Дельта Водолея («Желание»)
24 октября 2025 г., 20:30
Дельта Водолея («Желание»)
В 8:54 в понедельник я, как обычно, подошел к дому #2 по улице Серафимовича со стороны Берсеневской набережной, повернул в арку и, пройдя мимо мемориальной доски со знакомым профилем Цхакаи, быстрым шагом направился через двор к деревянным дверям под золоченой табличкой «Подъезд 12». Всë было как обычно: меня подбешивали мои телохранители и вульгарные отпечатки пальцев, которыми какие-то идиоты снова заляпали золоченую доску с надписью «Столичный офис партии “Viridis Mundi”» справа от дверей, как вдруг откуда-то из глубины двора принесло дурманящий аромат свежей выпечки. А это что-то новое... Или хорошо забытое старое? Точно такой же запах стоял у нас дома в моём детстве, когда мама пекла по выходным пирожки. У меня тут же началось слюноотделение, хотя обычно аппетит посещал меня не раньше полудня (ладно, не аппетит как таковой, а способность затолкать в себя хоть что-то съестное, помимо глотка апельсинового сока или пары ложек приготовленной на воде овсянки). Надо, кстати, узнать, как у мамы дела… В лобби я наконец отделался от надоедливых чёрных костюмов, зашёл в лифт и поднёс палец к кнопке девятого этажа, предвкушая блаженное уединение в кабине. Несколько лет назад оно, к сожалению, сократилось из-за замены лифтов с сорока пяти секунд до двадцати пяти, зато в кабине появился экран видеосвязи с диспетчером, обеззараживающий ультрафиолетовый рециркулятор и зеркало. Из отражения на меня смотрел гладко выбритый ухоженный человек в возрасте чуть за сорок в пыльно-розовом костюме и белоснежной рубашке, из ворота которой выглядывал бежево-коричневый шейный платок (подарок Влада из последней коллекции «Hermes»). Одежду мне по-прежнему шил Этьен. Поскольку я с ним не разговаривал, он неплохо наловчился делать выводы о моих предпочтениях и антипатиях по движениям моих бровей, но этот костюм с застежкой в виде стального карабина на удлиненном пиджаке так мне понравился, что во время примерки я не смог удержаться от восхищенного «Magnifique!». Продолжая смотреть в зеркало, я поправил волосы — от запястья повеяло нотой церковного вина (утром я надушился «Германом») и тут же вспомнил наше с Владом небольшое развлечение в субботу на чердаке Галереи. Всë-таки через обоняние воспоминания оживают быстрее всего, и даже обратная сторона в виде чувствительности к неприятным запахам не может отравить удовольствие от мгновенных путешествий во времени. Ах да, чуть не забыл! Alina, voice message for Mom: «Hi mom. How are you doing? Hope you feel good». «Message sent», — ответил у меня в ухе голос Алины, которая тут же перешла вслед за мной на английский. И ответит мама только около полудня, когда вернётся домой из церкви, поскольку принципиально не берёт туда с собой смартфон. Лифт остановился, издав мелодичный звуковой сигнал, и выпустил меня в светлый просторный холл с лакированным паркетным полом и такой же лакированной мебелью из натурального дерева. Всë это великолепие до меня принадлежало Краснову, а до него — многочисленным квартиросъемщикам — их длинная очередь уходила прямиком в 30-е годы прошлого века. Я вспоминал об этих людях всякий раз, как приходил сюда, и всякий раз спрашивал себя, можно ли назвать принудительный отъезд Краснова с семьей сначала на далекую Камчатку, а потом и в Америку ссылкой. Я чувствовал укоры совести, хоть и пытался держать в голове, что Краснов, в отличие от людей, что жили в Доме на Набережной в сталинские времена, не оказался не то что «у стенки», но даже за решёткой, что он и его бывшая жена действительно совершили преступление (и не одно), а не стали жертвами доносов недоброжелателей, претендовавших на их место в партаппарате и в этом элитном доме. Тонкий ковер на полу скрадывал стук каблуков моих летних туфель. Надо отдать Краснову должное: он сохранил все ретро-интерьеры, отреставрировал старую мебель, заменил предметы, которые восстановлению не подлежали, точными репликами. Явно нанимал дизайнеров, так как сам, судя по его одежде, тонким вкусом не отличался и любил китч. Наверное, любит до сих пор... Я взглянул в зеркало и коснулся кончиками пальцев массивной рамы из натуральной древесины. Сколько же усилий пришлось в своё время приложить целому взводу открытых сенсоров, чтобы очистить это место от энергетических следов страданий и смерти, которые совершенно не мешали Краснову, но буквально изводили меня. В ванной комнате в квартире этажом ниже в 1937 повесился мальчик, так как чёрный воронок увёз в неизвестном направлении сначала его родителей, а потом и единственную опекуншу бабушку. Тело несчастного нашла его младшая сестра. Таких самоубийств здесь было совершено сорок три: доведённые до исступления горем и ожиданием скорой расправы жильцы, чьих родственников репрессировали, вешались, травились газом и шагали из окон монументального Дома на Набережной. Я никогда в жизни не становился свидетелем суицидов, поэтому не мог видеть духовным зрением всех подробностей, но прекрасно улавливал эмоции — беспросветное отчаяние и душевная боль висели здесь повсюду чёрным облаком, невидимым глазу людей с обычной чувствительностью, но почти физически осязаемым для открытых сенсоров вроде меня. Когда мы впервые оказались тут с Владом после отъезда Краснова, я через полчаса упал в обморок и мужу пришлось выносить меня отсюда на руках — по лестнице, поскольку лифт был неисправен (я подозревал, что это был прощальный «подарок» Краснова, но, как выяснилось, дело было в банальной изношенности механизмов, которые пришлось срочно менять). Влад уговаривал меня разместить штаб-квартиру моей партии в Доме Перцовой на противоположном берегу Тибра у Храма Христа Спасителя, но я считал своим моральным долгом вычистить авгиевы конюшни на Берсеневской, доставшиеся нам с ним по наследству от верховной власти прошлого. (Сообщать Владу, что я не хочу работать в Доме Перцовой ещё и потому, что по соседству с ним на Пречистенской набережной проживает особа, видеть которую я не желал даже случайно, я счёл избыточным. Неподалёку от нынешней дислокации штаба у меня тоже было неприятное соседство — в доме на Софийской набережной располагалась квартира-студия, которую Влад когда-то презентовал Алеку Гальперину, но, по сведениям моих информаторов, после переезда в Петроград Гальперин в ней почти не бывал.) Тогда-то Влад и распорядился, чтобы все помещения в Доме на Набережной тщательно почистили, и взял с меня слово чести, что сам я не стану принимать участие в сеансах НТП-шного экзорцизма. Нарушить обещание я не мог, но зато смог свободно общаться с опытными мастерами НТП и даже решил собрать весь этот коллективный опыт и написать самоучитель. Затем я бросил все силы на помощь местному музею, посвящённому жертвам репрессий. Я выделил им дополнительное финансирование, помог доукомплектовать штат сотрудников и открыл доступ к архивам НКВД, где хранились личные дела репрессированных жильцов. Четыре сотни серых скоросшивателей, каждый из которых вмещал стандартный набор печальных бумаг: доносы, протоколы допросов доносчиков и подозреваемого (статус которого с каждой строчкой приближался к статусу обвиняемого), его объяснительные записки (которые ничем не помогли), ордер на обыск и арест с припиской мелким шрифтом, что все должностные лица и граждане должны оказывать предъявителю ордера содействие, анкета арестованного, постановление о расстреле и акт о приведении наказания в исполнение (по какой-то нелепой иронии росчерк палачей всегда отличался изяществом). Сколько минут они затрачивали на то, чтобы «рассмотреть» и «постановить»? И ведь, наверное, многие из них верили, что совершают правое дело. Что это было — самообман, душевная черствость, сервилизм, осознание собственной безнаказанности или страх оказаться на месте тех, чью судьбу ты вершишь? А, может, всë вместе? А, может, никто даже не задумывался... Я зашел в свой просторный светлый кабинет с видом на башни Кремля. Насколько мне известно, в этой квартире на 9 этаже никто не пострадал. Кроме Краснова. Наверное, ему было тяжело уезжать из своего офиса на другой конец страны, откуда проще было увидеть факел статуи Свободы, чем кремлевские звезды. И я ведь тоже... Хотя Влад говорит, что это был не донос, а служебное расследование факта коррупции в особо крупных размерах, которое пошло на благо государству и обществу. Но ведь те, кто держали в руках ордера и ставили под жуткими постановлениями эффектные подписи тоже, наверное, думали, что помогают государству... — Доброе утро, Ваше Высочество! — в дверях появился Валя и я жестом пригласил его в кабинет. Едва он вошёл, интенсивность моего парфюма вдруг усилилась. Что ещё за ароматические чудеса? Я встал из-за стола и протянул Вале руку. — Мне наконец удалось связаться с техподдержкой Тат-банка, — сказал он и энергично потряс мою руку, а я понял, что он, просто, так же, как и я, надушен «Гéрманом». — Сообщение о комиссии появилось в результате технического сбоя. Они приносят свои извинения и обещают всë поправить до конца сегодняшнего дня. — Удивительно, что не до конца месяца, — я сел обратно за стол и откинулся на спинку кожаного офисного кресла с деревянными подлокотниками (которое тоже досталось мне по наследству от опального Краснова). — Сожалею, Ваше Высочество, — Валя виновато опустил глаза. Какие же у него длинные густые ресницы, словно чёрные опахала... Я с трудом отвёл от него взгляд и перевернул страницу настольного перекидного календаря: под сегодняшней датой моим почерком было написано «12:30 — отъезд в Петроград». — Это не твоя вина, Валя... — проговорил я и осознал, что обедать буду только в Петрограде, а аппетит из-за аромата выпечки на улице уже разгулялся не на шутку. — Скажи-ка мне лучше, тут где-то неподалёку открыли пекарню? — Да, Ваше Высочество. Ребята сказали, примерно год назад. Хотите, я закажу вам оттуда что-нибудь на завтрак? — Это было бы замечательно. — Я сейчас пришлю вам в чат ссылку на их меню. Дио, отправь Его Высочеству ссылку на сайт кофейни «Французская булка», раздел... — Не надо, Валя, — я нажал на кнопку включения компьютера. — Возьми мне что-нибудь на свой вкус. И один латте на соевом молоке. С сахаром. — Будет сделано, Ваше Высочество. — И себе тоже что-нибудь возьми. Я угощаю, — добавил я, когда он оказался в дверях. Валя кивнул, одернул и без того идеально сидевший на статном теле пиджак и решительным шагом направился по коридору к лифту. Неужели он так и не найдёт себе пару? Даже жалко: такая фактура пропадает... Следующие пятнадцать минут я провёл за компьютером, просматривая протокол субботнего заседания своей партии и принятую резолюцию с распоряжением уволить половину предвыборного штаба в Горно-Алтайске, где занимались подготовкой к предстоящим губернаторским выборам. Вторую половину штаба было решено отправить вслед за первой в сентябре, если они продолжат вести подготовку в том же стиле: тамошние болваны совсем расслабились и в итоге, по результатам предварительных опросов, наш кандидат и по совместительству действующий алтайский губернатор Пётр Печора проигрывал какому-то самовыдвиженцу с лубочной фамилией Таёжный практически всухую. Алина, открой последний файл, который прислал Дементьев. Перед глазами появилась страница с анкетой Георгия Андреевича Таëжного — я читал её уже два раза, но всë ещё надеялся найти там информацию, которая объяснила бы популярность нашего конкурента у населения, хотя заранее понимал, что ничего не найду. Таёжный родился 25 августа 2001 года (то есть через два с половиной месяца ему исполнялось сорок) в селе Чемал Алтайского района в семье инженера и учительницы. Учился-учился-учился — школа в Чемале, экономико-юридический факультет Горно-Алтайского государственного университета, три года аспирантуры там же по направлению «Региональная и отраслевая экономика» с успешной защитой кандидатской диссертации, курсы повышения квалификации каждые пять лет — и ни разу не женился. Детей нет. О любовницах ничего неизвестно. О любовниках — тоже. Дурных привычек не имеет, в порочащих связях не замечен. При этом занимается предпринимательством в сфере изготовления бань и саун. Как можно продавать сауны и ни разу не воспользоваться теми услугами, которые у всех с ними ассоциируются?... Предвыборную агитацию в интернете не ведёт (чем и усыпил мою бдительность — я решил, что это очередной искатель обогащения за счёт государства, которое компенсирует затраты на предвыборную кампанию всем кандидатам, преодолевшим трехпроцентный барьер). Чем же он мог так понравиться алтайскому электорату? Холостяцким образом жизни с замашками трезвенника? Может, посвятить в это дело Валю? С его участием я получил бы интересующие меня сведения в течение суток... Но если я дам ему такое поручение, это будет означать, что я воспринимаю Таëжного как серьезного конкурента нашему Печоре. К тому же, сведения могут утечь к Владу — он скажет, что я плохо контролирую выборы в единственном регионе, где у руля стоит член моей партии, и слишком доверяю тамошним болванам. И будет прав: судя по той информации, которую собрал для меня за последние пару недель откомандированный в Горно-Алтайск Дементьев, доверия они не заслуживают вовсе. Значит, придётся ждать новостей от моего эмиссара и разбираться во всём самому. Валя вернулся с огромным бумажным пакетом и двумя большими бумажными стаканами в держателе из пульперкартона. Матовые крышки стаканов, судя по всему, были сделаны из тростника. Молодцы́, соблюдают все эко-требования. Если это не показуха персонально для меня, надо будет выбить этой кофейне льготу по эко-сборам... Но уже после возвращения из Петрограда. Теплый хрустящий круассан, наполненный стопками тончайших ломтиков сладких томатов, кусками индейки и расплавленным сыром, так и таял во рту. Я сделал глоток ароматного латте: то, что надо — горячий, но не обжигающий. Господи, как давно я не завтракал с таким аппетитом... Как же вкусно... Я не удержался и издал стон наслаждения. — Рад, что смог доставить вам удовольствие, — проговорил Валя и, не сводя с меня глаз, отпил кофе из своего стакана. Я протянул руку к салфетке и как бы случайно коснулся его запястья тыльной стороной пальцев. Ну же, откройся мне... Сопротивления не было и я легко проник в его сознание. Посмотрим... Боже, он мечтает о том, как бы перегнуть меня через этот стол. Столько лет прошло, а он всë так же хочет меня, как когда-то во время нашей с ним прогулки по Ростокинскому акведуку. Алина, переведи Валентину Подольскому по номеру телефона пять... Алина, отмена. Переведи Валентину Подольскому по номеру телефона десять тысяч рублей. Перевод для получателя «Валентин Семенович П.» на сумму... десять тысяч рублей... подготовлен. Подтвердите операцию. Я вытер пальцы о салфетку из неотбеленной бумаги и прижал подушечку большого к коммуникатору в ухе. Благодарю! Операция проведена успешно. Сохраняю информацию о переводе. — Ваше Высочество, я потратил всего две с половиной тысячи... — запротестовал мой визави, коснувшись своего коммуникатора. — Это за доставку, — улыбнулся я. И за твои нескромные желания... — Валя, а почему... — я глотнул еще восхитительного кофе, — ты не заводишь семью? — Некогда, Ваше Высочество. Работа занимает всë моё время. И все мои мысли, — он многозначительно посмотрел на меня. Кто бы мог подумать... Может, он специально дал мне увидеть свои фантазии. Хотя открытых сенсоров мне и так легко считывать... — Но я не оставляю надежды однажды заключить брачный союз, — добавил он, покрутив свой стакан. — И что же, есть достойные кандидаты? — Одна кандидатура есть. — Похоже, есть и какое-то «но»?... — Вы очень проницательны, Ваше Высочество, — ответил Валя и смущенно отвел взгляд. Этот кофе — просто нектар богов... — Тот человек состоит в длительных отношениях с другим и никак не поймёт, что достоин большего, — продолжил Валя после паузы. Ах, кого же он имеет в виду?... И по-прежнему считает, что этот кто-то достоин большего. Но какое же самомнение! Ведь твой соперник — Президент, а ты — всего лишь один из его генералов... — Я связан по рукам и ногам принципами и не могу просто так ворваться в их жизнь и перевернуть её, — Валя вздохнул. — К тому же, мой соперник — не чужой мне человек, что только усложняет дело. Конечно, не чужой — вы ведь с Владом братья по отцу. Ах, как всë в этой жизни непросто... Я втянул воздух носом и вдруг понял, что Валя надушен не «Германом». Неожиданно. Послушаем повнимательнее... В его парфюме просто тоже присутствует нота винной ягоды и это сбило меня с толку! А сам аромат более сладкий, без кожаных нот, и лёгкий, ближе к одеколону... И, судя по специфической горчинке, это что-то из линейки «Jo Malone». Но спрашивать его о парфюме не стоит — вопрос слишком интимный, он может решить, что я сокращаю дистанцию. — А тебе не тяжело будет совмещать две свои основные должности с должностью моего заместителя? — сказал я вслух, чтобы сменить тему. Он с улыбкой ответил, что ни на что не жалуется, снова назвав меня «Ваше Высочество». И это обращение — прямо как в старые добрые времена. И называет он меня так только тет-а-тет, а при свидетелях тут же переходит на имя и отчество... — Это только на время саммита, — отозвался я, не будучи уверенным, что мои слова прозвучат для него как утешение. — Мне нужен здесь надёжный человек в моё отсутствие. — Мне лестно слышать, что вы мне доверяете, Ваше Высочество. Рад быть вам полезен... Прошу прощения, звонят с ресепшена. Я кивнул, а он велел своему виртуальному ассистенту Дио принять звонок. Забавно, что с развитием нейросетей стало возможным выбирать себе в ассистенты какую угодно знаменитость — виртуальный помощник будет разговаривать с тобой голосом оригинала и даже имитировать его речевые характеристики. Интересно, как Дио говорит по-русски... — Виктор Александрович, пришёл Вадим Бартеньев. На собеседование, — сообщил Валя. — Пусть поднимается. — Скажите, чтобы господин Бартеньев поднялся в кабинет Виктора Александровича, — проговорил Валя и коснулся пальцем коммуникатора в ухе. — Валя, оставь нас минут на двадцать, а потом возвращайся — я расскажу, в чем будет заключаться твоя работа здесь на время моей командировки. — Так точно, Ваше Высочество. Буду у вас ровно через двадцать минут, — отозвался он и покинул кабинет, оставив дверь открытой, а у входа почти сразу появился высокий худощавый молодой человек в хорошо сидящем костюме цвета «navy» и медицинской маске. Поздоровавшись, он учтиво склонил голову в полупоклоне. И надушен чем-то деликатным, легкий цветочный аромат... Так это же джомалоновский «Wild Bluebell»! Приятно, что и у этого аромата не поменялась ольфáкторная пирамида. И ещё приятнее, что я снова её чувствую, а не представляю в воображении. — Присаживайтесь, — я указал рукой на стул с бархатной обивкой, где до этого сидел Валя. — Можете снять маску. Здесь просторно и есть возможность соблюдать социальную дистанцию. Помещение к тому же несколько раз в день кварцуют. Мой гость стянул одноразовую маску и хотел засунуть её в карман пиджака, но резинка зацепилась за вставку из голубого камня на золотом зажиме его галстука. Освободив драгоценный аксессуар от пут, он поднял на меня взгляд карих глаз. Вот это да! Ко мне пришёл тот самый консультант, который обслуживал нас с Владом в пятницу в джомалоновском бутике. Явно тоже открытый сенсор. Да ещё и раненный кем-то прямо в сердце... Пострадавший от стрел Амура присел на стул, а я поинтересовался, работал ли он когда-нибудь личным ассистентом. — Нет, Виктор Александрович. Но я пять лет проработал продавцом-консультантом в бутике «Jo Malone» на Новом Арбате и умею находить подход к людям и быть внимательным. И я... очень хотел бы получить это место... Это большая честь... — он нервно тронул пальцами зажим на галстуке. Отлично. Сейчас и проверим твою внимательность. — Вы видели высокого черноволосого мужчину, который покинул мой кабинет перед вашим приходом? — Да. Это был глава Федерального управления Службы экологического надзора Валентин Семёнович Подольский. Он также курирует работу нашей экспедиции ученых, которая занимается исследованием Петроградской аномалии в «Монрепо» под Выборгом. Впечатляет! — Вы с ним знакомы? — С ним лично не знаком. Видел его в Новостях и знаю одну из его троих племянниц. — А вы случайно не обратили внимание, что на нём был за парфюм? — Одеколон «Чёрный гранат» как раз из линейки «Jo Malone». Я также заметил, что он носит на безымянном пальце левой руки кольцо Hermes. Если вы позволите мне воспользоваться телефоном, я могу найти эту модель в интернете. Прекрасно. Проверку на компетентность ты прошёл, а на лояльность пусть Влад проверяет тебя сам. — Место вашей работы вы можете увидеть прямо из этого окна, — я указал на кремлевские башни. — Ваш первый рабочий день начнется сегодня в 14:00.* * *
Сам я в 14:00 вышел вместе с Антаресом из вагона поезда, который привез нас на Третьеримский вокзал Петрограда, в дурном расположении духа. Во-первых, мама упала в обморок прямо в церкви во время эпиклезы. Осмотревший ее врач сказал, что она переусердствовала с постом и велел ей включить в диету животный белок, но мама наотрез отказывалась выполнять предписание медика, ссылаясь на наложенную на нее духовником епитимью. Я пришёл в бешенство от узколобости её духовника, который вздумал ограничивать в пище прихожанку в возрасте 65+, но, связавшись с ним и устроив ему взбучку, выяснил, что пост она наложила на себя сама — за то, что её сын отошел от Церкви. Святой отец пытался отговорить ее, но успеха не достиг и теперь слёзно умолял меня наврать родительнице, что я посещаю храм божий по большим праздникам, чтобы она начала нормально питаться, так как многие его прихожане не верили, что она сама наложила на себя епитимью, и обвиняли в гастрономическом абьюзе несчастного падре. Получалось, что мама на старости лет вздумала шантажировать меня, устраивая голодовки. Во-вторых, когда я приехал на вокзал в Третьем Риме, я не обнаружил там Влада, хотя тот обещал меня проводить. Оказалось, что его задержали на съемках социальной рекламы, о чем он пытался мне сообщить, но я в тот момент отчитывал маминого духовника и узнал обо всех Владовых звонках и сообщениях, лишь когда дозвонился до мужа сам (уже с перрона) и как следует отчитал и его — за безответственность (в результате, отправку моего поезда пришлось задержать на десять минут). Антарес подсунул голову мне под руку, я погладил его и пристегнул к его ошейнику поводок из шелкового жгута. Платформа была почти пуста, лишь чуть поодаль у опоры крыши толпились поджидавшие меня чёрные костюмы, которые бесили меня сейчас с неимоверной силой. В кольце из охранников по дороге до парковки для vip-персон, где меня должны были дожидаться мой лимузин и ненавистный Питерсон, я решил погуглить, что пишут о нашем журналисте-интуристе в интернете. Хм... Ловелас. Объявлен за свои похождения персоной non grata в пяти странах. Интересно... По фото похож на доспешника, но точно не открытый сенсор. И кого-то напоминает... Хотя здесь у них фотография пятилетней давности. Когда я оказался на месте, первым человеком, которого я там увидел, оказался тот самый неучтивый посетитель нашей Галереи, позволивший себе шутку про обдирание населения. И он был как две капли воды похож на фотографию Питерсона из интернета. Я мгновенно понял, что Питерсон надурил в Третьем Риме нашу службу безопасности, и уже собрался звонить Владу, наотрез отказываться от общения с этим обманщиком и требовать, чтобы его объявили персоной non grata и в нашей стране, но лжец приблизился ко мне, приложив руку к мускулистой груди, обтянутой розовой футболкой-поло: — Я прыношу ызвьинэния за то, чито ввёл вас в заблуждэние, Виктор Алэксандровытч. — Я приму ваши извинения, если вы расскажете, как вам это удалось, — холодно ответил я и скрестил руки на груди. — В противном случае интервью не состоится, вы будете выдворены из страны, а список государств, где вы объявлены персоной non grata, увеличится с пяти до шести. — Двэсти пьятдэсят долларов ызбавьилы мэня от нэобходымосты проходыт провэрку докумэнтофф пэрэд посэшчэнием вашей Галэреи. Собственная охрана продала меня иностранному интервенту за двести пятьдесят баксов! Я попросил назвать фамилию мздоимца, Питерсон ответил, что не запомнил её. Алина, голосовое для Вали: «Валя, распорядись немедленно уволить всех сотрудников охраны Галереи в Овчинниковском. И набрать на их места новых». Сообщение отправлено. Собеседник поставил на ваше сообщение реакцию «Ok». — Вы бывали в Петрограде раньше? — спросил я ушлого журналюгу. Он покачал головой: — Это мой пэрвы вызыт. Куда же его отвести, чтобы обеспечить нахалу крышесносные первые впечатления?... На ангельскую балюстраду! — Хотите посмотреть на панораму города с балюстрады знаменитого Исаакиевского собора? — предложил я вслух. — Конэчно, Ваше Высочество, — он произнес звук «ч» в слове «конечно» так, словно был коренным петроградцем. — Толко сэгоднья понэдэлнык. Путэводытэл говорыт, чито всэ музэи и исторыческие достопрымэчатэлносты закрыты. — Рядом с вами ключ от всех дверей, — ответил я с усмешкой, а он снова приложил руку к груди, словно просил прощения. Сегодня все только и делают, что извиняются передо мной. Кроме моего нахала-мужа, который не нашёл времени, чтобы проводить меня на вокзал... Алина, голосовое для Вали: «Через двадцать минут я буду возле Исаакия. Откройте для меня балюстраду. И поднимите защитный купол, когда я туда поднимусь». Летающий электрокар домчал нас от Третьеримского вокзала до Исаакиевского сквера за семь минут и мы, оставив Антареса в салоне в состоянии гибернации, успели в сопровождении охраны посетить Медного Всадника. Благо, в городе уже повсюду дежурила полиция (по случаю саммита полицейских для усиления перебросили в Петроград чуть ли не со всей страны, включая Сибирь) и ограничить зевакам доступ к памятнику не составило труда. Когда мы снова оказались у массивного портика кафедрального собора, до половины укрытого прозрачной пластиковой полусферой и оцепленного людьми в чёрных костюмах, Пэрис взглянул на золоченый купол и решимости у него явно поубавилось. — Поднимемся по ступеням? — предложил я. Я повторил свое предложение ещё два раза — перед винтовой лестницей на колоннаду с выведенными на каменных ступенях белой краской цифрами и перед металлическими ступенями еще более узкой закованной в решетку винтовой лестницы, по которой мы поднялись мимо капителей колонн и одного из огромных каменных цветов, украшавших кессоны потолка. На второй лестнице я окончательно убедился, что Пэрис боится высоты, но всеми силами пытается это скрыть. Что ж, пусть этот наглец сначала попросит пощады... По соседней винтовой лестнице, чертыхаясь, быстрым шагом спускались ФСО-шники — знают, что я не люблю, когда они толпятся у меня перед носом, и стараются проверять всë заранее. Мы вышли на балюстраду с двумя дюжинами каменных ангелов. Прозрачный купол, который защищал собор от кислотных дождей, до сих пор не открыли и внутри гудели вентиляторы, создавая иллюзию шума четырех дюжин ангельских крыльев. Под одним из вентиляционных отверстий я заметил следы конденсата. Эти балбесы не следят за уровнем влажности и угробят мне собор... А Пэрис такой бледный, что, похоже, сейчас хлопнется в обморок. — Давайте посмотрим на купол собора изнутри, — сказал я, открывая для Пэриса дверь. Он кивнул и с готовностью покинул балюстраду. Я вошёл вслед за ним и уже собирался отправить Вале распоряжение наказать виновных в неисправности вентиляции, но, втянув носом воздух, вдруг оказался во власти воспоминаний о том, как поднимался сюда с Владом в нашу первую совместную поездку в Петроград. Времени у нас было немного — Владу предстояли переговоры с членами Госсовета и ещё несколько встреч — но он очень хотел показать мне хоть какую-нибудь достопримечательность, ведь это был мой первый в жизни визит в город на Неве. Мы обошли колоннаду Исаакия и поднялись на ангельскую балюстраду. Стояла декабрьская ночь и покрытые изморозью скульптуры ангелов искрились в желтоватых лучах подсветки. Влад сказал тогда, что ангел с чашей в руках, обращенный к зданию Прокуратуры (куда мы должны были зайти перед встречей с депутатами), похож на меня: «У него такие же печальные глаза, kochanie. И такие же подкачанные бицепсы. И вы оба напоминаете Аполлона Бельведерского». Заметив, что двойнику ангела холодно, Влад сначала отдал мне свой пиджак, а потом предложил погреться у внутреннего купола. Живые архангелы из охраны проверили помещение и остались на обдуваемой ветрами балюстраде среди архангелов каменных, а мы вошли сюда и поднялись по винтовой лестнице в пространство между внутренним и внешним куполами собора. Горькие травы и сладковатая нота османтуса из ароматического шлейфа «Incognito», которыми был надушен Влад, смешивались с запахом теплого вентилированного воздуха и металла и превращались в изысканный парфюмерный микс под названием «Принцепс под куполом собора», на который у меня тут же встал. Впрочем, встал не у меня одного и через полминуты мы с принцепсом уже сливались в страстных объятьях, ощущая, каким сильным (и упругим) было наше обоюдное желание. Влад ещё впервые сказал тогда, что хочет ласкать меня языком, и мне пришлось признаваться, что раньше мне никто такого не предлагал. Я смущался и краснел, но моя неопытность его только сильнее раззадорила и через пару минут я стоял на четвереньках в спущенных брюках на металлическом перекрытии, где принцепс предварительно расстелил свой пиджак, слушал, как он вскрывает упаковку с латексной салфеткой, и безуспешно пытался осмыслить происходящее. Я чувствовал его желание, оно висело в воздухе жаркой наэлектризованной аурой, центром которой был конкретный участок на моём теле — нечистый, не предназначенный для... Не предназначенный ни для одного из тех действий, которые мы с ним совершали (и тогда, двадцать лет назад, мне даже не нужно было готовиться к ним с помощью клизм или свечей). Я пришёл к финалу до того, как Влад успел меня коснуться — от одной лишь мысли, что ему хочется трогать меня языком и где — под куполом собора! — и изрядно окропил шелковую подкладку его пиджака. Щеки у меня и так горели и покраснеть сильнее я уже не мог, но Влад, взглянув на свой пиджак, заверил меня, что именно для таких случаев в мире и существуют химчистки. Мои стоны и его возбуждённое «да» совокуплялись, ударялись о глухие бетонные стены внутреннего конического купола и взлетали к сводам внешней металлической полусферы. — Impressive. Two domes — one upon the other, — голос Пэриса отозвался эхом, а он сам решил обойти конический купол по окружности. В химчистке Стëпе потом сказали, что отчистить подкладку Владова пиджака, не деформировав её, невозможно, и пиджак пришлось отдать Этьену, чтобы тот заменил испорченный шёлк на новый. Надо отдать Этьену должное — подкладку он пришил идеально, а рот держал на замке и не позволил себе ни единого комментария о происхождении пятен. Позже я узнал, что в ночь посещения нами подкупольного пространства собора Влад забрал из архива городской Прокуратуры, к зданию которой была обращена фигура печального ангела с чашей, два уголовных дела об уклонении от налогов, возбужденных против двоих тогдашних членов Госсовета вне фракций и приостановленных за недостаточностью доказательств. Двое экс-фигурантов, каждому из которых грозило до года тюремного заключения, проявили благоразумную сговорчивость и обеспечили необходимое большинство голосов для принятия в декабре 2019 Закона о заступницах. Эту нехитрую схему мы потом неоднократно повторяли на «бис». Один раз мне даже удалось обратить её против Влада и, в итоге, чтобы ввести мораторий пролоббированного моей партией закона об экологической безопасности мегаполисов, ему пришлось использовать президентское право вето. Я был вне себя от ярости и разбил антикварные часы из малахита, которые Влад подарил мне на тридцатипятилетие и которые стояли у меня в рабочем кабинете в Доме на Набережной. Придя в себя, я собрал сначала осколки благородного зелёного камня и шестеренки с рубиновыми часовыми камнями, а потом — пресс-конференцию, где публично признал правоту Президента. В течение следующих восьми месяцев я исподволь убеждал Влада в необходимости принятия закона и в конце концов под текстом нового свода эко-правил появился элегантный росчерк господина Юдашевича. Я стал всюду трубить о прозорливости нашего Президента, который предвидел развитие ситуации и осознанно дал обществу возможность подготовиться к изменениям, сопряженным с принятием нового закона. Перемены были не такими уж резкими и коснулись по большей части Третьего Рима — мы полностью ограничили автомобильное движение в центре города в пределах Третьего Транспортного кольца. Из куска малахита от разбитых мною часов мне сделали перстень и с тех пор я носил его на среднем пальце правой руки как напоминание, что не стоит поддаваться сиюминутным приступам гнева. Рубины, из которых были выполнены часовые камни, я хотел вставить в запонки или заколку для галстука, но Этьен во время подсказал мне, что для часовых механизмов используют искусственные (а Влад на мой следующий день рождения подарил мне запонки и зажим с настоящими рубинами). Кусок пострадавшего дубового паркета, который в 1930-е был спроектирован при участии реставраторов из Эрмитажа, пришлось полностью заменить с привлечением реставраторов из того же самого музейного комплекса (и из соображений безопасности застелить ковром). Использование натуральной древесины в то время ещё не было запрещено — нам удалось сделать это лишь пять лет спустя, добавив в Закон об экологической безопасности несколько новых пунктов. Винтажную каскадную люстру со стеклярусом, которая тоже пострадала от моего гнева, отреставрировать не удалось и пришлось заменить на новую. Мы с Пэрисом поднялись в пространство светового фонаря, где над закрытым страховочной сеткой отверстием зависал, едва расставив крылья, тяжеловесный золоченый голубь. — What height are we at? — спросил Пэрис, глядя в одно из окон. — 101 metres. Двойная преграда из застекленных окон фонаря и внешнего пластикового защитного купола, похоже, позволила моему спутнику чувствовать себя здесь более уверенно, чем на балюстраде. — I've been to the lantern of St. Peter's in Rome. It's higher but looks very much alike. And the views from up here are almost as picturesque. It was hard to enjoy them in Rome, though... — Why? The outer plastic dome wasn't clean enough? — уточнил я, с удовольствием отметив, что защитный купол Исаакия был практически идеально чистым. Пэрис отрицательно покачал головой: — It was so damn crowded there. They don't give any privilege even to the first lady of the Italian state whom I accompanied as a special guest, — он отошёл от окна и облокотился на перила вокруг отверстия, где висел голубь, но, бросив взгляд вниз, резко отвернул голову. — The only person who can get there alone without tourists is the Pope. — My guests and I are the only tourists who are allowed up here, — заметил я. — Seems to me, my prince, you are equal in privilege to the Pope. Я улыбнулся: — The Pope liked it here with me as well. Особенно Папе понравилось, что я разговаривал с ним на латыни. После нашего общения и небольшого внушения (оно не стоило мне особенного труда, поскольку понтифик оказался открытым сенсором) он великодушно разрешил священникам венчать однополые мужские пары и мы с Владом стали первыми, кто воспользовался этой возможностью. Чинопоследование венчания на тот момент ещё не было скорректировано и венчавший нас архиепископ Третьеримский растерянно замолчал, дойдя до строк «Ты сотворил мужчину и женщину, чтобы они сделались мужем и женою». Я был готов истерически расхохотаться, потому что почувствовал себя Кумской сивиллой, которая выпросила себе у Аполлона вечную жизнь, но забыла попросить вечную молодость, а Влад быстро сориентировался и предложил архипастырю фразу «Ты сотворил этих мужчин, чтобы сочетать их узами брака» — впоследствии именно её внесли в священнические служебники как альтернативную. — So, you gave dome to the Pope, — рассмеялся мой спутник. — Get out, Paris, this is totally inappropriate, — я ткнул его кулаком в мускулистое плечо. — In this sacred place, I only give head to my husband. Он снова рассмеялся: — I like your style, Viktor Alexandrovitch. — Call me Vic, — улыбнулся я. Мы вернулись на балюстраду и подошли к статуе архангела Михаила с хоругвью и пальмовой ветвью в каменных руках. В этот момент шум вентиляторов стих, а сферические пластиковые створки защитного купола наконец разъехались в стороны, словно огромное яйцо Фаберже, уступая пространство порывам вольного ветра, который тут же растрепал мне волосы. — Отсюда видно Петропавловскую крепость, — сказал я, указывая на шпиль на противоположной стороне реки. — Она никогда не участвовала в военных действиях, а Трубецкой бастион почти два века служил тюрьмой для политических заключенных. В этом же бастионе ещё до открытия тюрьмы Пётр I лично пытал своего сына Алексея, когда тот был обвинен в измене. Про то, что там до сих пор находится СИЗО, куда из соображений безопасности через два дня будет отправлен на двухнедельный отдых господин Алфеев-старший, наверное, лучше Пэрису не рассказывать, чтобы не дразнить гусей. Я взглянул на побледневшее лицо моего спутника: похоже, ему сейчас можно рассказать что угодно, он всë равно запомнит лишь одно — как ему было страшно. — Давайте спустимся вниз на лифте, — предложил я. Алина, голосовое для Валентина: «Валя, немедленно уволь технический персонал Исаакиевского собора, который осуществляет техобслуживание защитного купола. Эти болваны не соблюдают нормативы влажности воздуха — по стенам купола текут потоки воды». Сообщение отправлено. Валентин поставил на ваше сообщение реакцию «Ok». — Почему вы не сказали, что боитесь высоты? Я бы не стал вас мучить и показал бы вам интерьер собора и подвалы, — обратился я к Пэрису, когда двери лифта закрылись и цилиндрическая кабина поехала вниз. — Я стараюс прэодолеват свой страх, — ответил он. — Я читал, чито ызбэгаюшчее повэдэние толко подкрэпляэт фобыю.* * *
В Царское Село мы с Пэрисом прибыли около семи вечера. Начинался «золотой час» и всë вокруг было подернуто розоватым свечением. — В этом здании находился Лицей, где учился Пушкин, — я указал на пристройку к Екатерининскому дворцу, а затем повёл своего гостя вдоль лазоревых украшенных белыми колоннами и позолоченой лепниной стен к центральной части здания. — Старык Дэржавьин нас замэтыл и, в гроб сходья, блягословыл, — продекламировал Пэрис. Бля, гословыл... Господи ты боже мой. — Любите Пушкина? — спросил я вслух, когда мы свернули на широкую гравийную дорожку, ведущую к лестнице в парк. — Раннэго — нэ отчэн. Мнэ болше нравьится его позднэе твортчэство. — «Самсон и Далила»? — Та-та. В сэмдэсят лэт он наконэц поньял, как коварны жэншчины. Ваш покорны слуга поньял это раншэ... Он замолчал и взглянул на статую Галатеи слева от лестницы, а я ощутил, что под его молчанием, словно под защитным панцирем, скрывается душевная боль. Похоже, он действительно доспешник... — По-вашему, мужчины не склонны к коварству? — спросил я вслух. — Нэ в такых масштабах, дорогой Вик, — грустно рассмеялся он. Вот тебе и отъявленный ловелас... Выходит, в тех статьях в интернете наврали? — Куда вы хотели бы свернуть — направо или налево? — спросил я, когда мы прошли по дорожке между прудов. — Давайтэ пойдиом налэво, — рассмеялся он. Нет, похоже, всë-таки ловелас. Слева от нас в центре небольшого цветника, окруженного оградой из туи, возвышалась хорошо знакомая мне статуя. — Похоже на Афыну Палладу, которая затаптывайэт гыдру... — предположил мой спутник. — Вы почти угадали. Это «Мудрость, попирающая порок». Пэрис снова рассмеялся. — Вам кажется, что вы не угадали? — спросил я. — О нэт. Я смэ́йус, чито прэдложил вам пойты налэво, а там оказалас суровая женшчина, попыраюйушчая порок. Надо было ыдты направо. — Прошу вас, — с улыбкой отозвался я и указал рукой в сторону другой знакомой статуи, которая располагалась в цветнике напротив Мудрости. Пэрис в три шага преодолел расстояние до второй клумбы и вгляделся в основание скульптуры, где было выгравировано название. — Here it is! «Amor»! — воскликнул он с видом победителя. — Not so fast, my man. Read it up to the end. — Amor... de la patria. Love for the motherland! Fuck it! — он снова рассмеялся. — Don't fuck with patriotiс feelings, Paris. Мы повернули направо и по Гротовой аллее вышли к ростреллиевскому Гроту, где увидели ещё одну попирающую порок Мудрость и Екатерину II в образе Минервы на фоне тонкого кружева золоченой решетки, а затем прошли вдоль пруда, на берегу которого умирал на постаменте изможденный чёрный галл, к Камероновой галерее. — Your type? — с улыбкой спросил Пэрис, указывая на статую Геракла по левую сторону от парадной лестницы. Я отрицательно покачал головой и спросил «Yours?», хотя уже и так догадывался, каким будет ответ. Типом фигуры, который древние называли «Геракл» или «подниматель тяжестей», может похвастаться сам Пэрис — явно ходит в качалку и скорее всего ещё и принимает стимуляторы мышечного роста. Обладатель атлетичного тела покачал головой и скрестил руки на груди — рукава его бледно-розовой футболки-поло натянулись так, что, казалось, сейчас разойдутся по швам. — I've always been into Apollo type, — задумчиво сказал он. Только не надо многозначительно смотреть на меня как на яркого представителя... Пэрис посмотрел на статую Флоры справа от лестницы. Неожиданно... Сейчас спросит, кто же нравится мне. — Your type? — Пэрис вопросительно взглянул на меня. Ну, хоть тут я угадал. — I'll show you a bit later, — сказал я вслух и указал в сторону Рамповой аллеи, которая вела к Гранитной террасе. Мы приблизились к черному Аполлону Бельведерскому в окружении цветущих бегоний, но прекрасный бог не произвёл на Пэриса впечатления. Когда мы вышли на Гранитную террасу, взгляд моего спутника задержался лишь на изваяниях Венеры и Танцовщицы. Когда мы спустились на Гранитную пристань, Пэрис посмотрел на статую атлета с диском в руке и нахмурился: — I've seen Discobolus by Mironus in the British museum, the National museum in Rome and in the Vatican. His head should be turned towards his hand holding the disc. — Thank God, you see the difference! I can't tell you how sick I am of all the pathetic moans by our visitors — «This is the very same Discobolus!» And they don't know a fuck about the very same, — я изобразил пальцами обеих рук кавычки. — Mironus grasped the moment of climax, peak of tension, when every muscle of the athlete is in vibrant agitation awaiting the blessed moment of brisk movement. I adore his statue and consider it to be a real masterpiece, much more interesting than Apollo of Belweder who is shown relaxed after he had shot his arrow and killed Python. And this athlete here with his face to the ground has passed the climax point and his hand holding the disc is already moving. — So, you're a big fan of a true Mironus guy, — Пэрис улыбнулся с довольным видом и изобразил руками кавычки. — Uhuh. Unlike our visitors who don't care about details, see superficial similarity and come to immature conclusions. — Do you hang out with visitors? — удивился Пэрис. — Several times a month. — Зачэм? Ви вэд можэтэ наслаждаться скулптурами в одынотчэствье? — Не хочу быть как царевич Иосафат. Хочу знать, чем живёт мой народ. Пойдёмте дальше? Мы пошли по тропинке, на которую деревья отбрасывали кружевные тени. Интересно, он понял про Иосафата? Господи, как же у меня ноги устали в этих ботинках... — Paris, can I grab you on the wrist? Wanna take my shoes off... Заодно пощупаю тебя. Он кивнул, я быстро развязал шнурки и оперся на его мощное предплечье. Be honest with me, my man. I want you to open up. Действительно, доспешник, как я и думал. Открой мне тайники своего сердца, доспешник, светлый ангел Люцифер хочет видеть всë. Вот это броня! Даже Защитника не видно. Придется продолжать расспрашивать его. Я отпустил его руку, освободился от надоевших ботинок и быстро затолкал в них носки. Нагретая солнцем дорожка приятно покалывала ступни мелкими крупинками гравия. — And your shoes? — озадаченно спросил мой спутник. — I'm so sick of them. Don't wanna carry them. — I’ll carry them for you. Прежде чем я успел что-либо сказать, он связал между собой шнурки моих ботинок и закинул их себе на плечо подошвами вверх. — They might leave stains on your T... — запротестовал я. — This is just a T, not my reputation. I can get it washed. No biggie. — Do you care about reputation? — Sure. You? — Not very much. — That's because your reputation is stainless, my prince. — As stainless as steel? — с улыбкой спросил я. — They say you've never cheated on your husband in 20 years. Looks like your reputation is as stainless as prince Josaphat's. — Your Russian is very good, Paris. — Я могу сказат то же самое про ваш англыйски. И у вас к тому же совсьем ньет акцента. В отлычие от мэнья, — добавил он тоже с улыбкой. — And what about your reputation? — They call me «Mr. SLL», — его улыбка превратилась в усмешку. — Which stands for...? — Seducer, lover, lier. — Funny thing. In Russian it sounds the same. — It is the same in any language. — Have you tried many? — Yep. Women of all races and ages. Best women. — Have you been married Paris? Он поправил на плече мою обувь и покачал головой: — Not my cup of tea. As well as staying faithful to one person. I've always thought it to be somewhat unnatural for a man. This is why your personality seems so attractive, Vic. You and I are antipodes. — And you care about keeping your reputation as is or?... Он улыбнулся: — Do you mind if I join you? Что он имеет в виду? Хочет попробовать моногамные отношения или покинуть гетеро-лагерь? — In walking barefoot... You look so pleased, I'm jealous, — добавил он, не переставая улыбаться. Хитрый доспешник снова провёл меня. — Be my guest, — ответил я вслух. — Wanna see the Maiden with the Jar? — Is this real water or a holo? — озадаченно спросил Пэрис, когда мы подошли к воспетому Пушкиным изваянию. — Touch it and see. Он поднес руку к прозрачной струйке, стекавшей с осколков кувшина и устремлявшейся прочь от сидевшей на камне девы по длинному каменному желобу, а я взглянул в сторону Гранитной пристани, ощущая приступ той особенной тоски, которая появляется в разлуке с любимым, стоит тебе увидеть что-то, напоминающее о нем (даже если это «что-то» — лишь бездарная пародия на настоящего Дискобола). Где же ты, мой прекрасный Дискобол? Какого чёрта ты не выходишь на связь? Зачем тебе этот тощий Вадик?... Ну, девственник он и что? Тоже мне достижение! И эта ещё там ничего не ест в своей Старой Англии! Сговорились они все, что ли?! Вытирая мокрую ладонь о футболку, Пэрис перевёл взгляд на куст пунцовых роз, которые раскачивались на ветру, а я сосредоточился на журчании воды и вдруг услышал, как сердце Пэриса шепчет «Bella donna, rosa carissima». Значит, я зря пытался увидеть, надо было слушать. Неужели он молится Деве Марии? — Do you believe in god, Paris? — поинтересовался я. Он какое-то время продолжал смотреть, как крупные венчики цвета венозной крови покачиваются на длинных шипастых стеблях, а потом покачал головой: — I used to though. Значит, эта его роза — какая-то женщина. Может, это вообще имя... И, судя по его ностальгическому виду, отношения с bella donna либо не заладились вовсе, либо слишком быстро разладились. Я поймал печальный взгляд моего визави и перед моим внутренним взором вдруг предстала обнажённая нимфа с пышными формами, длинными рыжими волосами и серо-голубыми глазами. Её лицо показалось мне смутно знакомым. Где же я её видел?... Не могу вспомнить... Вот так, Виктор Александрович, с возрастом ослабевает даже ваша феноменальная память на лица... — Can we go to the bridge over there? — спросил Пэрис. Через несколько минут, которые мы прошагали в молчании, так как я мучительно пытался вспомнить, где мне встречалась рыжеволосая нимфа, тёплая шершавая поверхность под ногами сменилась холодной гладкостью мраморных плит. — Is it natural marble? — поинтересовался Пэрис. — It is. — How is the bridge called? — The Marble Bridge. — Laconic. And the marble feels really smooth. The path made my feet hurt. And look at you — still looking happy. — Думаю, это из-за разницы в весе. — Вы, навэрное, в полусрэднэм. Сэмдэсят два? — Вы угадали. И ведь когда-то мне для такого веса нужно было усиленно заниматься, а теперь полусредний стабильно со мной. Всë же возрастное замедление метаболизма даёт и свои преимущества. — Прэкрасны вьес, — отозвался Пэрис. — Даёт нагрузку, но нэ позвольяет надорваться. — И сколько вы жмёте с груди? — Is this some kind of slang? — Yeah, sorry. How much can you bench? — Twice as much as you weigh, my prince... I need to note that phrase down, — он достал из кармана джинсов телефон. — Is it taboo? — No, just slang. — «Сколко жмьошь с гру́ды»? — он вопросительно посмотрел на меня, касаясь пальцами экрана. — Я занимаюсь только аэробными тренировками. С груди жмёт мой муж, — с улыбкой ответил я, а Пэрис рассмеялся и убрал телефон в карман. Какой у него допотопный гаджет... Интересно, что это за модель. — И сколко жмьот с груды господын прынцепс? — Сотку. Пэрис усмехнулся с довольным видом. — А сколько вы весите, Пэрис? — В наилучшэй форме... Так у вас говорьят? — У нас говорят «на пике формы». Он снова достал свой допотопный телефон и быстро записал туда выражение, а потом продолжил: — На пьике формы — дэвьяносто восем. А так помэнше. — Значит, вас мой муж поднял бы даже на пике вашей формы, — усмехнулся я и облокотился на прохладные перила. — Touché... — он снял с плеч свои и мои ботинки. — Но! — он поднял вверх указательный палец. — Я умэю распрэдэльят свой вэс так, чтобы мэнья хотэлос нэ поднимат, а крэпче прижимат к сэбье... Интересно, каково это, когда по тебе елозит стокилограммовая стиральная доска... И прямо в процессе позвонить Владу и сказать: «Пока ты там развлекаешься с юными девственниками, Менелай, твою Елену развлекает залётный Парис». — Принцепс у нас всегда только сверху, — сказал я вслух. — В отлычие от вас? — Пэрис посмотрел на меня в упор. — В отличие от меня, — ответил я, не отводя глаз. — И хорошо лы распрэдельяется его вэс? Или вы практыкуэтэ другие позыции? Это надо спросить у тощего Вадика. — Йа вьижу, чито я задал бэстактны вопрос, — стушевался Пэрис. — Прошу просчэния. Увльëкся... — Я отвечу на ваш бестактный вопрос, если вы ответите на мой, — с улыбкой сказал я по-английски. — Go on, my prince. — Почему у вас такая старая модель смартфона? — А... — он достал из кармана прямоугольник цвета металлик с надписью Samsung Galaxy. — Это толко оболочка. А внутры — Cryptophone CP500. Самый надьожны в мирье тьелэфон. Его почти нэвозможно взломат. — «Пегас» может взломать всë. — Ви ымэете в вьиду разработку компании NSO? Я кивнул. А те места, куда не под силу проникнуть детищу NSO, я взламываю с помощью старого доброго НТП. — They say, you're a clairvoyant and a psychic, — заметил Пэрис. — What's the point in using gadgets when you can read people's minds? — С большого расстояния читать мысли невозможно. А некоторых доспешников хрен считаешь, даже если они находятся в шаге от тебя... — I've answered your question about the phone. Will you answer mine? — спросил он с улыбкой. — Sure. For oral sex I kneel down and His Majesty ties me up with a rope so that I could blow him with my hands behind my back. I like his size very much, it perfectly fits into my mouth. Пэрис снова рассмеялся: — Ви отчен... откровэнны, Вик, — он подошёл ближе ко мне и как бы случайно коснулся своим раскачанным плечом моего. — А чито это там справа? A mosque? — A sauna. — A sauna? — он поднял брови. — Yeah. Turkish bath that looks like a mosque. It was built in honour of victory over Turkey. — Nice idea! To build a sauna to commemorate military victory. Very Russian, — сказал Пэрис. Хорошо было бы поставить такую же на Алтае — после победы над таинственным господином Таёжным, раз уж он у нас занимается продажей саун... Пэрис предложил пройтись до бани. Когда мы оказались возле увенчанной золотым куполом памятной постройки с остроконечным минаретом, ветер донёс до меня пьянящий аромат цветущего чубушника. Как же я скучал по нему... — Пэрис, вы знаете, чем пахнет звёздная ночь в июне? — спросил я. — Я нэ увэрэн, чито правылно поньял вас... Развье звьёзды могут имэт запах? — Вы поняли меня правильно. Чем пахнет звёздная ночь в июне в этой климатической зоне? — Тсвьéтами? — предположил он, делая ударение на первом слоге. — Какими тсвьéтами? — передразнил его я. — What's the Russian for jasmine? — спокойно спросил он, не заметив моего подначивания. — "Жасмин". Только он в нашей полосе не растёт — здесь растёт чубушник. Его аромат напоминает жасмин, но лишь отчасти. — Чьюбутчнык? — Чубушник, — намеренно быстро повторил я. — Пойдёмте я покажу его вам. Мы приблизились к бело-зеленым зарослям, распространявшим насыщенный горьковато-сладкий аромат — он отдавал прохладой, которая ощущалась почти физически. Пэрис оторвал один цветок и, держа его за стебелёк, поднёс к лицу: — It smells like you... Начинается... — Jesus fucking Christ, Paris... I'm no flower, I'm a 47-year-old guy. Married guy. — You're a bush in full blossom, my prince, in another man's garden. He doesn't water you properly, does he? Which gives me a chance... Oh my, your fly is covered with pollen. Let me... — он сунул цветок мне в волосы и провёл кончиками пальцев по моим брюкам пониже пояса, словно что-то оттуда стряхивал. — This is so pathetic, Paris... Are you trying to pollinate me in the bushes? — In the bushes of tchubushnik which smells like you, — с улыбкой парировал он. Невозмутимый старый ловелас... — What if I'm not your type? — я вынул цветок из волос, но бросить нежный венчик на землю у меня не поднялась рука и я поднёс его к лицу. Боже, какое счастье снова чувствовать запахи... — You are, my prince. Just like the aroma of this beautiful bush — pure, honest and strong. I wanna have you in my garden... Голосовой вызов от Влада. Алина, прими. — Sorry, I have to take this one... Да, милый. Я отошёл от благоухающей рощи на несколько шагов, продолжая крутить тонкий стебелёк между пальцев — венчик с золотистыми тычинками был похож на балерину, которая исполняла фуэте под аккомпанемент бархатного голоса у меня в ухе, в котором послышались тревожные ноты. Наконец-то забеспокоился! — Kochanie, я тут весь на нервах... Где у нас база данных по присоединению к эко-конвенции? Вадим нигде не может её найти. Дождался. Ты ещё спроси, где у нас в спальне презервативы и лубрикант! — Милый, здесь плохая связь. Я ничего не слышу... Созвонимся позже. Алина, заверши звонок. Алина, отключи приоритет для всех входящих от Влада. Приоритетный чат для входящих сообщений отключён. Я рефлекторно сжал руку в кулак и только потом понял, что погубил маленькую белую танцовщицу — она лежала у меня на ладони и к ее изысканному жасминовому аромату уже примешивался травянистый запах раздавленных лепестков. — How do you call it again? — Пэрис провёл ладонью по молочно-белым лепесткам на кусте, а потом пригладил по-мальчишески взърошившиеся на затылке волосы. Мне стало стыдно, что я издевался над ним, и я повторил название кустарника по слогам, чётко артикулируя. Он улыбнулся и я тут же понял, что попался и он сейчас скажет мне что-нибудь полупристойное про мои губы. — Когда вы так тьянэтэ ваши розовые губы впэрьёд, вы выгльядытэ отчен сэксуално. Как бутто хотьите мэнья тсэловат... — Jesus fucking Christ… — пробормотал я и скинул останки цветочной балерины в траву. — Are you into French kisses? You know, this whole tongue twisting thing... — I do like French kisses. As well as hole tongue twisting thing, — безучастно ответил я, поглаживая по голове Антареса, глаза которого сверкали каким-то особенным зеркальным блеском. — Что-то случилос? — звук "ч" в словах "случилось" и "что-то" прозвучал совершенно одинаково, а звуки "л" в слове "случилось" — одинаково мягко, — Вы выгльядытэ раздавленно... — Подавленно, — на автомате поправил я. — Ah, Russian collocations... — он махнул рукой, — Pain in the ass... — Oh yeah, — усмехнулся я. — Even for some natives. — Finally! I managed to make you laugh... And what's there? — он указал в сторону «Большого каприза». — Беседка «Большой каприз». — Can we visit that area? — Вы можете осмотреть её сами. Когда нагуляетесь, позвоните Валентину, он объяснит вам, как добраться до места вашего ночлега, чтобы вам не пришлось возвращаться в Петроград. А мне пора. Увидимся завтра, — я пожал ему руку, забрал у него свои ботинки и пошагал в сторону Мраморного моста. Остаться наконец в одиночестве было приятно, но мысли о Владе быстро захватили меня и стали жалить, как рой злых пчёл. Сначала не приехал меня проводить, теперь звонит и просит, чтобы я помог этому тощему Вадику! И даже не поинтересовался, как у меня дела с Пэрисом... Я приблизился к окруженному зелеными зарослями дворцу Эрмитаж и перешёл по мостику через ров. У всех дверей в павильон дежурили чертовы чёрные костюмы. Я взглянул себе под ноги, на выложенную чёрными и белыми мраморными плитами площадку, которая напоминала огромную шахматную доску. Что если сделать ход конём, распустить этот почётный караул и насладиться относительной свободой? Тем более, что в музейном комплексе сегодня выходной и посетителей нет. Сказано — сделано: через десять минут со мной во дворце в нарушение всех инструкций остался лишь обслуживающий персонал в количестве троих человек, а я сам поднимался по лестнице в Подъемную столовую. Во времена построившей павильон Елизаветы Петровны подъем туда осуществлялся с помощью примитивного лифта в виде открытой платформы, однако император Павел I уже после смерти Елизаветы как-то застрял на нём между этажей; в гневе он приказал сломать ненадёжный механизм и заменить его деревянными ступеньками — ещё более примитивными, чем подъемное устройство, но неспособными на измену. Представляю, что бы сделал Павел, узнай он, что ему изменяет жена. Точнее, даже не представляю... А что делаю я? Всего лишь игнорю Влада в чатах... Балконные двери в столовой были открыты настежь, но аромат чубушника до павильона не долетал, зато внутри благоухали живые розы, оттененные лёгкими нотами сырости и натуральной древесины. Может, добавить в комнаты еще живых цветов?... Нет, сначала надо поужинать, пока есть аппетит. Чтобы никого не видеть во время трапезы, я распорядился подать мне ужин на подъемных механизмах, и направился к большому квадратному сегменту наборного паркета с узором, напоминавшим Георгиевский крест. Из кабинета, где мне временно оборудовали спальню, вышел уже зарядившийся Антарес и, виляя хвостом, прошествовал ко мне. Пес дёрнул ушами, а паркет перед нами с громкими поскрипываниями поехал в сторону. Из-под пола, покачиваясь, показался накрытый белоснежной плиссированной скатертью стол с дыркой посередине и четырьмя круглыми подставками под тарелки по краям. Во времена Елизаветы Петровны гости писали заказ мелом прямо на графитовом дне подставок, но сейчас на одной из них лежал электронный планшет с меню. Следом из дырки появилась центральная часть стола, украшенная вазой с цветами и фруктами. Я выбрал в меню чай «Earl Grey», йогурт с гранолой и свежими сезонными ягодами и кекс с цукатами и дернул золоченый бубенчик, замаскированный под шнур с кисточкой на краю стола. Три круглые подставки ухнули вниз и через несколько секунд, за которые я успел отправить в рот пару крупных зеленых виноградин без косточек, вернулись с позициями моего заказа, я перенёс их на маленький двухместный стол у окна, где лежали столовые приборы и стоял букет роз в пузатой медной вазе, и, не включая свет, сел ужинать в наползающих белесых сумерках. Йогурт с гранолой был посыпан земляникой, такой ароматной и сладкой, что я сразу съел половину порции и прикончил бы и вторую, но вспомнил про голодающую из-за меня родительницу. Мой аппетит сменился чувством вины, я с трудом проглотил еще пол-ложки ароматных ягод и отодвинул стеклянную креманку в сторону. Новое голосовое сообщение от Влада. Я медленно налил себе чаю, добавил в фарфоровую чашку ложку сахара, осторожно размешал и бесшумно положил золоченую ложечку на блюдце. Неплохой «Earl Grey», чувствуется бергамот... Алина, включи сообщение. — Витенька, ты всë ещё обижаешься, что я не смог приехать проводить тебя на вокзал? — проговорил у меня в ухе бархатный голос, от звуков которого мне сразу стало легче. Алина, голосовое для Влада: «Ты обещал и не сдержал слово». Сообщение отправлено. Новое голосовое сообщение от Влада. Алина, включи. — Друг мой, у нас на съемках социальной рекламы случился форс-мажор. Моего обычного гримера заменили на нового и тот никак не мог попасть в тон моей кожи. И вообще весь трясся от страха. Алина включи полный приоритет для голосовых с Владом. Полный приоритетный чат для голосовых сообщений включен. — А куда девался твой старый гримёр? — спросил я. — Не знаю, — зевая, ответил бархатный голос. — Она мне очень нравилась. Я каждый раз оставлял ей чаевые и хвалил ее в присутствии художника по гриму. — Зря. — Почему? Мне казалось, художник должен был радоваться, что его подчинённая так хорошо делает свою работу. — Вашего художника по гриму одолела зависть к твоей фаворитке и он ее уволил. — Черт, Витя, я никогда не думал, что у них может быть такая нездоровая конкуренция... — Да-да, милый. Я насмотрелся на подобные выходки во время съемок экранизаций моих книг. — И как же надо было действовать? Не давать чаевых и не хвалить? — Не делать этого на глазах у художника. — Тогда я, пожалуй, в следующий раз похвалю у него на глазах этого нового криворукого. Влад рассмеялся и я тоже не смог сдержать улыбку. — А у меня проблемы с мамой. — Что стряслось? — Она наложила на себя строгий пост. В качестве епитимьи за то, что я не хожу в церковь. И упала в голодный обморок прямо во время церковной службы. — Она что, позвонила тебе и сообщила об этом? — удивлённо спросил Влад. — Нет, она же никогда не говорит прямо, всегда либо намёками, либо через других людей. И никогда не звонит мне первой. — Вот я и удивился. И как же ты узнал про её пост? — Случайно, от ее духовника. — Так епитимью наложил он? — возмущённо отозвался Влад. — Вправь мозги этому инквизитору. Скажи, что нажалуешься на него Папе Римскому. — Он ни в чем не виноват. И, наоборот, всячески её отговаривал. — Витенька, значит, маме одиноко после смерти её мужа и она хочет внимания. Но попросить открыто ей гордость не позволяет и поэтому она действует таким вывернутым способом. У мамы есть какое-нибудь хобби? Она чем-то увлекается? — О да! Она увлекается музыкой. Виртуозно играет на моих нервах. И я очень жалею, что у меня нет ни братьев, ни сестёр — я с удовольствием разделил бы с ними свою ношу по исполнению роли арфы в цепких маминых руках. — Витенька, а если серьёзно? Мою маман после развода с моим отцом очень поддержало вязание и я подумал... — Я помню про Тати́, милый. И знаю, о чем ты подумал. Но моя мама не занимается рукоделием. Она не читает книг, не смотрит телевизор, не готовит. Единственное её увлечение, кроме игры на моих нервах — религия и хождение в церковь. Хотя иногда мне кажется, что это просто ещё один изощрённый способ помузицировать на мне. — Друг мой, по-моему, ты немного преувеличиваешь... — Прямо сейчас она морит себя голодом, чтобы искупить мои грехи, Влад, — резко перебил его я. — В чем я преувеличиваю? — Тогда соври ей, что ходишь в церковь, kochanie. — Вот и её духовник просит меня соврать. Но я не хочу. — Я знаю, как ты не любишь врать, но здесь особый случай. — Нет, милый. — Давай я совру ей, если ты не хочешь идти на сделку с совестью. Вот как легко он врёт... — Не в этом дело, Влад, — сказал я после паузы. — Она по сути меня шантажирует. И если она поймёт, что это работает, она начнёт поступать так всегда. Будет дёргать меня как марионетку за ниточки. — Ты, пожалуй, прав... — задумчиво отозвался Влад. — Как я могу тебя поддержать в этой ситуации? — Никак, — нарочито холодно отозвался я. — Kochanie... — Я каждый раз ездил провожать тебя на вокзал. И вот, когда я один единственный раз уезжал в командировку сам, ты не смог меня проводить, так как предпочёл в это время бодаться со своими гримерами. — Витенька, я ещё раз приношу тебе свои извинения, — с сожалением в голосе проговорил он. — Чем я мог бы компенсировать тебе причинённый мной дискомфорт? — добавил он после небольшой паузы. Ага, конечно, так я тебе и сказал! — Уже ничем, — снова отрезал я вслух. — Мне, правда, очень жаль, что так вышло. Но я не знал, что у тебя произошло. Прости, что я не смог поддержать тебя... — Ты отравил мне своей безответственностью весь оставшийся день, — перебил его я. — Витенька... Я не могу изменить прошлое. Что мне сделать сейчас, чтобы тебе стало легче? — Помнишь, как ты 20 лет назад примчался ко мне среди ночи, когда я остался ночевать в доме у Тати? — ответил я вопросом на вопрос. — Ты ещё тогда вышел на крыльцо встречать меня прямо босиком, хотя стояла зима, — с энтузиазмом продолжил Влад. — Да. И потом мы полночи занимались любовью на твоей узкой кровати. И принимали вместе ванну. А Филимон пришёл и гипнотизировал нас своим змеиным взглядом. Потом оказалось, что ему просто надо было в туалет — он же был приучен к унитазу — а при нас он стеснялся. Помнишь? — Помню, kochanie. Хотя Филимона уже нет. И той ванны, где мы с тобой лежали — тоже, — добавил он с ностальгией в голосе. — Но установить для тебя ванну в Царском Селе я, увы, не смогу. Если журналисты прознают, у нас будут проблемы... Господи, да не нужна мне никакая ванна... — Я тут совсем один — без тебя и без ванны, — сказал я вслух. — Ванн нет твоими стараниями, kochanie. Все экономят воду. Да при чем тут экономия? Неужели он не понимает, чего я хочу? И этот человек утверждает, что любит меня... — Милый, я... хочу, чтобы ты приехал. Едва я озвучил своё желание, мне стало казаться, что оно какое-то детское и говорить о таком напрямую стыдно. — Витенька, я бы с удовольствием, — начал Влад, а я понял, что дальше будет какое-то «но», и заранее расстроился. — Но, боюсь, сохранить инкогнито мне не удастся. Журналисты дежурят повсюду, а над вертолётной площадкой на крыше «Ол Сизонс» день и ночь зависают дроны. Все мониторят мой карбоновый след. Лучше не дразнить гусей перед саммитом. Невероятно... — Милый, а ты... все три недели пользовался в Японии сверхмощным летающим электрокаром? — Витенька, нас возили там централизованно. — На электрокаре. — Да, kochanie, на электрокаре, — ответил он со вздохом. — Я же просил тебя ограничить... — Было бы странно, если бы президент России передвигался на синкансэне, — перебил меня он. А ведь он прав... То, что было можно 20 лет назад, теперь нельзя из-за цепных псов из КОКС, который я сам же и учредил. — Ты прав, милый, — мой голос прозвучал так, словно я выражал ему соболезнования по поводу чьей-то смерти. — Kochanie... Не хочешь ли ты сам приехать ко мне сюда, раз тебе там тоскливо? С твоими нормами карбонового следа всë в порядке. В Галерее есть ванна. Сможешь расслабиться, — нарочито бодро добавил он. То есть ты налажал, а я должен за тобой бегать! А потом ещё спозаранок лететь завтра обратно в Петроград. Ну уж нет... — Милый... — Витенька, давай созвонимся по видеосвязи? Хочет проверить, всë ли у меня в порядке. Не волнуйся, у меня тут, по-моему, таблеток нет вообще — опасность представляет разве что беседка «Большой каприз», которую по твоему приказу огородили высоченным забором. И в любом случае с высоты десяти метров прыгать небезопасно — только кости переломаешь и всë... — Давай, — сказал я вслух, развернул свой стул к зеркалу, украшенному золоченой барочной рамой, и включил электрические канделябры. Входящий видеовызов от Влада. Алина, прими. Влад сидел за столом у себя в кабинете в «All Seasons» и вид у него был усталый. — Как прошёл твой день после съемок? — спросил я, а его взгляд стал буравить меня и я почувствовал приятные мурашки. Давай сканируй меня... Я тоскую и хочу тебя целовать. — День был загруженный, — он зевнул, прикрывая рот тыльной стороной пальцев. — Вадик пока до конца не адаптировался. Удивительно! — А что ты хотел узнать, когда звонил мне раньше? — спросил я, стараясь не выдать своего раздражения. — Никак не мог найти нормативные акты по присоединению к эко-конвенции. — Они в нашей с тобой общей папке «Эко-конвенция–2035». Алина, найди папку «Eco-convention–2035» и отправь Владу. Папка отправлена. — Так она названа латиницей... А я делал запрос на кириллице. И, как ни старался, поиск мне ничего путного не выдал. — Странно. Алина находит ее просто по году. — Ты же знаешь, у меня нет виртуального ассистента и плохая память на даты. А система категоризации файлов сбилась за те дни, что я был без Анжелы. Если на каждом шагу заводить новые папки и оставлять их без названия, с их категоризацией не справится никакой искусственный интеллект... — Хотел даже Вадика пустить в свою оперативку, — продолжил он со смехом, — но подумал, что небезопасно — новый человек. Ты бы его ещё в постель пустил. — Это правильно, милый, — сказал я вслух. — Хотя СБ-шники проверили его десять раз — всë чисто. Интересно, зачем ему понадобились нормативные акты... — Как ведёт себя Питерсон? — спросил Влад. Наконец-то поинтересовался! — Ну... — я многозначительно вздохнул. — Не как стопроцентный гетеро-. Пытается флиртовать со мной. — Не завидую ему, — рассмеялся Влад. — Ты так умеешь отбривать, что мало не покажется. То есть ты даже не сомневаешься, что я его отбрею... Мне бы такую уверенность. Надо, кстати, утром побриться, а то буду весь в вульгарной щетине... Мы ещё немного поговорили, Влад сказал, что сильно скучает по мне и ждёт встречи, ещё раз извинился, что не проводил меня в Петроград, пожелал мне спокойной ночи, назвав «солнце мое», и вернулся к работе с бумагами. Я встал из-за стола и уже хотел направиться в ванную на первом этаже, как вдруг услышал лёгкий стук, словно кто-то попал камушком в оконное стекло. Сердце учащенно заколотилось. Наверное, Влад разговаривал со мной по дороге сюда, а интерьер кабинета в «All Seasons» сымитировал с помощью дипфейка, чтобы меня разыграть... Я отдернул занавеску и приоткрыл балконную дверь, у меня в груди продолжали отбивать радостную чечетку, пока её ритм не перебил доносившийся снаружи знакомый мужской голос, который декламировал по-английски с американским акцентом знакомые строки: Arise, fair sun, and kill the envious moon, Who is already sick and pale with grief, That thou her maid art far more fair than she... Кто бы мог подумать, что цитата из «Ромео и Джульетты» может так разочаровать. I am already sick... Her vestal livery is but sick and green And none but fools do wear it; cast it off... Я плотнее запахнул халат и вышел на балкон: — I appreciate your effort, Romeo. But I would appreciate it even more if you gave me a chance to have some good night sleep, with no pebbles at my window and no poems at my balcony. — Sorry, my bad, — отозвался Пэрис без тени смущения и приложил руку к груди. — The light was on, I thought you're still awake. Внимательный старый ловелас. — That's okay, Paris. See you in the morning. — Have a good night, my prince. Какая уж тут хорошая ночь, если Влад не приедет. Я вернулся в комнату, закрыл балконную дверь, задернул шторы и пошел в ванную, где принял душ, две минуты простоял с электрической зубной щёткой во рту, потом воспользовался зубной нитью и снова прополоскал рот. Освежитель для унитаза отдавал знакомой химозной клубникой. Видимо, закупают у того же поставщика, что наш Степа. Алина, текстовое сообщение для Отдела обслуги в Царском Селе: «Замените жидкий освежитель для унитаза на какой-нибудь с цветочным ароматом». В кабинете, который играл роль спальни, было тепло, но я никак не мог согреться в кровати один и мне пришлось пригласить туда Антареса и включить у него режим грелки. Только когда длинноносая морда оказалась у меня на животе, я наконец расслабился, погасил ночник и погрузился в сон. Мне снилось, что я иду под руку с Пэрисом по Царскосельскому парку от фонтана «Девушка с кувшином», за которым прячется обнаженная рыжеволосая нимфа, прямиком к беседке «Большой каприз» и вдалеке уже виден хоровод розоватых колонн, поддерживающих причудливо вздернутую вверх коронообразную кровлю. «Знаете, Пэрис, во мне всë же есть червоточина», — говорю я, а Пэрис молча кивает головой. — «И если вы хотите написать обо мне правдивую статью, вам следует упомянуть и о ней. Дело в том, что я очень капризный мальчик». Мы подходим к решетчатому забору, который преграждает подход к беседке, я щелкаю пальцами и он превращается в груду металлолома, я подхожу к беседке, снова щелкаю пальцами, перемещаюсь на крышу, где вдруг вижу маму, и спрыгиваю вниз прямо у неё на глазах. Проснулся я от ощущения падения. Господи Иисусе... А с этими белыми ночами даже невозможно понять, сколько сейчас времени... Я щелкнул выключателем ночника и взглянул на часы — три ночи. Прекрасно понимая, что больше не засну, я протянул руку к коммуникатору на прикроватном столике, встал с кровати и направился в ванную, чтобы наконец побриться. Устройство подключено к нейронной сети. Доброй ночи, Vic! Третьеримское время три часа пять минут. Я включил бритву и поднес стальную пластину головки к правой щеке. У вас одно новое текстовое сообщение с незнакомого номера, предположительно, зарегистрированного в Германии. Алина, выведи на экран. Ромка! Сколько лет, сколько зим! И к тому же проездом в Петрограде.
