине. А… когда стало известно, что запись — дипфейк?       — Да практически сразу. Я подключил ребят из IT-отдела, как только жена Алфеева переслала аудио в СБ. Мне сообщили обо всём этом, поскольку ты моя подчинённая.       Значит, когда Говоров залез ко мне в душу, он уже знал, что я невиновна. Что же он тогда хотел узнать?       — И что, ты до сих пор сочувствуешь Алфееву? — спросил Валя.       — По-твоему, он отвечает за действия своей жены?       — Думаешь, он был не в курсе? — Валя усмехнулся.       — Я не знаю, Валь. Но вполне допускаю, что Лена пошла на такой шаг по собственному почину, от отчаяния и из желания спасти сына. Артём мало заботится о благополучии своих близких... Но он не заслужил за это незаконное лишение свободы и избиение, — добавила я после паузы.       — Но ты ведь тоже могла оказаться за решеткой, — возразил Валя. — Я-то сразу понял, что аудизапись — дипфейк, но убедить в этом Говорова стоило мне немалых усилий. На наше счастье, сын Алфеевой сбежал из-под домашнего ареста за день до твоего визита и её версия про шантаж быстро развалилась.       — Спасибо за твою помощь. И за то, что ты верил в мою невиновность.       — Я знаю тебя как человека чести. И убеждён, что ты бы никогда осознанно не причинила вреда другой женщине.       А Лëня считает, что любая женская солидарность кончается при виде мужика, за которого женщины сразу начинают друг с другом конкурировать. И не считает меня исключением...       Валя, сел на край кровати рядом со мной и погладил меня по бедру.       — И когда ты ушла из моих апартов... — его голос стал мягче. — Я испугался, что потерял тебя. Мне... стало очень больно. Но сначала я сильно разозлился. Хлопнул дверью шкафа в прихожей так, что она отвалилась к чертям.       Вот так: я причинила ему боль, а он в ответ нашёл в себе смелость открыто сказать мне словами то, на что Лëня и Артем лишь туманно намекали с помощью упрёков и болезненных ударов по моей самооценке — «я боюсь тебя потерять».       Я придвинулась к Вале и поцеловала его в плечо:       — Валечка, прости. Я... не хотела делать тебе больно. Мой уход не был проверкой. Это была попытка сбежать.       — От меня?       — От самой себя, милый. От той себя, которая уже успела к тебе привязаться.       Пиздец... Что я несу? Сейчас он решит, что я идиотка. Я рефлекторно закрыла лицо рукой.       — То есть тебе стало страшно и ты решила убежать?       — Угу...       Он обнял меня за плечи:       — Мне... очень нравится та часть тебя, которая привязалась ко мне. Она... такая нежная. Как цветок. И я всë время боюсь ей навредить. Но и та часть, которая велела тебе убегать, тоже вызывает уважение. Она ведь хочет тебя защитить.       Я не нашлась, что ответить, и уткнулась лбом ему в подмышку.       — Всë, что я сказал тебе в лифте, не было преувеличением или попыткой произвести впечатление. Надеюсь, тебе будет легче от мысли, что мы с тобой в одной лодке и привязалась не ты одна, — добавил он и погладил меня по голове.       Он впервые остался со мной на кровати до утра, я заснула у него на груди под мерный стук его сердца, понимая, что ворота моего сердечного зáмка распахнуты настежь, а над башнями трепещут на ветру, как крылья лебедей, белые флаги безоговорочной капитуляции — на каждом я своими руками вышила золотом его имя, исколов себе пальцы в кровь. Мои доспехи валялись у входа вместе со стеганкой. И вкус поражения был сладок, как вкус победы.       Утром в понедельник после завтрака Валя вручил мне дубликат магнитного ключа от своих апартов и предложил перебраться к нему. Когда он отправился на работу, я проверила погоду и, убедившись, что в Выборге всë идёт по плану, завалилась обратно на кровать в спальне и проспала мертвецким сном четыре часа — без валиума и без кошмаров.       Днём Говоров отпустил Валю пораньше, мы вместе пообедали и отправились в магазин электроники за телефоном для Анеты, но Валя не дал мне его купить и сам оплатил два навороченных матсушитовских смартфона — для Анеты и для Маши, чтобы той не было обидно.       Вечером того же дня мы поехали на базу в «Монрепо» забрать мои вещи и переговорить с Машей по поводу передачи ей части моих полномочий до конца этой недели, так как в день наводнения я должна была дежурить в проливе Бьëркезунд, в среду — выступать с докладом на пленарном заседании саммита в Петрограде, в четверг вечером мы договорились с Валей идти на световое шоу дронов на Дворцовой, чтобы вживую послушать Blanc Dimanche, а в субботу мне нужно было ехать в Третий Рим на прием к Ире.       Маша и Анета восприняли новость о моём предстоящем отсутствии даже с бóльшим энтузиазмом, чем я рассчитывала, а за время моего отсутствия в предыдущие дни исследовали бухту с помощью дрона и профилографа вдоль и поперёк и составили подробную карту произрастания губок, которая дожидалась меня на ноутбуке.       Пока Валя относил в машину кейсы с аппаратурой, Маша зашла в мой модуль, который ей теперь предстояло обживать, с тряпкой в руках и плотно закрыла дверь:       — Мам, давай ещё раз повторим план наших действий во время завтрашнего наводнения.       — Да, давай, — я положила в сумку коробочку с валиумом и засунула в чемодан дождевик.       — Итак, мы с Анетой остаёмся на базе, отслеживаем движение циклона, а с десяти утра делаем вид, что следим за уровнем воды в бухте, — начала она с видом заговорщицы и стала собирать тряпкой со стола сухие лепестки пионов. — Ты тем временем отправляешься... сама-понимаешь-куда на катере Эконадзора и проверяешь там сама-понимаешь-что. После этого капитан катера возвращает нам дрон и профилограф.       — Всë верно. И если вы увидите поблизости нашего французского друга...       — Мы сразу с тобой свяжемся.       — Молодец.       Она собрала все лепестки в тряпку и сказала, понизив голос:       — Мам, я завидую тебе белой завистью.       Наверное, она тоже хочет попасть завтра в пролив и посмотреть на губки... Может, взять её с собой?       — Я хочу, чтобы кто-нибудь смотрел на меня так же, как смотрит на тебя дядя Валя, — продолжила Маша.       Вау...       — И как он смотрит? — спросила я.       — Как диабетик на торт. И я... горячо одобряю твой выбор. Он достойный человек.       Я почувствовала, что краснею, отошла к шкафу и поочередно вынула оттуда три вешалки — со своими пиджаками и костюмом.       Новое текстовое сообщение от Тат-банка.       Анна, выведи на экран.       В сообщении меня радостно уведомляли о досрочном погашении моего кредита и радостно предлагали взять новый. А в емейле, который пришёл следом, уточняли, что мой первый кредит был выплачен господином Подольским. Неужели Лëня одумался и решил загладить вину за присвоенный айфон?       Строчка с указанием имени и отчества плательщика быстро избавила меня от иллюзий на Лëнин счет, а выплативший за меня долг Валентин Семёнович появился под окном моего модуля. Маша быстро отперла для него дверь, еще раз поблагодарила его за подаренные телефоны, попрощалась с нами обоими и тактично удалилась.       — Маша такая вежливая. И ответственная. Чувствуется твоё воспитание, — Валя запер дверь и одним движением засунул все мои вешалки в свой чехол для одежды, который принёс из машины. — А я уже соскучился по её мамочке. И хочу ее целовать.       — Сначала я должна...       — Сначала поцелуи, всë остальное подождет, — рассмеялся он, прижал меня к шкафу и стал касаться губами моих губ.       Но как же сладко... Только голова сразу отключается.       Приятный туман в голове не покидал меня, пока мы с его источником не вышли с территории парка на парковку. Валя помог мне сесть в машину, а затем положил мой чемодан и чехол с одеждой в багажник и сел на сиденье слева от меня.       — Мне пришла смс-ка от банка о досрочном погашении кредита за айфон, — сказала я, когда машина поднялась в воздух.       — Наконец-то. Я перевёл им деньги ещё в субботу, но забыл, что в выходные межбанк не работает.       — Спасибо, что выплатил за меня кредит. Ты меня очень выручил.       — Это самое малое, что я мог сделать, чтобы компенсировать тебе разочарование от Лëниного поступка.       — И еще раз спасибо за телефоны для девиц.       — Ну что ты! Они обе так радовались. Мне было приятно.       — А мне вот теперь не по себе.       — Из-за чего?       — Милый, я сейчас привыкну, что ты решаешь мои проблемы, а потом ты... — я осеклась, потому что мне не хотелось даже думать о том, что будет потом.       — И что я потом? — уточнил он, а я услышала в его голосе ноты не то враждебности, не то издёвки.       Я нервно сглотнула и ничего не ответила, а он отвернул голову к окну.       — Мне не по себе от этой перспективы, — наконец продолжила я.       — От какой? Что ты ко мне привыкнешь? — отозвался он всë так же холодно и стал постукивать пальцами по обшивке двери. — По-твоему, привязываться должен я один? А как же равноправие? Или на любовную сферу оно не распространяется?       — Я говорила, что уже к тебе привязалась. К хорошему привыкаешь быстро. А когда оно заканчивается, потом становится больно.       — А мне не больно сейчас слушать твои обвинения в непостоянстве? Неужели я ещё не доказал тебе серьёзность своих намерений?       — Валя, это не про твое непостоянство, а про то, что ты можешь разочароваться во мне и тогда...       — Ты тоже можешь во мне разочароваться. Здесь мы на равных. Ты эффектная женщина, живущая активной сексуальной жизнью. И я даже не знаю точно, сколько у тебя...       Значит, мой побег не прошёл бесследно и теперь он будет меня подозревать.       — Милый, это удар ниже пояса, — отозвалась я.       Он какое-то время смотрел в окно и я подумала, что меня ожидает излюбленное Лëней наказание молчанием, но Валя потер пальцами глаза и заговорил снова:       — Прости, душа моя. Я действительно перегнул палку. Как... я мог бы поддержать тебя? Что мог бы сказать или сделать, чтобы укрепить твою веру в наш союз?       — Надо подумать...       — Ну, смотри, ты сказала «Милый, я сейчас привыкну, что ты решаешь мои проблемы, а потом ты…» Что я мог бы ответить на это, чтобы поддержать твою уверенность, что я не растворюсь в тумане, не попрощавшись?       — Хм... Наверное, что ты выбрал меня и искренне хочешь быть со мной рядом как можно дольше.       — Я сейчас запишу эту фразу. Дио, создай заметку с фразой «Я выбрал тебя и действительно хочу быть с тобой рядом как можно дольше».       — Лучше сказать не «действительно хочу», а «искренне хочу».       — Да, я сейчас поправлю. Дио, замени в последней заметке «действительно» на «искренне».       Черт, как серьёзно он относится к моим словам...       — Милый, а когда ты стал говорить со мной холодно, ты... в тот момент что почувствовал?       — Обиду. Мне показалось, что ты считаешь меня неблагородным человеком. И поскольку меня часто так упрекали, я сразу встаю в защитную позицию и остро реагирую.       — А как тогда мне до тебя донести, что я не сомневаюсь в твоём благородстве?       — Можно сказать «мне кажется, что ты можешь сделать то-то и то-то» или «мне начинает так казаться». И тогда в моих глазах это уже не будет неоспоримым фактом обо мне, а будет мнением, которое подвергается сомнению.       — Я запомню... Слушай, это прям новый опыт для меня. Что вот так заранее можно договориться. Ты со всеми своими партнёрами так проговаривал размолвки?       — Увы, душа моя, не со всеми. И жалею, что не делал так. Чем раньше начнешь, тем лучше будет получаться. Но я никогда не практиковал метод «с глаз долой, из сердца вон», всегда старался поговорить хоть как-то. У меня просто принцип такой по жизни: пытаться договориться до последнего. Можешь считать это профдеформацией, оставшейся от работы в МИДовских структурах, — добавил он.       — Это вселяет надежду. А ещё я завидую тебе белой завистью. Тоже хочу научиться не обрывать связи в одночасье.       — Хочешь совет на эту тему?       — Не возражаешь, если я тоже запишу его на диктофон?       Он кивнул, а я велела Анне включить запись звука.       — Сначала составь список своих расставаний и проанализируй его, — начал Валя. — В него можно включить не только романтические отношения, но и дружеские, и даже родственные. Увидишь свой типовой паттерн поведения и дальше сможешь делать на него поправку или понемногу корректировать. Важный постскриптум: я люблю тебя, душа моя, — неожиданно закончил он с теплотой в голосе.       Анна, стоп. Сохрани запись.       Запись сохранена.       Как легко он произнёс то, что произнёс... И при этом с каким чувством. Я хочу уметь так же.       Лёня много раз говорил мне о любви, но его слова всегда звучали надрывно и одновременно фальшиво, как будто он невпопад рассказывал заученный стишок, и складывалось впечатление, что признания в любви входили в его арсенал формальных знаков внимания, которые оказывают «любимой женщине», наряду с пресловутыми красными розами. В такие моменты мне становилось мерзко и от его лицемерия, и от моего собственного нежелания следовать его примеру и говорить о чувствах.       — Это... отличный совет. Я буду его переслушивать, — сказала я вслух. — И ещё чаще буду переслушивать твой чудный постскриптум.       — Я надеюсь, что ты освоишься, и будешь говорить мне о чувствах в ответ. Мне бы этого хотелось.       — Я такой чурбан?       — Ты не чурбан. Тебя просто много обижали в жизни и ты закрылась.       — Ты... очень проницателен. Иногда мне кажется, что ты видишь меня насквозь. И в такие моменты мне становится неловко, потому что мне начинает казаться, что ты видишь, какое важное место ты занимаешь в моём сердце. А ты там везде. Ты практически там король.       Господи, что я несу? Он сейчас решит, что я косноязычная дура...       — Прости, я разучилась красиво говорить о чувствах. Просто, давно не тренировалась и утратила навык... — торопливо добавила я и поняла, что краснею.       — Если так выглядит утраченный навык, то как же выглядит неутраченный? Ты превращаешься в Шекспира и начинаешь строчить сонеты? — с улыбкой спросил он.       Похоже, он и впрямь видит меня насквозь...       — Стихи я и правда раньше писала. Когда… влюблялась.       — И почему бросила?       — Перестала любить. Решила, что это небезопасно и больно и надо завязывать.       — Иди ко мне.       Я придвинулась ближе к нему, а он обнял меня за плечи.       — А ты всегда умел так легко говорить о чувствах?       — Нет. Пришлось специально учиться этому. Поначалу у меня от страха язык прилипал к нëбу, но постепенно стало проще.       — Это снова даёт мне надежду, — я положила голову ему на плечо и вдруг подумала, что выводы о моей бурной сексуальной жизни он скорее всего сделал на основании моего поведения во время нашей поездки на Выставку роботехники. Значит, этот момент тоже лучше прояснить. — Слушай, а когда ты сказал, что я веду активную сексуальную жизнь, ты имел в виду тех девушек, с которыми видел меня в гостинице в Японии?       Он кивнул и усмехнулся:       — Их было немало.       — Милый, в таких количествах я встречаюсь с людьми только когда у меня обостряется ПТСР. Моя терапевтка говорит, что это синдром годовщины.       — То есть это что-то компульсивное и случается раз в год?       — Да... — я не знала, как он отреагирует, и на мгновенье отвела взгляд.       Он молчал и смотрел в окно.              — Ты молчишь, потому что осуждаешь меня?       — Нет, душа моя. Мне неловко, что я сделал вывод на основе неполных данных.       — Не терзайся, Валь. Все мы иногда торопимся с выводами. Главное, что мы всë прояснили.       Он прижал меня к себе и поцеловал в висок, а кар стал снижаться и приземлился на выделенную полосу перед зданием «Метрополя».       Когда мы зашли в апарты, я поочередно достала из чехла свои вешалки с одеждой и повесила в шкаф — зеркальная дверца, пострадавшая из-за моего ночного побега, уже была водворена на место техническим персоналом гостиницы. Валя поставил мой чемодан на галошницу, подошёл ко мне и обнял со спины.       — Я хочу, чтобы наше общение и дальше складывалось так же, как сегодня, — сказал он, глядя на меня через зеркало. — Чтобы мы могли открыто делиться друг с другом желаниями и опасениями. Словом, я хочу доверять тебе и хочу, чтобы ты могла доверять мне. Я уже не мальчик и понимаю, что одних благих намерений недостаточно, нужна ещё и работа над собой. И я со своей стороны готов прикладывать эти усилия. Что скажешь ты, душа моя? Как тебе такой план?       Мне был по душе и его план, и его энтузиазм, и его объятья. И отдельно — что его интересовало моё мнение.