Veni, vidi...

Каппа Тельца («Первая звезда небесной улицы»)

      Понедельник начался с того, что я проспал. Виной тому был Ростик. Я не мог попросить его разбудить меня пораньше, так как после его оскорбительных высказываний про Витю не желал с ним разговаривать, а он сам так и не пришел ко мне накануне вечером мириться.       Вторым побочным эффектом решения поморозить Ростика было мое неудовлетворенное любопытство по части трудоустройства Вадика Бартеньева. И если с поздним пробуждением и опозданием на работу ничего поделать было нельзя, то информацию о Вадике я всë же мог получить из другого источника. Только вот входить в контакт с этим источником мне было не с руки. Может, задействовать в качестве посредника Алека?...       Шагая вдоль уже успевшей раскалиться на солнце набережной под огромным зонтом-тростью (я пошел до работы пешком, так как ждать автобус пришлось бы ещё добрых пятнадцать минут), я стал продумывать, как объяснить Алеку свой интерес к карьере Вадика. Ответ пришёл сам собой: я рекомендовал Вадика на эту должность и по-отечески беспокоюсь, как прошло его собеседование.       На Благовещенском мосту по-прежнему была очередь из желающих возложить цветы к месту гибели Корзуна и, чтобы обойти огороженную разделителями толпу, мне пришлось перейти на другую сторону улицы. С расстояния я заметил уже знакомую мне высоченную фигуру Пэриса Питерсона, который точил лясы со стоявшими в очереди.       — Вы раздэльяли его полытычэские взгльяды? — громко спросил громила-интурист у своей соседки справа. Та переложила из одной руки в другую большой букет васильков, покосилась на дежуривший рядом полицейский кордон, попросила Питерсона наклониться и прошептала что-то ему на ухо.       Чего она боится? Если бы Корзун считался врагом государства, ей бы не позволили прийти сюда с цветами. А раз позволили да еще и обеспечили полицейское сопровождение, значит, никакой крамолы нет.       Проходя мимо стеклянных дверей гостиницы «Метрополь», я подумал, что сам я за те десять лет, что прошли с дня гибели Корзуна, ни разу не принёс на Благовещенский мост цветы. И дело было не в страхе перед государством, а в том, что когда-то давно, когда нам с Корзуном обоим не было еще и двадцати семи и нас с ним кое-что связывало, он решил, что он звезда и ему всë позволено, а я в ответ вычеркнул его из своей жизни. И совсем не ожидал, что мне станут напоминать о нём ежегодно, тем более когда его уже не будет в живых. Может, именно поэтому я не уловил неделю назад на Благовещенском мосту энергетический след? Может, я просто не хотел его улавливать...       Ноги уже гудели, а мне предстояло пройти еще около 600 шагов. Я переложил зонт из одной руки в другую и остановился на пару минут отдохнуть.       После такого напряженного утра мне нужно снять стресс. Хорошо было бы наведаться к Мите. Только надо придумать повод, чтобы мой визит не выглядел ни как попытка контроля, ни как проявление особенного внимания… И ведь такой повод у меня есть!...       С помощью Лизы я спешно составил служебную записку, чтобы на Митю подготовили приказ о совмещении им должностей на время отпуска Олега, и отправил её в отдел кадров, добавив в сопроводительном емейле, что я ознакомлю Митю с документом сам.       К тому моменту, как я сложил свой зонт у дверей издательства, кадровик уже прислал мне файл с приказом и уведомлением, что Митя должен подписать документ простой электронной подписью в трёхдневный срок. Значит, крайний день в четверг. Создадим напоминание…       Пока я надиктовывал Лизе задание, у меня за спиной послышался мерный гул винтов электрокара. Я обернулся и увидел в воздухе над набережной белую BMW. То есть у кого-то есть разрешение на использование личного транспорта даже сейчас? Что же это получается? «Все животные равны, но некоторые равнее других»?!...       С мыслью, что мне надо попросить у Вити такое же разрешение, как у владельца белой бэхи, я дернул золоченую ручку двери и оказался в прохладном пространстве рецепции.       Поздоровавшись с Люсей и с удовлетворением отметив, что фонтан с Аполлоном исправен, я сам сделал два стакана кофе с молоком, поставил их на подставку из экологичного пульперкартона, взял у Люси корзинку с сахаром и приборами и направился в сторону Митиного кабинета на первом этаже. Почти дойдя до пункта назначения, я решил сразу подписать приказ и уже отдал команду Лизе скачать файл, но вдруг заметил, что дверь в Митин кабинет приоткрыта. Изнутри доносился звучный голос Мити, который разговаривал по телефону и передавал кому-то поздравления с успешной защитой кандидатской от его Маруси.       Неужели он бисексуал, а Маруся — его девушка?...       Тревога, к счастью, оказалась ложной, так как из контекста беседы я понял, что Марусей Митя называл свою маман. Я тут же подумал про Фину, в груди у меня начало саднить и, чтобы отвлечься, я стал прислушиваться ещё внимательнее.       — И ещё Маруся буквально требует, чтобы мы с тобой расписались в её ЗАГСе до осени, пока она не ушла на пенсию, — добавили из-за двери. — Говорит: «Ваши отношения выдержали пять лет и расстояние в 800 километров и уж кольца на пальцах вам точно ничем не помешают». Я сказал, что спрошу у тебя, потому что одно дело терпеть меня каждый день в мессенджерах и по телефону и совсем другое — видеть мою физиономию воочию и иметь дело со всеми моими творческими кризисами… Я звезда?... Да какая звезда, ты чего? Это ты у нас святой человек! А я... Я курю как паровоз, матом ругаюсь... Да, Маруся мне сказала то же самое. И если без шуток, я буду только рад, если ты согласишься. Да... Конечно!       Теперь о грустном. Пришёл я на мост, а там всë чёрное. Чернильная тьма. А?... Это значит, что наш Люцифер даже не злость там почувствовал, а ненависть. И с этим я, к сожалению, ничего сделать не могу... Одумается? Вряд ли. Но даже если одумается, скорее всего просто ощутит стыд, типа «Как я недостойно поступил!». А нужно от него сочувствие, жалость, сострадание… Теперь?... Теперь вся надежда на доспешников. Но мужчина, про которого я тебе говорил, пошёл в отказ... А ему просто наплевать, хотя Жертва — его бывший. А?... Ты бы тоже не всех бывших стал спасать?... Это забавно... — Митя рассмеялся.       Какие-то теории заговоров: Люциферы, жертвы. Мальчик явно слишком увлёкся философией НТП.       — Да нет... — продолжили из кабинета. — Он просто привык делать только то, что ему нравится, а если требуются усилия, сразу пасует. Я пытаюсь достучаться всеми доступными способами, но их у меня немного. Заставить напрямую я не могу… А?... Через мать, он ее идеализирует… Да, не прошел в свое время сепарацию и до сих пор боготворит ее, как если бы был младенцем… Нет, мой хороший, ничего не нужно, спасибо. Ты поддерживаешь меня морально, с остальным я справлюсь... Как отец? Ушел в отпуск раньше обычного, чтобы мне помочь… Обычно в октябре. Он очень не любит жару…       Выходит, Олег ушел в отпуск не из-за Алека, а чтобы помочь сыну? Или Алек и есть тот доспешник, к которому Митя надеется подобраться поближе?...       — Что-что? — громко переспросили из-за двери. — Не-а, пока ничего не выходит. С женщиной-доспешницей я войти в контакт не могу... Да-да, именно поэтому. Ты всë запомнил, мой хороший... Аврора? Аврора спокойна как удав. И я очень надеюсь, что она чует то, чего я пока не вижу и не чувствую... Да, я тоже, мой хороший. Очень. Но не мог тебя не предупредить, что исход может быть печальным, и я зависну тут ещё. Ты и так пять лет меня ждёшь, как будто я в местах не столь отдалённых... Только там мы хотя бы знали, когда меня выпустят на свободу. Прости меня... За то, что морочу тебе голову... Да, я помню, что ты говорил. Спасибо тебе.       Я? Всë время пишу, даже в обеденный перерыв на работе. Маслом. Неа, не кистями, а мастихином и иногда прямо пальцами. Провожу по холсту и представляю, как сажусь в машину и еду к тебе в Серпухов и ты встречаешь меня у входа в ваш музей в той своей ярко-розовой рубашке под цвет его стен... Да, будешь меня прямо там девственности лишать, — он снова рассмеялся и прикрыл дверь.       Так он и впрямь девственник! Вот и ответ, почему он на меня не реагирует — смущается. А, может, боится создать мне проблемы на рабочем месте... Надо узнать его адрес и пересечься с ним в более спокойной обстановке…       Я вернулся к лестнице и поднялся к себе на второй этаж. Алек был на месте, но вид у него был нездоровый.       Значит, не наврал мне про гастрит и я правильно сделал, что дал ему в пятницу отгул. А ревнивым параноикам Ростику и Артуру лишь бы только обозвать ни в чем не повинного человека халтурщиком и мстительной крысой…       — Утро доброе, — сказал я, разместив на пустом секретарском столе портфель и стаканы с кофе.       — Здравствуй, Серёжа... — слабым голосом отозвался Алек и встал со стула.       — Садись-садись, в ногах правды нет… Я вот кофе нам сделал. Будешь?       — Мне нельзя кофе. При гастрите необходимо соблюдать строгую диету… А ты... добирался пешком? — спросил он, глядя на зонт у меня в руках.       — Да… — я повесил зонт на вешалку у дверей.       — А я на автобусе, — сказал Алек с таким видом, словно речь шла об изощренной пытке, и уселся обратно на свой крутящийся стул. — Пришлось вставать на час раньше. Потом ждать эту колымагу на остановке... Так за десять минут в пути меня ещё и укачало... Меня и так всë время тошнит из-за гастрита... А ещё говорят, что автопилоты справляются с вождением лучше людей.       — Ты был у врача?       — Нет. С пятницы лежал дома пластом.       — А лекарства какие-то принимаешь?       — Нольпáзу, — он достал из кармана пиджака коробочку с таблетками и продемонстрировал мне. — Но у неё накопительный эффект. Не сразу действует...       Вот, даже таблетки принимает…       — Алек, отправляйся-ка ты обратно домой. Ты весь зелёный.       — А как же работа? — испуганно уточнил он.       Всë же переживает из-за работы! А Ростик стремился оклеветать его просто из ревности. Он всех моих бывших осуждает — и Алека, и Витю. Надо уточнить у бота, не является ли это признаком нарциссизма и абьюза…       — До среды я справлюсь сам, — сказал я вслух. — А там посмотрим.       Алек какое-то время сидел молча, потом потер пальцами глаза, словно пытался сдержать слезы:       — Серёжа, я... Я, наверное, воспользуюсь твоим предложением. Мне неловко оставлять тебя одного именно сейчас, во время экосаммита, когда и с транспортом проблемы, и с интернетом...       — Всë хорошо, я справлюсь. Отдыхай и поправляйся. И выходи на связь в среду вечером.       — Большое тебе спасибо, — учтиво ответил он, вставая со своего стула. — Я напишу тебе в среду.       Я вспомнил, какое на улице пекло, и предложил ему свой зонт. Он с благодарностью принял и это мое предложение и вышел из приемной, трогательно прижимая зонт к груди, словно сокровище.       Как приболел, бедняга…       Я сел за Алеков стол, велел Лизе отправить Максиму сообщение с подтверждением нашей сегодняшней встречи и информацией об ограничении движения личного автотранспорта — на случай, если он решит ехать сюда на машине, затем добавил сахар в один из стаканов с кофе, включил секретарский компьютер, нашел там файл с адресами и телефонами всех сотрудников и отыскал в нем под номером 35 Мораря Дмитрия Олеговича. И живет он тут недалеко, на Кронверкском…       Я велел Лизе сохранить адрес, закрыл файл и выключил компьютер.       Но как же мне теперь узнать сведения про Вадика?… Позвонить Баранóвичу самому? Я глотнул кофе и в красках представил, как Вася станет доставать меня своим уходом на пенсию, как будет нудеть про выгорание и любимых внучек, с которыми хочет проводить больше времени. Но любопытство перевесило, я открыл Скайп, поставил телефон на подставку перед собой, сделал еще несколько глотков кофе и набрал Васе. Вызов был принят почти сразу. Значит, ждал моего звонка…       Вася сидел у себя в Известковом переулке, в кабинете, когда-то принадлежавшем Потифарову. От прежнего убранства там, правда, не осталось и следа, так как, едва заступив на должность главы моего столичного филиала, Вася заменил потифаровскую вычурную имперскую роскошь на простую геометрию и землистую палитру стиля джапанди, который, по его мнению, способствовал снижению стресса.       Стресс тоже сразу дал о себе знать пачками бумажных рукописей, громоздящимися на стеллаже у Васи за спиной, навязчивым треньканьем телефона и таким же навязчивым стуком в дверь, после которого у его письменного стола появлялись люди с электронными планшетами и бумагами Васе на подпись.       Я был не рад, что нас всё время прерывают, но доволен, что у меня в приемной атмосфера была совершенно иная и меня никто не дергал.       Баранович расписался стилусом на очередном планшете, я решил брать его за рога и сразу задал вопрос о трудоустройстве Вадика. Лицо Васи помрачнело и я испугался, что Вадика не взяли ассистентом к Президенту и нам с Витей придется искать другого кандидата. Но тревога оказалась ложной, так как Вадика взяли на работу прямо в день собеседования, и именно этому Вася и не был рад.       — Спасибо твоему супругу за рекомендацию, удружил так удружил… — недовольно подытожил он.       — Ростик-то тут при чем? — возразил я. — У него таких связей нет. Он всего лишь передал Вадику информацию.       — То есть это ты нам удружил, — тут же догадался Баранович.       — Появилась вакансия личного ассистента Президента, я подумал, что для молодого человека это хорошая возможность.       — Личный ассистент — мальчик на побегушках! Это недостойно мужчины, даже молодого. И уж тем более такого талантливого, как наш Вадик. Он же настоящая звезда нашей семьи!       — Зато деньги, привилегии…       — Вот и отдал бы им своего Ростислава. Он же у тебя дома сидит. И опыт работы секретарем у него обширный.       — Они искали кандидата до тридцати лет. Каждый начальник хочет обучить сотрудника под себя.       — Знаю я, чему Вадика обучат в этой голубятне, — он посмотрел куда-то в сторону, как будто голубятня располагалась прямо там. — Только он себе нормальную девушку нашел. Мы думали, женится наконец…       — Ну, рос он у вас тоже в голубятне, — заметил я. — И тем не менее, если тебя послушать, остался натуралом.       — Это совершенно другое дело. У нас любовь, семья, а там… — он махнул рукой.       Сейчас заведет свою шарманку, какие все вокруг безнравственные.              — А твой супруг что думает по этому поводу? — спросил я, чтобы сменить тему.       — А Сереженька у нас оставил меня на передовой и ведет политику невмешательства. Говорит, что Вадику скоро тридцать и он способен принимать решения самостоятельно. Я ему в ответ: «Солнышко, какая самостоятельность, о чем ты? Вспомни, как он по глупости сошелся с какой-то замужней развратницей старше себя и она ему пять лет яйца крутила». Пять лет!       — И что Сережа твой на это говорит?       — Что мне самому Сашка Сызранцев то же самое место крутил не один год, хотя я на тот момент был старше Вадика на пятнадцать лет. И что наш Вадик получил опыт и сделал из него выводы, и это главное.       — Резонно.       — Но так ведь можно что угодно оправдать! — возмутился Вася, снова оставляя автограф на какой-то бумажке. — Даже постыдную должность мальчика на побегушках...       Дальше Вася начал растекаться мыслью по древу, описывая, какая карьера Вадику подойдет и что тому нужно делать, чтобы его звезда наконец воссияла на профессиональном небосклоне. Вадик должен был пойти по стопам Васи в издательский бизнес, потому что с дошкольного возраста любил читать, или стать вслед за Сережей дирижером, так как у него всегда были способности к музыке и он даже закончил с отличием музыкальную школу.       Какой-то деспот... Как можно навязывать другому человеку свои жизненные устремления?       Вторая часть нашей беседы была ещё менее приятной, чем первая (но тут уже удивляться было нечему, всë было предсказуемо), мне пришлось пойти на серьёзную уступку и пообещать, что я, так и быть, ознакомлюсь с резюме последнего предложенного Барановичем на свою должность кандидата. Благодарности от Барановича я так и не услышал — он лишь недовольно буркнул в ответ «Давно пора» — и, в итоге, завершив звонок, я ощущал такой мерзкий осадок, что мне необходимо было чем-нибудь его заесть.       Глотнув кофе, который уже успел остыть до состояния мерзкой бурды, я отставил стакан, открыл чат Димы Потапова и спросил, как дела у него.       Он сразу не ответил и я, связавшись с Люсей и через пару минут получив от нее свежую порцию горячего кофе, пошел проверить соцсети. Там жизнь била ключом: нашему корыстному шеф-повару подарили новую заколку для галстука — из жёлтого золота с безвкусной громоздкой вставкой из рубина (по-видимому, в комплект к перстню), а к Василевсу вернулся блядун Сызранцев и они снова собирались жениться. Ну, дуракам закон не писан...       Я достал из портфеля Витину рукопись и очки, вынул из внутреннего кармана пиджака ручку и погрузился в текст. В главе под названием «Зеленый мир огнем и мечом» Витя рассказывал о создании своей партии «Viridis Mundi» и инициированных ею изменениях экозаконодательства. Точнее, о бесконечных трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться на этом поприще. Информация в целом дублировала сведения, которые я почерпнул позапрошлой ночью из документального фильма «Человек чести», но была и существенная разница: противники Вити были названы тут поименно, без туманных намеков. Главным из них был Вадим Анатольевич Касин. Он не только лоббировал интересы нефтедобытчиков всеми возможными (в том числе незаконными) способами, но и тайно настраивал Президента против всех Витиных экоинициатив.       Дочитав до конца очередной абзац с обвинениями в адрес Касина, я велел Лизе проверить, сколько раз в книге упоминается его фамилия.       Данная фамилия появляется в тексте 1001 раз.       Похоже, ее можно смело выносить в название Витиных мемуаров… «Ситибосс Касин» или даже «Касин-ситибосс». И ведь неплохо звучит…       Спустя три четверти часа, когда я добил главу и решил сходить в чулан размяться, мне пришло сообщение от Димы. Он объяснял, что сидел с выключенным телефоном на заседании кафедры, и предлагал созвониться по голосовой связи через десять минут.       За это время я как раз успею сбросить напряжение…       Время я рассчитал идеально и уведомление о голосовом вызове от Димы настигло меня, когда я уже заходил обратно в приемную.       Лиза, прими.       — Здорóво, Серега! — проговорил Дима довольным голосом. — Прости за задержку. Я просто вышел из здания, чтобы никто не подслушал… Ты спрашивал, как у меня дела… Тут у меня всë так сложно, что я даже не знаю, с чего начать...       — Начни с начала, — сказал я и снова сел за Алеков стол.       — Сейчас попробую… — он вздохнул и сделал паузу. — Короче, два года назад к нам в докторантуру поступил молодой кандидат наук. Поначалу консультировал его наш патриарх Цаплин. Я шапочно познакомился с новым докторантом, понял, что это мой типаж во всех смыслах — высокий голубоглазый блондин с прекрасной эрудицией и безупречными манерами — и решил держаться от него подальше. Мне это неплохо удавалось до конца апреля этого года…       — И что случилось в апреле?       — Цаплин умер. Как раз после Фины… — в груди у меня стало саднить, Дима смущенно замолчал, а потом быстро продолжил: — Так что я фактически с одних похорон поехал на другие.       — И от чего умер ваш патриарх?       — Старость. 85 лет… — он снова замялся, а я встал, вышел из-за стола и стал мерить шагами ковровое покрытие вдоль окон. — У него на похоронах мы познакомились с Ангелом поближе и…       — С Ангелом?...       — Нашего молодого докторанта зовут Ангел, представляешь?       — Везет тебе на партнёров с редкими именами.       — С ним мы пока не партнеры, а...       — Любовники? — уточнил я и выглянул в окно в поисках контрабандных электрокаров, но мимо пронеслись только две чайки.       Дима снова вздохнул:       — Тут так всё сложно… Я… отказывался становиться его научным консультантом, ссылаясь на занятость, но других специалистов по средневековой английской литературе у нас нет, ну, и… Короче, приходит он ко мне на первую консультацию. На дворе май месяц, всë цветёт и пышет любовными соками. Через открытое окно даже, по-моему, доносились трели соловья. Хотя, может, это была игра моего ошалевшего от страсти воображения... В общем, мне впервые в жизни едва не сделали фелляцию прямо в рабочем кабинете на кафедре.       Слово “фелляция” он произнес таким тоном, как будто речь шла о чем-то непристойном. Шестой десяток разменял и до сих пор стесняется…       — Где-то я уже слышал подобную историю, — заметил я вслух.       — Серёга, не ехидничай. Я знаю, что история стара как мир. И в некотором смысле даже похожа на декамероновский анекдот, только мне не до смеха.       — Твой супруг не одобряет любовные соки на стороне?       — Он со мной вторую неделю не разговаривает. Требует, чтобы я немедленно всë прекратил.       — Как же он требует, если не разговаривает?       — В чат мне пишет. С ошибками. А Ангел всегда присылает голосовые. Его голос звучит как музыка, — мечтательно добавил он.       — Так расстанься с Виссариком и сойдись с Ангелом.       — Не могу.       — Почему? — уточнил я и остановился в углу между окном и дверью в свой кабинет.       — Во-первых, совесть не позволяет.       — А минеты на кафедре позволяет, — усмехнулся я вслух, а сам посмотрел на потолок и подумал, что если повесить тут скрытую камеру, в объектив попадет всё секретарское рабочее место целиком.       — Не будь ханжой, Серёга. Мне и так плохо. А до минета между прочим еще даже не дошло.       — Ладно-ладно, — отозвался я, усаживаясь на диван для посетителей. — А что во-вторых?       — Если мы официально сойдемся с Ангелом до его защиты, могут возникнуть проблемы.       — Какие?       — Я сейчас возглавляю наш диссертационный совет и могут сказать, что я предвзято к нему отношусь. Это я уже молчу про обвинения в харассменте. Он ведь преподаёт на моей кафедре и фактически является моим подчинённым.       — А когда у него защита?       — По плану следующей осенью. Но он идёт с большим опережением. И если с публикациями статей в ВАКовских сборниках всë пойдёт гладко, сможет выйти на защиту уже в конце этого года.       — Значит, ждать осталось недолго.       Прямо как нам с Витей, учитывая, что его старому мужу благополучно нашли в лице Вадика Бартеньева штатного любовника…       — Есть ещё третье препятствие, — сказал Дима.       — Ну-ну?       — Даже не знаю, как тебе сказать...       — Ангелу пятнадцать лет? — спросил я со смехом.       — В пятнадцать в докторантуру не возьмут...       — И в чем же тогда дело?       — Обещай, что не станешь меня осуждать.       — Добро.       — Обещай.       Но какой же дотошный…       — Обещаю, — нехотя пообещал я вслух.       — Он... сын Леси.       — Твоей бывшей жены?       — Да. Не родной, а усыновлённый, но всë же.       — Не вижу проблемы, Дим.       — Думаешь, это допустимо? — спросил он с надеждой в голосе.       — Даже если бы он был её родным сыном, тебя ни с ним, ни с ней кровные узы не связывают.       — А у меня ощущение, что в этом есть нечто инцестуозное. И иногда мне кажется, что именно это и делает мои ощущения такими острыми. Я словно нарушаю табу.       — Ты просто пытаешься затушевать иррациональное чувство вины перед Виссариком за свой адюльтер.       — Но я же действительно виноват перед ним, у нас ведь не открытые отношения, — в трубке ненадолго повисла пауза. — Представляешь, Лесиного нового мужа зовут Дэвил. Пишется через “э” оборотное. Ты слышал когда-нибудь такое?       — Редкое советское имя-аббревиатура. Расшифровывается «Дитя эпохи Владимира Ильича Ленина».       — А как тебе сочетание «Ангел Дэвилович»?       — Эффектный оксюморон.       — Вот и студенты от него в восторге. Как, впрочем, и от самого Ангела… — Он тяжело вздохнул. — А у меня вся жизнь превратилась в какой-то нелепый оксюморон — сочетание противоречащих друг другу понятий… Я ведь люблю Виссарика. Мы двадцать лет вместе, столько пережили. Отца моего похоронили, бабушку Виса, которая была ему вместо матери... Два раза переезжали… Я бы с ума сошел с этим всем без него. А что у меня к Ангелу, сам до конца понять не могу. Помрачение какое-то, бес в ребро... Иногда я думаю, может, мне вообще податься в монахи-отшельники, как наш Цаплин, упокой, Господь, его душу. И не морочить никому голову…       — Вот в 85 лет и подашься. А пока тебе всего 58.       — До 85 надо еще как-то дожить со всем этим стрессом...       — Ты всё усложняешь. Надо относиться проще.       — К чему? — он снова вздохнул.       — Ко всему. К Виссарику, к Ангелу. Это всего лишь статисты в твоем спектакле.       — Серега, ну какие спектакли! Это жизнь.       — Тебе Шекспира процитировать про жизнь, которая театр?       — Серега… Ну, сколько можно…       — Столько, сколько нужно. Пока до тебя не дойдет наконец, кто здесь главный герой, а кто — второстепенный. Или даже третьестепенный.       — То есть ты предлагаешь мне думать только о себе.       — Да.       — Я так не могу.       — Учись.       — Я не уверен, что хочу этому учиться.       — А ты попробуй. Не боги горшки обжигают. Хочешь, поделюсь с тобой тренажером?       — Ты про секс-робота своего? Нет, спасибо.       — Да какой секс-робот! Я про чат-бота. Готовый психотерапевт. Ставит голову на место.       — И где его скачать? — спросил он без всякого энтузиазма.       — Нигде. Это мой персональный чат-бот. Я сделал его на основе своих бесед с Финой, еще до того, как она… В общем, еще до ее болезни. Айтишники из моего издательства помогли мне с технической стороной дела и бот работает через Телеграм. Я пришлю тебе ссылку.       — Ой, не знаю… — он замолчал. — Ты сам-то как, немного оклемался после?… Ну, ты понял…       — А сам как думаешь?       — Подозреваю, что до конца не оклемался... Даже мне ее не хватает, а уж тебе… Я много раз с дня ее похорон порывался тебе написать, но не мог найти подходящих слов и малодушно пасовал. Прости… Но я очень рад, что ты написал мне сегодня сам. Как у тебя работа? Как Ростислав с Артуром?       — На работе всё в норме, — ответил я. — Баранович, правда, на пенсию просится.       — Он заслужил. Столько отпахал в твоем филиале.       — Всего девять лет. Ты вот свою кафедру сколько возглавляешь?       — Осенью отметим серебряную свадьбу, — рассмеялся он.       Несчастный трудоголик, женатый на своей работе…       — И что, на дачу грядки копать не тянет тебя? — спросил я вслух. — Или, может, с внуками посидеть?       — У меня ни дачи, ни внуков. Не мое это. А вот работа — это любовь всей жизни. Иногда я даже думаю, что именно поэтому у меня на личном фронте всё так сложно — место в сердце уже занято, — он снова рассмеялся. — А твои-то ребята как?       — Пытаюсь Артура уговорить возглавить издательство.       — Столичный филиал? Вместо Барановича?       — Нет, весь издательский дом целиком. Зову его на должность исполнительного директора.       — Так у него свой успешный ресторанный бизнес уже столько лет.       — Предлагаю ему сменить род деятельности.       — Зачем ему это?       — Я думаю только о том, зачем это мне.       — А, ну да, твой принцип… Но мне всегда казалось, что ты такой же трудоголик, как я, и без работы не сможешь.       — Когда кажется, креститься надо.       — Неожиданно… Ну, тогда ты должен быть в состоянии понять Барановича с его желанием уйти на покой.       — Он просто капризничает. Хочет внимания, может, прибавку к зарплате... А у меня принципы, совсем другое дело.       — Ну, тебе виднее, — усмехнулся Дима. — А на личном фронте как? Есть новые увлечения?       — Я человек семейный. Блядство меня не привлекает.       — Это ты после того случая, когда тебя застукали с эскортником на диване у Ростислава, остепенился? Или после покупки секс-робота?       Он еще издевается…       — Я всегда жил по совести, — сказал я вслух, решив проигнорировать его подначивания.       — Мне бы такую уверенность в собственной непогрешимости.       — Используй чат-бота, будет тебе уверенность.       Когда мы распрощались, я велел Лизе отправить ему ссылку на чат-бот, а потом включил его сам, чтобы прояснить интересующий меня момент в поведении Ростика.              — Фина, является ли тот факт, что человек постоянно критикует и обесценивает бывших, признаком нарциссизма? — спросил я.       — Да, сынок. Если человек постоянно обесценивает своих бывших партнеров, значит, он не хочет признавать свою часть ответственности за отношения, что является ярким признаком нарциссизма.       Так, но своих-то бывших он не костерит, а, наоборот, оправдывает — тем, что они тоже люди и у них есть свои психологические проблемы — даже в тех случаях, когда речь заходит об обычной подлости типа той, что позволил себе со мной много лет назад мерзавец Корзун…       — А если он обесценивает не своих бывших партнеров, а моих? — уточнил я.       — В этом случае, сынок, речь идет о патологической ревности с его стороны. Патологическая ревность также является признаком нарциссизма.       Мда… Как ни крути, мы упираемся в патологический нарциссизм, с которым Ростик не хочет работать. Уже почти час дня, а он даже не чешется написать мне и попросить прощения за свои вчерашние нападки на Витю.       Новое текстовое сообщение от Максима.       Максим писал, что ограничения движения личного автотранспорта в городе ему не страшны, так как у него старая «гибридка» и её всë равно приходится оставлять на перехватывающей парковке на въезде в Петроград, поскольку в город машины такого низкого экокласса не пропускает Эконадзор.       А мне ведь тоже придется добираться до Лиговского без машины. Надо уточнить маршруты…       Пожалуй, лучше поехать на метро от Василеостровской, тогда буду на месте через полчаса. И если выйти прямо сейчас, успею до обеда зайти за часами…       Обслуживание в бутике «Hublot», застеленном мягким серо-коричневым ковром и заставленном идеально чистыми стеклянными ящиками-витринами, было профессиональным и быстрым. Мне показали интересующую меня модель часов и ещё две такие же в других цветах, но я остановил свой выбор на темно-синих с розовым золотом, как у Касина, и консультант сразу же установил на них дату и время. Ремешок часов оказался настолько удобным, что почти не ощущался на запястье и, оплатив покупку, я сразу же надел драгоценный аксессуар, к которому прилагался эффектный футляр с крышкой в виде выпуклого иллюминатора и смарт-карточка с уникальным кодом оригинальности, подтверждающая аутентичность часов.       Чтобы не светить всюду брендированным пакетом «Hublot» (в него мне упаковали футляр), я отдал его на временное хранение распорядителю в Артуровом кафе, куда зашел на ланч перед тем, как посетить ателье Гонталя.       Когда, постоянно отвлекаясь на то, чтобы проверить время, я таки закончил трапезу и перешёл к кофе с десертом, ко мне подошел Артур и, пожелав приятного аппетита, присел за мой столик.       — Поздравляю с ценным приобретением, — сказал он указывая на мое левое запястье, где под манжетом рубашки скрывались мои новые «Hublot».       — Откуда ты...?       — Всë кафе уже в курсе. Ты отдал свой пакет от «Hublot» на хранение нашему главному сплетнику, — разъяснил Артур. — Серёжа, скажи, в чем твоя логика?... — он стал постукивать по скатерти пластиковой карточкой с логотипом своего кафе. — Часы за четыре с половиной миллиона покупаешь, а на ремонт собственной машины десять тысяч пожалел?       — Это клевета. Я вернул Ростику всë до рубля.       — После того, как он потратил на тебя в автосервисе свои. А до этого мои — на заправке и на автомойке.       — Об этом я его не просил.       — Ага, конечно, — саркастически отозвался Артур.       — Это была его личная инициатива. Оплачивать его безумные идеи я не нанимался.       — Серёжа, ты сам себе враг?       — Какой ещё враг? Что ты городишь? — возмутился я, хотя сразу понял, к чему он клонит.       — Тогда я дам тебе совет: не надо рубить сук, на котором сидишь, — он поднялся со своего места и ушёл к барной стойке, где снял с держателя пузатый бокал для вина, протянул его бармену и тот стал судорожно тереть стеклянный бок тканевым полотенцем.       Весь аппетит испортил... Но это всё Ростик виноват, наябедничал на меня. Похоже, тоже решил, что он звезда и ему всë можно...       Я отставил чашку с недопитым кофе и тарелочку с недоеденным пирожным, промокнул губы салфеткой, встал из-за стола, взял портфель и пошёл к выходу.       Перед тем, как отправиться в ателье, я зашел в ювелирный и купил обручальное кольцо, которое присмотрел для Вити, чтобы в последний момент не бегать в поисках.       В ателье Гонталя, занимавшем весь верхний этаж торгового центра, я провел примерно столько же времени, сколько в бутике «Hublot». Коллекция «Пацифист» оказалась капсульной и к каждой модели костюма прилагались две рубашки, пара обуви и набор аксессуаров, включающий ремень, два галстука, шейный платок и три платка-паше, так что покупать платки отдельно я не стал. Название подходившей под мой тип контрастности капсулы в оттенках белого «Сладкая как сахар капитуляция» показалось мне несолидным, но ткани, как и говорил Алек, были действительно мягкими и приятными, как, впрочем, и эко-кожа, из которой были сделаны ботинки. Обещанную Алеком скидку мне тоже без разговоров сделали, едва заслышав мою фамилию. В итоге, я оставил в кассе ателье не триста десять, а всего двести тридцать две с половиной тысячи рублей, сэкономив семьдесят семь с половиной тысяч — мелочь, а приятно. Доставить покупки мне должны были прямо на дом в следующий понедельник вечером, так как подгонка костюма занимала четыре рабочих дня, а в ближайшие выходные служба доставки магазина была уже полностью загружена.       Выйдя из ателье, я с удовольствием проверил время, затем, не торопясь, спустился на первый этаж и написал Максиму, что буду ждать его там на диванах напротив входа в магазин косметики.       На огромном экране над входом крутили какую-то красочную рекламу и я помимо воли зацепился за нее взглядом. Под тревожную музыку ухоженная женщина средних лет возвращалась домой с пляжа, обнаруживала на лице покраснения и в ужасе хваталась за голову, а потом бежала к холодильнику, доставала оттуда сметану и собиралась наносить ее на кожу. На кухню прямо через окно влезала, как альпинист, другая женщина средних лет, она вырывала у подруги банку со сметаной и вручала ей небольшую косметичку ярко-розового цвета, а из невидимых динамиков поверх музыки зазвучал мягкий женский голос:       Хотите придать коже здоровый вид и одновременно обеспечить ей глубокое увлажнение и защиту от солнечных лучей? Представляем инновацию в сфере косметики и ухода — многофункциональные тональные маски «No Make Up».       Обгоревшая на солнце женщина открывала молнию на косметичке и доставала оттуда маленький пакетик, похожий на конвертик от презерватива.       Вскрываем саше и наносим гель массажными движениями… Активные вещества моментально начинают увлажнять вашу кожу и защищать ее от солнца.       Страдалица намазывала гелем лицо и шею.       Берем изящный пульт управления в форме раскладного зеркальца и выбираем один из тональных режимов. Вуаля! У вашей кожи ровный тон, а все недостатки надежно замаскированы.       Вульгарные покраснения на лице героини поблекли, а на щеках остался лишь легкий румянец.       4 тональных режима помогут вам создать здоровое сияние, ровный бронзовый загар, аристократическую бледность или придать коже оттенок благородной оливы…       Не в силах отвести глаза от ярких быстро сменяющих друг друга картинок, я пересел на самый дальний диван спиной к экрану, но дикторшу было прекрасно слышно и там — она сообщала, что чудодейственным косметическим средством могут воспользоваться и мужчины, а эффект от однократного нанесения геля сохраняется до трех дней. В этот момент я вспомнил позеленевшее лицо Алека и подумал, что вероятность того, что он мог воспользоваться такой маской вовсе не нулевая. Значит, надо выждать до среды и, если Алек попросит еще отгулы, наведаться к нему без предупреждения в четверг и вывести на чистую воду…       — Привет. Давно ждешь? — Максим присел со мной рядом и поцеловал в щеку.       Я медленно поднялся на ноги, Максим встал вслед за мной и мы пошли к ювелирному, который находился на том же самом этаже.       Когда возле витрины с мужскими украшениями я предложил Максиму выбрать любое кольцо из белого золота, он озадаченно посмотрел на меня:              — А ты какое хочешь?       — Так мы же тебе выбираем.       — Я думал, мы выбираем обручальные кольца — тебе и мне.       — Индюк тоже думал, — усмехнулся я, хотя его предложение пришлось мне по душе — никто раньше не предлагал мне купить кольцо самому себе.       Максим вдруг изменился в лице:       — По-твоему, это смешно?       — Что именно? — на всякий случай уточнил я, хотя, конечно, понял, о чем он.       — Что я предлагаю нам с тобой…       — Это не смешно, Максим, — снова усмехнулся я.       — Я не понял, ты рофлишь?       Его возмущение было таким по-детски трогательным, что, наверное, растопило бы даже каменное сердце, а уж мое…       — Я просто пошутил, — сказал я. — Выбирай два кольца.       Он выбрал два элегантных обручальных кольца — себе потоньше, мне пошире — и я оплатил покупку.       — Ну что, доволен? — спросил я, когда мы вышли из магазина и, сорвав бирки и ценники, надели кольца друг другу на пальцы.       — Очень. Теперь сразу понятно, что у нас серьезные отношения. Не то что у Арни с его любовником… Мы круче. Сфоткаемся на память? — он достал телефон и сделал наш погрудный снимок на фронтальную камеру, а потом сфотографировал наши руки с кольцами.       — Когда увидимся? — спросил я и взял его окольцованную руку в свои.       — Приезжай ко мне на ферму.       — Завтра?       — Завтра у нас санитарная обработка. Будет дурдом. Послезавтра тоже. Давай в четверг.       — Во сколько?       — В любое время после трех. Я буду там до позднего вечера заполнять накладные.       По дороге из торгового центра домой я уже не проверял время на новых часах, а поглядывал на свое обручальное кольцо. Оно так и сияло и я каждый раз не мог сдержать улыбку, вспоминая, как Максим сказал, что мы с ним круче. Я наслаждался сиянием белого золота на своём пальце, когда толкал стеклянную дверь в вестибюле станции Василеостровская, смотрел на свое отражение в витринах магазинов, когда открывал калитку ограды нашего дома, подносил ключ к замку домофона, когда нажимал на кнопку вызова лифта и на кнопку нашего этажа в кабине, когда открывал дверь квартиры, а потом — запирал изнутри замок — и убрал свое чудное колечко в карман пиджака только в прихожей, заслышав голоса на кухне, однако приподнятое настроение осталось со мной. Я чувствовал себя как отец из притчи о блудном сыне — обретшим наконец своё несравненное чадо, которое уже и не чаял увидеть. Мне вдруг захотелось простить Артуру и Ростику все нанесенные мне обиды, закрыть глаза на глупые ухищрения Алека… Да что там! Я был готов даже отпустить зануду-Барановича на чертову пенсию и взять на его место бывшего главреда из «Сириуса».       С кухни снова послышались голоса. Похоже, опять собачатся… Ну сколько можно? Пора мириться!       Я зашел в общий санузел вымыть руки, а потом направился прямиком к Артуру и Ростику с намерением, как голубь мира, принести им масличную ветвь и положить конец всем раздорам.       Открыв дверь на кухню, я обнаружил в столовой зоне одного лишь Артура — он сидел на кожаном диванчике у окна, пил чай и смотрел на экране телевизора видеоролики с гей-порно.       — А где Ростик? — спросил я.       — Не знаю... — отозвался Артур, досмотрев очередное похабное видео. — Наверное, пошёл к себе.       — Вы поругались?       — Нет. С чего ты взял? — от удивления он даже перевёл взгляд с экрана на меня.       — Да так… А что на ужин?       — Рыбные котлеты с картошкой-пюре… Ещё были круассаны, но их… уже нет, — он усмехнулся, встал с дивана, вымыл свою чашку и ушёл, оставив телевизор включенным.       На следующем видеоролике какой-то жеребец «жарил» другого жеребца, сидевшего на нем сверху в позе наездника.       Лиза, сделай фото экрана телевизора.       Фотография готова.       Отправь фото Максиму с сообщением «Попробуем так?»       Изображение отправлено.       Текстовое сообщение от Максима.       Зачитай.       «Давай».       Голосовое сообщение от Максима.       Лиза, включи.       — Забавно, что «верхний» тут снизу, — проговорил голос Максима со смехом.       Я не смог сдержать улыбку и поставил на его голосовое смеющийся смайлик и только потом понял, что на кухне кто-то есть. Артур вернулся?... Черт, это не Артур…       — Это Артур оставил, а я просто… — начал я, ощупывая спинку дивана в поисках пульта, но Ростик уже ушел, прихватив свой термос с чаем.       Через мгновение я нашёл пульт — Артур положил его на подоконник. Еще через мгновение я осознал, что мог выключить телевизор прямо с коммуникатора.       Ну, что сделано, то сделано. Точнее, не сделано…       Текстовое сообщение от Максима.       Лиза, выведи на экран.       «Хочу, чтобы четверг наступил уже завтра».       Лиза, текстовое для Максима: «Я тоже, дорогой».       Собеседник поставил на ваше последнее сообщение реакцию «пылающее сердце».       У вас два новых изображения от Максима.       С парного селфи на меня взирало мое довольное лицо, а сияющие кольца на фото наших с Максимом рук в два голоса подтверждали, что мы круче — и Максимова бывшего с его импотентом-любовником, который пытается пускать людям пыль в глаза, и Ростика с Артуром, которые наверняка объединились против меня.