Veni, vidi...

* * *

      Просторная комната, стены которой были выкрашены в цвет слоновой кости, была буквально наполнена дневным светом и я сразу вспомнил, как поначалу собирался разместить тут свой кабинет, но по здравом размышлении решил, что первый этаж — не место для начальственных помещений, да и до черного хода отсюда было далековато, и в итоге обосновался на один ярус выше.       — День добрый, — проговорил я, всë ещё щурясь от яркого света.       — Добрый день, Сергей Матвеевич, — вместе с приветствием до меня донесся резкий запах разбавителя. Его источник располагался слева, у дальнего окна, за мольбертом, на котором тыльной стороной ко мне стоял обтянутый холстом подрамник.       Я не запрещал художникам-оформителям использовать кабинет как импровизированную мастерскую — таланту нужно давать пространство, иначе зачахнет.       — Одну минуту, сейчас руки вытру... — сказал Митя. — Вернулся с обеда, а тут такой свет, что натюрморт в стиле Сезанна сам просился на холст, — он указал внушительных размеров мастихином на композицию из трех рыжих апельсинов на ярко-синей драпировке на подоконнике.       Пока никаких знаков Вселенной, что передо мной Мельник…       Я закрыл за собой дверь, вдруг ощутил, что саднить в груди стало гораздо меньше, глубоко вдохнул отдающий разбавителем воздух и чуть не закашлялся, но Митя тут же приоткрыл окно и першение у меня в горле как рукой сняло.       Выдыхая, я зацепился взглядом за большую картину, висевшую над кожаным диваном прямо напротив входа в кабинет. На ней была изображена заброшенная водяная мельница в зарослях кустов у заболоченной речушки. Соломенные крыши на глухих деревянных срубах зияли черными провалами, покрытые тиной и илом колеса застыли над темной подернутой ряской водой, откуда, казалось, сейчас вынырнет водяной. Слева на заросшем травами и молодой порослью деревьев берегу беззаботно сидел золотоволосый мальчуган с удочкой, чуть поодаль от него вздымались к туманному утреннему небу желто-оранжевые венчики календулы, а с противоположного берега речки в сторону юного рыбака кренились два длинных розоватых соцветия ядовитой наперстянки.       Фигура мальчика и манера письма показались мне знакомыми, но вспомнить, где я видел подобное раньше, я сразу не смог, но сразу подумал, что эта картина уже похожа на знак…       Митя наконец вышел ко мне.       — Это репродукция картины Поленова. Вы, наверное, видели его знаменитые «Третьеримский дворик» и «Бабушкин сад», — сказал он и протянул мне длиннопалую прохладную руку. — Этот пейзаж из того же цикла. Называется «Старая мельница». Он менее известен, так как, в отличие от первых двух, попал не в Третьяковку, а в областной этнографический музей в Серпухове. Но, на мой взгляд, с художественной точки зрения он не уступает своим собратьям, а по части сюжета, пожалуй, даже даст им фору.       — Учитывая мрачные народные поверья про мельницы, всё это похоже на декорации для страшной сказкой, — заметил я.       Митя покивал головой — в точности, как Олег:       — Когда я впервые увидел эту работу в том самом серпуховском музее, один из тамошних научных сотрудников, большой профессионал и умница, обратил мое внимание на изображенные на картине цветы. Оказывается, у них есть символическое значение: календула слева символизирует горе и сожаление, а наперстянка справа — обман.       По тому, с какой теплотой Митя говорил о сотруднике музея, чувствовалось, что тот привлек его не только своим профессионализмом и познаниями в области языка цветов.       — Мальчик на картине явно рискует, придя рыбачить в это проклятое место, — сказал я вслух.       — Вот так в детстве по глупости влезешь куда-нибудь, а потом всю жизнь расплачиваешься, — рассмеялся Митя, чем снова напомнил мне своего отца.       Впрочем, на мимике их портретное сходство и заканчивалось — Митя был намного выше ростом, шире в плечах и не обладал пышной черно-каштановой отцовской шевелюрой. За те несколько лет, что я с ним не виделся, он изрядно похорошел, резковатые черты его лица в обрамлении коротко стриженых черных волос приобрели выразительность, какой обычно наделяют роковых красавцев в романтических фильмах, и на мгновенье я даже пожалел о своем принципе не крутить романы с подчиненными. Ну, и он, похоже, «верхний»…       Красавец-подчиненный тем временем начал с отчета о том, в каком состоянии находились наши проекты, продемонстрировал мне все макеты и эскизы иллюстраций и добавил, что работа идет четко по графику, без запозданий.       — А теперь гвоздь программы — обложка для мемуаров Виктора Говорова, — сказал Митя, а в углу, словно в подтверждение торжественности момента, мерно загудел кондиционер. — Я подготовил для вас презентацию, чтобы вы могли оценить не только эскизы, но и первоначальный анимированный вариант. Желаете присесть на диван?       Садиться я не стал, чтобы не тревожить спину, и Митя разместил ноутбук с презентацией прямо напротив меня на подоконнике слева от картины Поленова.       — После прочтения книги у меня создалось впечатление, что автор принес свой писательский дар в жертву долгу перед государством, сожалеет об этом и чувствует себя пленником в золотой клетке, — начал он, жестами пианиста нажимая на клавиатуре ноутбука комбинации клавиш. — Я попытался передать этот набор смыслов на уровне символики…       На экране появился прекрасный сад, напоминающий Царскосельский парк, в безоблачный летний день. Камера приблизилась к центральной клумбе, где, словно царь, возвышался над остальными цветами огромный голубой ирис с причудливо выгнутыми лепестками. Цветок качнулся на ветру, вокруг защебетали птицы. Камера снова отдалилась, в ясном ультрамариновом небе появилось слово «Ситибосс», а идиллическая картинка застыла на экране на пару секунд.       Затем по небу поплыли тревожные серые облака, к царскому цветку подлетела огромная траурно-черная бабочка, сделала круг над нежно-голубым венчиком, села на складчатый лепесток и замерла, а щебетанье птиц сменилось зловещим карканьем воронов. В эту же секунду сверху, отделяя райский сад от зрителя, опустилась изящная золоченая решетка с орнаментом в виде многочисленных завитков и стало понятно, что ирис здесь не царь, а пленник. Название «Ситибосс» проступило на орнаменте решетки и под звук колокола трансформировалось в «Сетебос».       Стилистика анимации чем-то напоминала картины Врубеля — Вите такое понравится. Мне работа тоже пришлась по душе.       — Я вижу, мой дизайн пришелся вам по душе, — сказал Митя, хотя я старательно сохранял покерфейс, чтобы заранее не выдать своей реакции.       Значит, он залез ко мне в голову и мне нужно быть осторожнее и контролировать свои мысли…       — И раз уж мы заговорили про душу, — многозначительно добавил телепат и стряхнул с темно-синего рукава своей толстовки белую шерсть, похожую на кошачью.       Комнату огласило негромкое поскрипывание, словно под окнами проезжала несмазанная телега. Сначала я подумал, что это начало какого-то саундтрэка на ноутбуке, но Митя к тому моменту уже успел закрыть крышку.       Может, кондиционер сломался…       Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы озвучить свое предположение, как вдруг обветшавшие колеса заброшенной мельницы на картине Поленова пришли в движение. Это что, голограмма?…       Скрип усилился и стал напоминать мяуканье кошки, к нему присоединилось мерное постукивание. Неужели?...       Пространство комнаты схлопнулось и я оказался на вытоптанной грунтовой площадке возле крутящейся водяной мельницы. Я ощутил чье-то присутствие за спиной и хотел обернуться.       — Не оборачивайся, Шива, или я прерву нашу ментальную связь, — это был явно голос Мити, но звучал он громче и троился эхом.       Не оборачиваясь, я коснулся пальцем лба и, открыв третий глаз, сразу понял, что у меня за спиной Мельник.       — Ты правильно понял, я Мельник, — проговорили сзади. — Стой, где стоишь, и слушай, что я тебе скажу. Ты можешь задавать вопросы, но я сразу предупреждаю, что не смогу ответить на все из них, — он сделал паузу, а я стал искать взглядом какую-нибудь блестящую поверхность, в которой мог бы увидеть его отражение, чтобы прочитать его мысли, но отражающих предметов нигде не было. — Приближается окончание очередного исторического цикла, — продолжил Мельник. — Как ты знаешь, завершает цикл Люцифер. Поскольку предыдущий цикл был запущен принудительно — с помощью человеческой жертвы — нынешний Люцифер перед уходом должен оплакать безвинно пострадавшего и так восстановить связь времен. Если он не справится с этой дополнительной задачей, ему на помощь может прийти доспешник. Правда, для этого он должен будет отказаться от своих доспехов и превратиться в открытого сенсора. Чтобы снизить риски, доспешников всегда двое — мужчина и женщина. Если их подстраховка не сработает, колесо мельницы остановится и тогда я должен буду вмешаться и снова запустить его.       — Каким образом?       — Принудительно. Будет нужна еще одна жертва.       — Случайный прохожий, которого топят в реке? — спросил я с усмешкой.       — Неслучайный, — ответил он. — Его назначаю я.       — Как ты выбираешь жертву?       — Этого я тебе сказать не могу.       — Иван Корзун стал такой жертвой десять лет назад?       — Да.       — На чьих руках его кровь?       — Его убили свои.       — Слишком общий ответ.       — Слишком прямой вопрос, Шива. А за конкретикой отправляйся на Благовещенский мост. Неужели ты за десять лет ни разу там не побывал и не пощупал энергетический след?       — Я ходил туда. И почувствовал только тревогу и удивление.       — Значит, не твоего ума это дело, Шива. Смирись.       Его последняя фраза интонационно так напомнила мне Фину, что я даже вздрогнул.       — Мёртвых бояться нечего, бояться надо живых, — усмехнулся голос Мельника.       — Что тебе нужно от меня? — спросил я.       — Нынешний Люцифер ослаблен страданиями и иссушен ревностью. Он в состоянии завершить цикл, но не в состоянии оплакать предыдущую жертву. Я прошу тебя помочь ему. Твоя мать сказала, что тебе можно доверить это дело. И что ты с ним справишься.       — Мне она ничего не говорила. А ты — не можешь заставить меня делать то, что тебе вздумается.       — Я бы не стал обращаться к тебе без крайней необходимости. Но если жертва не будет оплакана, мне придется запустить новый цикл принудительно и принести для этого новую жертву. Я не хочу еще смертей. Мне хватило гибели Корзуна десять лет назад, — в его голосе послышалась горечь.       Какие мы чувствительные!       — Но назначать жертву — твоя работа. Тебе наверняка за нее полагаются какие-то привилегии, — сказал я вслух. — И я не обязан помогать тебе только потому, что тебе не хочется исполнять свои обязанности палача снова.       — Следующая жертва — Виктор Говоров, муж нашего Президента, — он сделал театральную паузу. — Вроде бы не чужой тебе человек, — он снова замолчал, но я ничего не ответил. — Не хочешь сохранить ему жизнь?       — Я не собираюсь вмешиваться в ход истории.       — А твоя мать в свое время вмешалась и спасла его, хотя тоже могла бы сделать вид, что это ее не касается.       — Говоров был назначен жертвой дважды? Не многовато ли для одного человека, милосердный Мельник?       — В прошлый раз он был избран по ошибке. Точнее, из-за вмешательства предыдущего Люцифера, который заставил предыдущего Мельника выбрать его.       — Тот Люцифер сделал это из личной неприязни к Говорову?       — Насколько мне известно, он поступил так из зависти и из страха за свою собственную жизнь. По логике предыдущего Мельника, тот Люцифер должен был стать жертвой сам.       — Но он нарушил логику и спасся, переложив свое бремя на Говорова…       — Да. А потом твоя мать вмешалась, нарушила его логику и спасла Говорова, проведя в его пользу ритуал. В итоге, вместо Говорова на тот свет отправились двое священников, у которых он в разное время получал духовное окормление, — он снова сделал паузу. — Но тебе не придется никого приговаривать к смерти, тебе нужно лишь…       — Я не моя мать, Мельник, — перебил его я. — У меня своих дел невпроворот.       — Каких? — уточнил он, а в его голосе снова послышалась усмешка.       — А это уже не касается тебя. В любом случае я не собираюсь… — я приготовился держать оборону на случай, если мой собеседник окажется таким же упорным любителем торговаться, как муж Алека, но у меня за спиной произнесли «Что ж, на нет и суда нет» и я даже ощутил разочарование от столь быстрой капитуляции противника.       — Значит, твоя мать ошиблась в тебе, — с досадой в голосе продолжил Мельник.       — Она никогда ни в чем не ошибалась.       — Интересно… Все люди ошибаются. По-твоему, она не была человеком? — уточнил он, но я решил промолчать. — Напоследок я всё-таки скажу, — продолжил он со вздохом. — Чтобы сохранить жизнь Виктору Говорову, тебе нужно всего лишь снять доспехи и открыться миру. Всё остальное подскажет тебе сердце.       — Сердце? Мельник, ты смеешься? Я уже не мальчик, чтобы идти на поводу у чувств.       — Твоя душа загрубела и ты попросту перестал их слышать. Саднящее ощущение у тебя в груди — это страх одиночества и боль утраты, — окончание его фразы снова раскатилось тройным эхом, а пространство возле мельницы, где мы находились, схлопнулось.       Открыв глаза, я сначала увидел картину Поленова, а потом — ноутбук, на экране которого ирис с траурной бабочкой снова угодил за решетку.       — Я вижу, мой дизайн обложки пришелся вам по душе, — сказал Митя с улыбкой, а мне показалось, что я уже слышал от него эту фразу с точно такой же интонацией.       — Да, я даю добро, — сказал я вслух, теперь ощущая смутное чувство, будто я что-то забыл. — Дорабатывай и покажи мне финальный вариант.       Я пожал Мите руку и уже хотел идти к двери.       — Сергей Матвеевич, вы… что-то потеряли… — сказал он, а я стал смотреть себе под ноги. — Нет-нет, не здесь и не сейчас. Скорее всего вчера или даже чуть раньше. Я вижу это по вашей ауре... Это что-то ценное… Имеющее с вами какое-то сходство… Точнее не скажу, — он кивнул мне на прощанье и направился к своему мольберту.       И что я мог потерять?...       Выйдя из кабинета, я проверил время. Получалось, что я провел у Мити всего полчаса, а по ощущениям казалось вдвое дольше. Странно… Может, этот Митя действительно Мельник и навел на меня какие-то чары? Но никаких знаков, указывающих на его особый статус, кроме картины Поленова, я так и не увидел.       О какой же ценной вещи он говорил в конце? Что я мог потерять? Может, он имел в виду портфель, который я оставил дома? Или кейс от коммуникатора?...       В раздумьях я поднялся на второй этаж и, пройдя по коридору, приблизился к приоткрытым дверям в приемную. Изнутри доносился аромат кофе и непривычно тихий голос Алека, который томно признался кому-то в любви.       Неужели он всё-таки вызвонил Олега в отпуске?...       — И еще, милый, я хотел сказать… — продолжили из-за дверей всё тем же томным голосом, — В общем, я найду время для твоих ювелиров… Да, я могу приезжать к ним с ревизией пару раз в месяц. Тебя устроит такой вариант?... Я очень рад… И, ты знаешь, мне понравилось на Мальдивах. Давай как-нибудь снова поедем туда вместе: я посëрфлю, ты посмотришь на своих акул… Да-да… Они, оказывается, до шести метров в длину, а я и не знал…       Выходит, он разговаривает со свои мужем. Ну и дела!       Вот, даже Алек идет на уступки, а мои… Хотя, может, они уже сбежали и нашли себе какого-нибудь чахлого любителя компромиссов вроде Василевса или Гонталя. В груди у меня заскребло — по-видимому, от голода — я открыл дверь в приемную, прошагал сразу к себе и, отключив сигнализацию, позвонил на рецепцию и велел Люсе принести мне кофе с молоком.       — В оранжерею? — уточнила она.       — Нет, в кабинет.       Мой кабинет был хорошо обставлен и с утилитарной, и с эстетической точки зрения, но проводить тут рабочие часы я так и не привык и коротал время либо в оранжерее, либо в приемной у Алека. Ему я объяснял это тем, что не хочу сидеть один в четырех стенах, но в действительности, возникшее сразу после ремонта и моего переезда сюда странное ощущение, что я тут гость, а не хозяин, так меня и не покинуло.       В ожидании кофе я присел на одну из козеток возле журнального столика у окна, провел пальцами по шелковистой обивке сиденья с едва ощутимой шероховатостью набивного узора и вспомнил, как сидел в кабинете у Потифарова в Третьем Риме в здании на пересечении Известкового и Большого Дровяного переулков (хозяином которого теперь тоже был я), как он нервно курил свои ныне запрещенные «Давидофф Классик», обращался к нам на планерках “коллеги” и поощрял любые наши достижения в работе денежными премиями.       Помнил я и наш последний разговор с ним десять лет назад, когда он просил меня возглавить его издательство, чтобы он мог временно залечь на дно и переждать бурю. Он буквально умолял меня и даже называл «Сереженька». И всё с таким видом, словно напрочь забыл, как проплачивал мерзкие статейки про меня на «Би-би-си». Только вот я ничего не забыл.       Деликатный стук в дверь отвлек меня воспоминаний. После моего «Входите!» на пороге кабинета показалась длинноногая Люся с большим бумажным стаканом в одной руке и корзинкой в другой. Цокая по паркету каблуками туфель, она подошла ко мне, поставила на столик кофе и корзинку с салфетками, сахарницей и одноразовыми приборами.       У Потифарова девушки использовали столики на колесах и становились похожи на официанток, а по окончании начальственной трапезы еще и опускались до посудомоек, так как одноразовую посуду Потифаров презирал. У меня же всё гораздо демократичнее: девушкам даже не приходится готовить напитки самим — я поставил в зоне рецепции и здесь, и в филиале в Третьем Риме мощные кофемашины. А еще я переименовал вульгарный потифаровский ресепшен в элегантную рецепцию.       — Приятного кофепития, Сергей Матвеевич!       Как только Люся удалилась, в дверь снова постучали. Я сразу понял, что это Алек, неторопливо глотнул сладковатый от молока кофе, наслаждаясь его богатым ароматом, тронул губы салфеткой и пригласил секретаря в кабинет.       — Сережа, я когда в первые дни после отпуска захожу в твой кабинет, я каждый раз вздрагиваю, — проговорил он с таким видом, словно увидел привидение.       — Почему?       — Боюсь увидеть за столом Потифарова. Просто, вьетнамские флешбэки... — он указал на массивный пустующий письменный стол красного дерева с вставкой из бордового сукна в противоположном от входа конце кабинета. — Тут же вспоминаю, как он меня чехвостил, когда я работал у него секретарем. Всё ему было не то и не так...       — Он давно за океаном. Чего его бояться?       — Он-то отчалил, но интерьер так похож на его кабинет, что у меня аж мурашки. Ты бы хоть обивку мебели другого цвета выбрал или шторы…       — Зачем? Тут всë в тон.       — Ну, хозяин-барин, — отозвался он и поежился как от холода. — Я... пришёл сообщить, что Баранóвич снова прислал резюме нового кандидата на свою должность. Распечатать для тебя?       Опять бунт на корабле.       — Незачем бумагу тратить. Перешли мне на почту.       — Могу в чат отправить…       — На почту, — повторил я.              Не хватало еще, чтобы эта мерзость мозолила мне глаза в чате…       Алек коснулся коммуникатора в ухе, велел своему цифровому ассистенту Себáстьяну переслать мне файл и с явным облегчением покинул наводивший на него суеверный ужас кабинет.       У вас новый емейл от Александра Гальперина на тему «Новый кандидат от Барановича».       Лиза, выведи на экран.       И что у нас тут за кандидат?       Батюшки! Да это же бывший главред почившего издательства «Сириус»! Где только Баранович его отыскал?       Вася начал проситься на покой три года назад, как только ему стукнуло шестьдесят. Сначала я думал, что он просто хочет прибавку к зарплате или жаждет моего внимания, но потом… Потом я стал догадываться, что он выжил из ума и желает проводить всё свое время на даче в кругу семьи. Как можно променять должность главы столичного филиала самого известного в стране издательского дома на вскапывание грядок и возню с внуками?!       Я долго и методично пытался вправить Барановичу мозги, но он продолжал канючить про спокойную старость. Тогда я сменил тактику и сказал, что сразу отпущу его, как только он найдет себе достойную замену, в надежде, что напрягаться он не захочет. Но он из пустого упрямства начал упираться рогом и с каждым разом умудрялся находить всё более квалифицированных кандидатов.       И у всех этих высококлассных специалистов имелся один ключевой недостаток — это были чужие люди, которым, в отличие от Васи, я не мог доверять.       Что может быть на уме у экс-главреда из «Сириуса» со всеми его амбициями, внушительным опытом работы и явно высокой профессиональной квалификацией? Да всё что угодно: от мелкого пакостничества в качестве мести за то, что мой «Альдебаран» в свое время победил их «Сириус» в честной конкурентной борьбе, до хищнического захвата сначала моего столичного филиала, а потом и всей компании. А участь Потифарова мне совсем не улыбается… Чем только Вася думал, когда решил предложить мне этот вариант?...       Лиза, закрой файл.       Я просмотрел все емейлы с резюме кандидатов от Васи за этот год. Без учета последнего их оказалось десять. Выходит, по два в месяц. В прошлом году Вася присылал по одному и я надеялся, что эта затея скоро ему надоест… Выходит, нужно снова проводить с ним беседу и разъяснять, что такими должностями, как у него, не разбрасываются. Ну, и намекнуть, что дезертирства я ему не прощу. Но для начала просто попробуем потянуть время.

* * *

      Первое, что я увидел в прихожей, вернувшись домой, был мой портфель, который я оставил на банкетке. Я сразу открыл его и удостоверился, что Витина рукопись на месте. Следом я увидел на полу старый аэрогриль с треснувшей крышкой и коробку с новым от фирмы «Matsushita». На вешалке у двери висел чехол с логотипом ателье Гонталя. Вернулись…       Из кухни донеслись отголоски беседы на повышенных тонах: Ростик опять ныл что-то про боль, Артур оправдывался. Видимо, романтическая поездка в Третий Рим не возымела должного эффекта и Ростик продолжает дуться на Артура. Ну, мне это только на руку, так как в растрепанных чувствах Ростик обычно отказывается ложиться с Артуром в постель…       Чтобы не оказаться случайно втянутым в кухонный конфликт, я разулся и быстренько поднялся к себе, правда, на середине лестницы был вынужден сделать остановку и отдышаться.       Зайдя в свою комнату, я запер дверь и на всякий случай велел Лизе включить видеотрансляцию, но кухонная битва уже закончилась, на поле боя остался один лишь Ростик. Сейчас будет заливаться слезами…       К моему удивлению, страдалец сразу же достал телефон и стал что-то скроллить, а потом — быстро барабанить по экрану пальцами. Пишет очередной великий роман? Вряд ли… Тексты он набирает на ноутбуке.       Иных предположений я сделать не успел, так как отвлекся на сковородку с котлетами и стоявшую рядом с ней на плите кастрюлю, накрытую крышкой. В животе заурчало. Эх, придется дожидаться, пока Ростик уйдет к себе… А он уже ушел! Значит, пора мне подкрепиться.       Сделав вылазку на кухню и совершив налет на котлеты с картофельным пюре, я выпил чаю, вернулся к себе, сунул стремительно разряжавшийся коммуникатор в кейс и принял душ, а затем, решив еще почитать Витину рукопись, сходил в гардеробную, выудил из кармана пиджака ручку, вернулся в комнату, и, намеренно не запирая дверь, надел очки и уселся в кресло с пачкой листов.       В следующей главе под названием «Агония Адониса» Витя рассказывал, как, находясь на посту главного эскулапа, наводил порядок в архивах Депздрава и среди прочего обнаружил компромат на Касина, в то время еще занимавшего пост столичного градоначальника, и его зама Григория Краснова, младшего брата Потифарова по отцу.       Компромат относился аж к 2005 году, когда на должности главного эскулапа находилась жена Краснова Ангелина Голышева. В рамках борьбы за репродуктивное здоровье женщин она среди прочего инициировала кампанию против абортов «Vita Aeterna». В то же самое время фармацевтическая фирма, принадлежавшая ее мужу Краснову, выпустила на основе адониса весеннего фитопрепарат экстренной медикаментозной контрацепции «Herbum Adonidis». Голышева всячески рекламировала новые таблетки как безопасную альтернативу механическим абортам и поспособствовала тому, чтобы Депздрав закупил произведённую её муженьком абортивную траву для всех поликлиник и больниц в стране. Общая сумма закупок составила 270 миллионов рублей.       Впоследствии оказалось, что новый препарат обладает рядом побочных действий, которые действительно не затрагивали репродуктивную систему организма, но плохо влияли на сердечно-сосудистую — вплоть до летального исхода. Ответственность за вред здоровью пациенток возложили на Голышеву, хотя прямого отношения к Росздравнадзору и выдаче медицинских сертификатов она не имела и лишь пиарила препарат, который уже вышел на рынок. Голышеву с позором сняли с должности главного эскулапа, а Госсовет, во избежание повторения подобных случаев, предложил внести в Конституцию поправку, запрещающую женщинам занимать руководящие должности.       Муж Голышевой, Краснов, не только не пытался помочь супруге, но после принятия поправки демонстративно развелся с ней, чтобы не запятнать свою честь, о чем с готовностью рассказывал журналистам в многочисленных интервью.       В архиве Депздрава, куда Витя двадцать лет назад, в начале 2020, пришел с инспекцией, однако, обнаружились документальные свидетельства, которые представляли принципиального моралиста Краснова в несколько ином свете.       Выяснялось, что клинические испытания препарата «Herbum Adonidis» фирма Краснова провела с нарушениями — без привлечения стороннего подрядчика, как это полагалось во избежание конфликта интересов. Росздравнадзор сначала отказал фармкомпании в выдаче сертификата, но потом вдруг изменил свое решение без каких-либо дополнительных разъяснений. Поскольку Росздравнадзор находился тогда в подчинении Правительства Империи, а его главой был приятель и, как многие считали, любовник Краснова Касин, Витя заподозрил наличие между ними сговора.       Именно этот компромат наделал тогда много шуму и стал поводом для начала расследования, которое сразу стоило Касину и Краснову карьеры в Столице, а впоследствии чуть не отправило одного из них на нары. По словам Вити, Касин тогда так испугался расправы, что без зазрения совести назначил своего тогдашнего зама крайним и фактически сдал его правоохранителям. Витя усматривал в этом проявление вселенской справедливости в отношении Краснова, который когда-то точно так же свалил вину на свою несчастную супругу.       Небрежный стук в дверь отвлек меня от двух финальных абзацев главы и тут же сменился дерганьем ручки. На ловца и зверь…       — Я так понимаю, наш сорокадневный пост наконец закончен, — Артур зашёл внутрь и запер дверь. Вместе с ним в комнату вошел отчетливый запах травки. Значит, с Ростиком они так и не помирились...       Артур явно был после душа, так как его волосы всё еще были влажными. Без лишних слов он скинул на пол банный халат, обнажив стройное тело.       Пониже пояса у меня тут же встали по стойке смирно, я отложил рукопись, ручку и очки на журнальный столик.       — Хоть у кого-то в этом доме нормально стоит, — сказал Артур, забрался ко мне на колени верхом и после грубоватых лобзаний сполз к моим ногам, распахнул полы моего халата и принялся скользить по моей бодрости губами, то и дело задевая мои бедра мокрыми прядями волос, что было крайне неприятно.       — Сходи в ванную, промокни волосы полотенцем…       Артур не отреагировал и продолжил играть на моей флейте и мне пришлось повторить свое замечание.       — Ничего, не растаешь, — недовольно отозвался он, окропляя меня и обивку кресла водой со своей непросохшей шевелюры.       Я с тоской вспомнил, как накануне Максим предугадывал мои желания в туалете кафе, хотя видел меня второй раз в жизни. Артур жил со мной двадцать лет, но не мог похвастаться даже десятой долей подобной проницательности.       На мою бодрость мерзкие капли с его шевелюры, конечно же, не повлияли и я благополучно пришел к финишу, но после ощутил осадок. Ростик понял бы это по выражению моего лица и стал бы допытываться, что не так. Артуру было наплевать — эгоцентрик, что с него взять…       — Хочешь сплетню про Подольского-старшего? — спросил эгоцентрик, завалившись на мою кровать и разминая себе икроножную мышцу.       Сейчас будет елозить своими мокрыми волосами по моим подушкам…       — Помнишь, как лет пять назад его жену с большим скандалом сняли с должности главы Комитета по Защите Женщин якобы за аморальное поведение? — продолжил Артур, хоть я и не давал согласия на выслушивание его историй.       — Так она вроде крутила роман с женатым мужчиной, — отозвался я вслух. — К ним в КЗЖ даже прислали компрометирующую ее видеозапись.       — Запись прислал им Лёня. А потом он еще и писал жене в соцсетях оскорбления с левых аккаунтов.       — Из ревности?       — Из зависти. Его ведь за пару лет до того сняли с поста главы СБ и он не мог смириться, что жена осталась во власти. По его мнению, она должна была уволиться из солидарности с ним. А она не только не уволилась, но пошла на повышение и получила от Влада за заслуги перед государством квартиру.       — В элитной башне на Пречистенской набережной?       — Ага. Они там и живут с Лёней и дочерьми. В том же корпусе, где находится квартирка моего отца. Хата у них, конечно, не такая огромная, как пентхаус моего пронырливого папаши, который занимает весь последний этаж, но с такими же видами на Тибр и Храм Христа Спасителя.       — Твой отец полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством», — заметил я. — Его «ЮКАС» — одна из крупнейших нефтяных компаний мира и первая по объемам нефтедобычи в стране. Кому, как не ему, выделять квартиру в правительственной высотке?       Не Гонталю же с его дорогущими модными тряпками.       — Пытаешься замаскировать зависть восхищением? — рассмеялся Артур.       — Много ты понимаешь! Я к власти никогда не стремился. И всегда был чужд зависти, — ответил я, но Артур продолжил хихикать. — А с чего ты, кстати, взял, что Лёня сдал свою жену именно из зависти?       — А он напился и разболтал всё моему Русику.       — Руслан с Подольским любовники?       — Неа. Ну, Лёня пытается подбивать к Русику клинья. Прогуливает встречи в своем клубе Анонимных алкоголиков, заваливается в наше центральное кафе в Третьем Риме на Кропоткинской, накачивается там и начинает жаловаться на жизнь в надежде, что Русик станет его утешать. Лёня делает это, чтобы насолить мне. Он хочет заставить нас с Русиком конкурировать за его внимание. Только вот я теперь не желаю иметь с Лёней ничего общего. Меня и так злило, что он врет жене про свою бисексуальность, хотя он голубой как небо. Но подставлять ее и устраивать ей травлю — это уже за гранью добра и зла. Ведет себя прямо, как мой отец.       — Ну, может, Руслан преувеличил…       — Русик — патологически честный человек. Иногда это жутко бесит, но зато ему можно полностью доверять.       — Тогда, может, Лёня приврал, чтобы произвести на твоего честного Русика впечатление.       — Лёня ему даже скриншоты личной переписки с женой с тех самых левых аккаунтов показал. И сказал, что это еще слабое наказание за ее предательство. Тут явно что-то в стиле моего папаши, который не мог разобраться со своими внутренними демонами и в итоге довел мою мать до суицида.       — Ну, заместитель твоего отца на посту столичного градоначальника Краснов в свое время, как запахло жареным, тоже сразу свалил вину на свою тогдашнюю супругу.       — Ты про их с Голышевой аферу с абортивными таблетками?       — Похоже, Голышева была не в курсе, что это афера, и просто поверила своему мужу.       — И что это доказывает? — он сел на край кровати.       — Какие времена, такие и нравы. В тех кругах женщины всегда считались вторым сортом и поэтому…       — То есть если вокруг тебя убивают людей, убийство перестаёт быть преступлением? — резко перебил меня он.       — Твои попытки быть моралистом выглядят нелепо.       — Точно так же, как твои попытки оправдать этих людоедов, — он встал с кровати, подобрал с пола свой халат и удалился, бросив дверь открытой.       Я поднялся с кресла, завязал пояс на халате и прикрыл дверь, затем посетил ванную, вернулся в комнату, скинул халат, надел очки и забрался в постель с Витиной рукописью. Наволочка на одной из подушек насквозь промокла от Артуровых волос и мне пришлось переместиться на соседнюю и включить второй ночник.       В финале главы «Агония Адониса» Витя вскользь сообщал, что факт сговора Краснова с Касиным так и не был доказан, и пускался в пространные и тоже бездоказательные рассуждения о том, что несомненно замешанный в темных делах своего зама Касин просто подкупил одновременно и главу Следственного Комитета, и генерального прокурора. Завершалась обличительная речь поговоркой о том, что рыба всегда гниет с головы. Ну, к делу это не пришьешь…       Затем Витя язвительно проезжался по профессиональным компетенциям Касина (хотя от Артура мне было известно, что Касин и Влад оба с отличием закончили институт Международных отношений, были однокурсниками и даже на какую-то стажировку в Японию ездили вместе), упоминал, что тот когда-то был любовником нашего Президента, и недвусмысленно намекал, что именно через постель Касин и получил свои должности. Жестко… Но читателям понравится.       Я отложил стопку бумаг и очки на прикроватную тумбочку, выключил один ночник и протянул руку ко второму, когда в дверь снова небрежно постучали и сразу же надавили на ручку.       Всё же в Артуровой наглости есть свое очарование: он мог бы сразу ломиться в дверь, но он зачем-то стучит.       — Не спишь? — спросил очаровательный наглец, поправляя на плече махровое полотенце. — Могу отвезти твою машину в автомастерскую заделать царапину. Если ты в ответ пообещаешь не видеться с моим отцом. Стас только что написал мне, что папаша собрался в Петроград. И он наверняка захочет встретиться с тобой, чтобы выведать что-нибудь про меня.       — Он приедет на экосаммит?       — Неа. Говорова, слава богу, подкупить невозможно и мой отец так и остался для него за свои злодеяния персоной нон-грата. Отец приедет проведать своего дружка Стечкина, главу петроградского Эконадзора, — Артур снял с плеча полотенце и стал выкручивать его. — Жду–не дождусь, когда уже федералы раздавят эту гниду.       — Стечкин-то чем тебе не угодил?       — Взятки берет с бизнеса обеими руками. В итоге, в люксах «Метрополя» установлены ванны, а в «Северной звезде» не соблюдают нормы расхода воды. Так еще и поборы какие-то устраивает сверх обычных эко-сборов…       — С меня Эконадзор никаких денег не брал.       — Стечкин же не идиот. Он знает, что ты родственничек моего отца и поэтому тебя не трогает. Как и меня. Но сути дела это не меняет, другие компании воют от него… Так что, по рукам? Я тебе ремонт машины, ты мне — игнор моего непутевого родителя.       — Может, пора вам уже с ним примириться?       — Ага, сейчас, — саркастически отозвался Артур. — Когда я в ранней молодости нуждался в его поддержке, он меня презирал и стыдился из-за моей ориентации. Заставил при получении паспорта изменить фамилию, чтобы я был не Касиным, а Качиным. Пытался насильно женить меня на дочке Краснова. При этом сам увел у меня парня и…       — Ты и твой Стас тоже хороши. Могли бы побороться за вашу неземную любовь.       — Отец шантажировал меня. Угрожал, что убьет Стаса, если я с ним не расстанусь.       — Он просто блефовал.       — То есть ты считаешь нормальным, когда отец шантажирует собственного сына?...       — С тех пор прошло почти тридцать лет.       — И что? Подлость и жестокость не перестали от этого быть подлостью и жестокостью. Или, может, отец передавал мне через тебя извинения, а ты забыл мне о них рассказать?       — Такие люди, как он, не извиняются. А вот ты мог бы проявить гибкость, — я указал в его сторону пальцем.       — Иди ты к черту, Сережа! Будет меня еще жизни учить!... И машиной своей сам занимайся, — пробурчал он, уже закрывая дверь со стороны коридора.       Заниматься ремонтом машины мне, конечно, было не с руки, но пообщаться с Касиным и узнать у него сплетни про Потифарова было бы недурно. И повод для встречи у меня имеется: расскажу ему, как о нем отзывается в своих мемуарах Говоров. А там, может, и еще чем друг другу пригодимся. Ну, а с ремонтом электрокара что-нибудь придумаем…       Я протянул руку и щелкнул выключателем ночника.