дети навсегда

      Родители Влада все еще упорно игнорируют и Антона, и редакцию. Стас радует его этим за утренней сигаретой в пять утра (потому что в Москве двенадцать ночи, а у Стаса аврал, и он все еще в офисе). Перестроиться на пять часов разницы — лютый кошмар, но Антон мысленно благодарит свои рецептурные таблеточки снотворного.       — И как их убедить? Или просто копать там, где копается? — спрашивает Антон, затягиваясь крепче (чтобы проснуться) и переминаясь с ноги на ногу.       — Я продолжу писать, а ты узнавай там, где можешь.       Антон кивает, хотя кому — неясно. На улице темно и пасмурно — впрочем, как и большую часть времени.       — Я хочу с учителями поговорить. Сможешь пробить мне вход в школу?       — Знаешь, как сложно сейчас это сделать? Плюс они, наверное, все ссутся, что ты можешь о них что-то не то написать.       — Ну так и заверь их, что я не буду такое писать, если поговорю с ними. А если они откажутся, то напишу, что зассали.       Стас смеется в трубку устало, чем-то гремит на столе.       — Ты же так и напишешь.       — А то ты меня не знаешь.       Их отношения со Стасом сейчас стали чуть теплее, но словно осторожнее. Стас первое время будто боялся сказать что-то, хотя раньше его ничего не останавливало. Кто знал, что Антон будет скучать по чужим нравоучениям. Ему не нравится чувствовать себя хрупким, хрустальным. Он все еще железный, даже если где-то стал чуть ржавым. Он все еще ледяной, даже несмотря на личное глобальное потепление.       — И что насчет заговора? Что думаешь? — спрашивает его Стас.       — Я думаю, что хуйня, но есть пару напряжных моментов. Настя, оказывается, в последние месяцы ходила на тренировки через день. Мать же считает, что каждый день. Что она делала в свободное время — вопрос.       — Спроси у подруг.       — И тут опять въебываемся — их у нее нет. А та, на которую все мне сказали, что она ее лучшая подруга, отрицает это. Контакт пошел плохо.       — Полиция ничего не накопала в переписках?       Антон фыркает, затягиваясь и выдыхая раздраженно дым.       — Так они нам все и сказали, ага.       — Связей в Иркутске у редакции маловато, — хмыкает Стас. — Я попробую спросить у кое-кого. Но думаю, что придется идти ногами с редакционным заданием. Может, они только рады будут помощи.       — Менты нам… — начинает Антон.       — Я понял, понял, не продолжай, — перебивает его Стас усталым вздохом. — И все же. Со школой я попробую решить сегодня, родителям продолжу писать. А ты работай с мамой и подругами. Прочеши сеть.       Антон согласно мычит, затягиваясь в последний раз и выбрасывая бычок в урну.       — Я напишу, если что.       — Давай. И… будь осторожным.       — Стас, — фыркает Антон. — Не учи деда кашлять, я тебя прошу.              Тот вновь смеется, привычно и знакомо.       — Ладно, Шаст. Отстал. Арсению привет.       Заснуть обратно не получается — вместо этого Антон накидывает текст в предрассветной тьме комнаты, забравшись на не очень большое кресло с ногами. Арсений спит крепко, разница часовых поясов на нем сказывается сильнее. Волосы по всей подушке, странная поза для сна, дрожащие ресницы.       В отличие от Антона, он особо не вертится во сне. Он вообще отличный сосед — чистоплотный, не громкий, ну и… с любовью ходить дома в тапочках и в халате. К тапочкам есть вопросы, а вот к халатам, которые можно распахнуть одним движением руки... Впрочем, даже к странностям Антон привык быстро. Из них двоих проблемный все же он. Иногда в голову закрадываются мысли о том, что в один момент Арсению это все просто надоест. Вся это вечная меланхолия, трудоголизм, проблемы с головой.       Антон этого дня боится уже. Заранее. И каждый раз, слыша «Шаст, заебал работать, пошли спать», он боится, что это последний раз. Что это последнее предупреждение. А с хорошим поведением у него проблемы. Он непослушный мальчик. Спросите у Стаса, например.       Он вновь заходит в соцсети, в посты группы города. Комментарии там все продолжают появляться, ничего нового в них нет, все то же забрасывание всего говном. Но вот в этот раз комментариев про «вихоревских девушек» больше, теперь их не один, как в прошлый раз, а Антон находит три. От пустых аккаунтов, у которых в подписках, как и до этого, лишь Настя и Влад. Каким-то чудом у одного из аккаунтов подростка, что активно оставляет комментарии под постом, Антон натыкается на «подслушано в вихоревке».       Большинство постов неинформативные — кто-то кого-то ищет, что-то потерял. Но, потратив на вычитывание стены добрые полчаса, он натыкается на пост о Владе.       «Борисенко из второй школы, что за него?»       В комментариях половина ответов в стиле «лучший», «машина», «легенда». Вторая часть отличается разительно — разнообразие оскорблений вызывает удивление. Даже Антон, заядлый матершинник, некоторые бы просто не смог придумать. Он прикрывает глаза, и в голове особо мыслей нет — все еще непонятно, что же случилось именно с ним. Если про Настю известно хоть что-то сейчас, то про Влада ясно только одно — он был достаточно известным лицом здесь. Противоречивым.       Соня, подруга Насти, что-то говорила про него, презрительно отзываясь. Если она что-то знает, то это уже больше, чем просто посты в интернете. Как бы поговорить с ней, наладить контакт? Антон открывает документ и просто позволяет своим пальцам начать накидывать текст. Это достаточно медитативное занятие — он обычно пишет все, что на уме, и лишь потом чистит и конструирует сам текст.       Ему проще написать что-то, чем сказать, — словно буквы несут больший смысл, чем звуки, для него. В текст получается уйти с головой настолько, что отрывает его от экрана лишь скрип кровати. Арсений сонно моргает, привставая на руках, и мягко улыбается.       — Доброе, — чуть хрипит он.       — Доброе, — отзывается Антон и прикрывает ноутбук. — Выспался?       Арсений жмет плечами, протирает глаза.       — А ты чего не спишь?       — Проснулся рано, не смог уснуть обратно. Решил поработать.       Арсений цокает недовольно, но больше в шутку, чем всерьез.       — Ты как всегда, Шаст.       Что-то в этой фразе заставляет напрячься. Недовольный тон выходит сам по себе.       — Тебе что-то не нравится?       Арсений мотает головой и встает с постели. Подходит ближе, рукой проводит сквозь короткие высветленные волосы.       — Я просто переживаю, не шипи.       Антон выдыхает и кивает. За свои такие выкидоны хочется дать самому себе по лбу. Он привык к тому, что рядом обычно нет никого и его иголки летают в пустоту. Эта защитная реакция стала срабатывать сильно реже, и все же иногда остановить себя не получается. Он боится, что в один день Арсений не увернется от колкости и уйдет.       — Сори, я не хотел.       — Я знаю.       Вот так просто. И в голосе его нет обиды совсем. Лишь мягкость.       — Я просто… нервничаю.       — И я, Шаст, — пожимает тот плечами и снимает ноутбук с чужих колен, перекладывая его на кровать.       Антон поднимает брови удивленно, но, когда Арсений садится на его колени, вместо поднятых бровей вылезает улыбка.       — Ты ужасно сейчас похож на себя в ту зиму, — выдыхает Арсений, откидываясь спиной на грудь Антона.       — В каком из смыслов? Такой же козел?       — Нет, такой же стальной и упрямый.       Антон усмехается и качает головой.       — Я себя таким не чувствую совсем. Мне кажется, что стоит одной вещи пойти не так, и я распадусь на атомы. Я не тот же, что был.       Арсений доворачивает голову, смотрит прямо в глаза.       — Ты все еще Антон Шастун. Все еще спецкорреспондент. Даже если тебе кажется, что все поменялось, ты — все еще ты. Никто не отнимет у тебя этого. Даже ты сам.       — Антон Шастун не такой приятный человек, если что.       — Антон Шастун просто не знает, про что он говорит, — усмехается Арсений и легонько щипает Антона за бедро. — Нам куда-то нужно сейчас?       Арсений вскакивает на ноги, проводит рукой сквозь непослушные волосы.       — Ну, только к вечеру в квартиру к Насте. Сейчас пока никаких дел нет. Я бы сходил за сигами, а то закончились.       — Хорошо, — кивает Арсений. — Может, потом прогуляемся по городу? Я бы сделал пару кадров.       Арсений и его бесконечная любовь к прогулкам. Куда бы они ни приезжали за последние полгода (даже если это небольшое село под Москвой), Арсений непременно тащил Антона искать интересные места. Он сам не большой любитель пеших прогулок, но большой любитель Арсения Попова, так что…       — Договорились, Арс, — отвечает он и поджимает губы. — Не хочешь почитать, пока я схожу в магазин?       Арсений хмурится, чуть наклоняет голову.       — Почитать что?       — Наброски текста.       Его брови взлетают вверх.       — Правда?       Антон пожимает плечами, мол, почему бы и нет, и вводит пароль на ноутбуке. Документ с текстом все еще открыт.       — Ну, если хочешь…       — Конечно хочу! Ты что, смеешься? — Арсений выглядит по-настоящему удивленным.       Это пробивает на улыбку, Антон натягивает джинсы и толстовку, краем глаза наблюдая, как Арсений впопыхах чистит зубы, а после усаживается за текст. Антон сует телефон в карман куртки, натягивает шапку. Голубые глаза искрят любопытством.       — Спасибо, что делишься, Шаст, — говорит Арсений уже стоящему в дверях Антону.       Антону хватает сил только на кивок и улыбку. Внутри все сжимается от приятного волнения.       — И купи мне батончики без сахара, если будут!

***

      Магазин находится через дорогу от спортивного комплекса, где они были вчера. Антон довольно сжимает пачку сигарет рукой в кармане, от разговора с Арсением все еще внутри что-то крутит. На улице светло и шумно — все едут на работу, идут в школу и на учебу. На часах девять утра.       На тротуарах за ночь подсохла грязь, и теперь перемещаться по городу не так тяжело. Антон кидает взгляд на спортивный комплекс, заглядывая в окна второго этажа. Даже сейчас там, наверное, идут занятия. Дети, хоть и не в таком количестве, как вечером, входят в здание. Антон решает пройти через поле, взглянуть на комплекс сзади и, конечно же, не ошибается с путевым маршрутом.       Возможно, вся его популярность пришла не из-за таланта, а от банальной удачи. Ему просто везет на события. Везет оказаться там, где нужно, и делать это вовремя. Какая разница, как ты пишешь, если писать не о чем? Какая разница, как ты пишешь, когда событие и без букв вызывает резонанс? В темноте вчерашнего вечера разглядеть поле и трибуны удалось плохо. В утреннем свете все смотрится куда печальнее, если честно.       Поле кажется почти серым, трибуны рядом из темного дерева сколочены словно слепым мастером.       Но самое главное — не это. На третьей трибуне лежит знакомая макушка без шапки. Антон давит в себе улыбку — кто бы ни отвечал там наверху за его удачу, явно отличный работник. Соня просто лежит и смотрит наверх — рюкзак лежит на втором ярусе, она сама — на третьем. На ней все те же тонкая на вид ветровка и спортивные штаны.       Антон прокашливается, подходя ближе, — пугать ее не хочется. Девушка звук не слышит, но движение краем глаза замечает и резко поднимает корпус, выдергивая проводные наушники из ушей. Глаза у нее широко открытые, напуганные. Антон растягивает губы в извинительной улыбке — говорят, он харизматичный. Может, и сработает.       — Доброе утро, — говорит он, становится у первого яруса трибун.       Теперь видно, что Соня не просто лежала — меж ее пальцев зажата тлеющая темная сигарета.       — Вы следите за мной? — спрашивает она грозно, пальцы, держащие сигарету, чуть заметно трясутся, а после она вовсе заводит эту руку за спину.       От холода или от испуга — непонятно.       — Проходил мимо, — жмет плечами Антон. — Могу сесть?       Она смотрит на него так, как собаки смотрят на опасность, — пристально, осторожно, с готовностью то ли убежать, то ли наброситься. Не отвечает. Антон достает новую пачку из кармана, вытаскивает сигарету и прикуривает. Самое то утром.       — Так могу или нет?       Соня все глядит на него, карие глаза у нее большие и круглые, словно нарисованные. Такое же округлое лицо, небольшой нос, тонкие губы.       — Я же не могу вам запретить, — бубнит она, садясь нормально и подтягивая к себе рюкзак.       — Если ты против, я найду еще место.       Она смотрит с удивлением, хоть и пытается это скрыть. Поджимает губы, думает. Но потом неуверенно кивает.       — Садитесь.       — Со мной можно на «ты», — говорит Антон, усаживаясь на второй ярус по другую сторону от девушки.       Это удивляет ее тоже — она даже словно чуть выдыхает и расправляет плечи.       — Я вас не знаю.       — Антон Шастун, тридцать с небольшим, спецкор. Любимый цвет — черный, знак зодиака — Овен.       Антон тянет руку вперед, во второй держа сигарету. Соня поднимает брови и смотрит со смешком во взгляде. Но все же тянет и свою, наклоняясь корпусом вперед, и жмет. Крепко.       — Соня Дмитриева, семнадцать, понятия не имею, кто такой «спецкор».       — А цвет и знак? — усмехается Антон, расцепляя рукопожатие.       — Вы серьезно?       — Похоже, что шучу?       Соня смотрит на него, словно ответ на его лице. Ее губы искривляются в усмешке, хоть она и пытается это подавить.       — Черный. Телец вроде как.       — Другое дело, хороший выбор цвета, — говорит Антон и затягивается.       Из-за отсутствия ветра можно услышать отдаленные звуки из комплекса, проезжающие по дороге машины. Антон старается сделать вид, что миллион вопросов не съедает его живьем изнутри, а он просто спокойно курит. Он знает, что в первую очередь разговор нужен ему, а не Соне, поэтому настаивать и расспрашивать — плохой вариант. Соня сигарету продолжает прятать, словно все еще боится спалиться за курением.       — Я не твоя мама, кури сколько влезет, — выдыхает Антон вместе с дымом, кидая взгляд на девушку.       Та все еще выглядит настороженной, но сигарету все же подносит ко рту и затягивается. К удивлению Антона, сигарета трещит гораздо громче, чем он предполагал. Разносится чуть сладковатый запах.       — Это что за сигареты такие? — спрашивает он, доворачиваясь корпусом и ставя ноги на трибуну.       — Кретек, — говорит она и неуверенно поворачивается корпусом тоже. — С гвоздикой которые.       — Ого, — удивленно говорит Антон. — Пафосно.       Соня жмет плечами и затягивается вновь. Под глазами у нее мешки, сама она выглядит уставшей, лицо осунувшееся. Волосы небрежно собраны в пучок, пара прядей выпали и теперь обрамляют лицо. У нее небольшая родинка под глазом и еще одна чуть ниже. Словно звездочки. У Арсения похожие — только три и на щеке.       — Так кто такой «спецкор»? — спрашивает она, но смотрит куда-то в сторону.       Антон улыбается еле заметно и выдыхает дым.       — Специальный корреспондент. Журналист, если проще. Пишу тексты. Иногда расследования. Но чаще все же занимаюсь социальной журналистикой.       — Мертвые подростки — ваша специализация, я так понимаю? — усмехается Соня.       Фраза ударяет прямо в солнечное сплетение будто. Антон набирает воздуха в грудь, нервно подносит сигарету ко рту, затягивается до жжения.       — Не поверишь, но можно сказать и так, — усмехается он в ответ, но это больше горькая усмешка.       Соня на это ничего не отвечает, а лишь смущенно тупит взгляд — видно, заметила, что попала в больную точку. Антон не обижается — просто неожиданно. Удар так удар. Настоящая спортсменка.       — И зачем вы пишете про Настю? И тем более про Влада.       — Считают, что это слишком спонтанные смерти. Нам сказали, что многие думают о том, что их заставили.       Соня усмехается и приподнимает бровь.       — Что, таблеток наглотаться заставили под дулом пистолета?       — А они оба выпили таблетки?       — Настя — да. Влад не знаю, но говорят, что вздернулся.       В ее голосе нет вообще ни одной эмоции, кроме злой насмешки. Антон поджимает губы и смотрит пристально в глаза напротив.       — Тебя не удивляет, что это случилось вот так? Друг за другом?       — Ну это правда странно, но лишь совпадение. Думаю, что стоило Насте убить себя, как Влад решил, что ему не нравится, когда внимание взрослых не на нем, и взял все в свои руки, так сказать.       Лицо у нее не выражает ни одной эмоции, она курит медленно, словно они обсуждают погоду.       — Думаешь, из-за этого?       — А мне похуй, если честно, из-за чего. Меня он ни живой, ни мертвый не интересует.       — Вот оно как.       — Не знаю, что вам наговорили про него, но он был первосортным животным, и даже после всего случившегося я не стану делать вид, что он заслужил хоть одного моего хорошего слова.       Антон хмыкает, затягиваясь вновь. Пища для размышлений есть, а вот источников этой пищи — не особо много.       — И все такого мнения?       — Про Влада-то? Не знаю, но многие адекватные. Он и его компания таких же конченых травила каждого второго. Девушек, парней с не такой внешностью, как у них, или не с той национальностью.       — Тебя травили? Настю?       Она качает головой.       — К спортсменам не подходили особо, потому что боялись получить пизды. Если и говорили что-то, то не напрямую, чтобы можно было слиться. Слушайте, я не знаю, зачем мы про него говорим. Был говном и умер говном. Вот и все. Это же вы не напишете в тексте.       В ее взгляде настоящая злость, и кажется, что она и многие комментаторы разделяют единое мнение.       — На самом деле я много что могу написать. Наверняка мне не разрешат раскрывать имена подростков, так что, если хочешь, я могу взять эту цитату как от анонимного источника.       Соня хмыкает, напряженный оскал сменяется на еле заметную ухмылку.       — Я не хочу в этом участвовать, — говорит она.       — Хорошо, — соглашается Антон. — Я не настаиваю.       — А по-моему, настаиваете — что бы еще вы тут делали в такую рань, — усмехается Соня и, закинув на плечо рюкзак, встает с трибуны.       Антон провожает взглядом чужую широкую спину.       — Я не знал, что ты будешь здесь, — говорит он, поднимая руки ладонями от себя. — И вообще — ты разве не должна быть в школе?       Соня сбегает по трибуне, спрыгивая на землю, и, обернувшись, перед тем как уйти, улыбается хитро. Точеный профиль в ярком свете утра кажется почти кадром из фильма.       — Я просто проебывала первый урок, — жмет девушка плечами и шустро исчезает за углом спортивного комплекса.

***

      Арсений выглядит как ребенок в магазине конфет.       — Итак, у нас по плану Арка святителя Николая, памятник строителям БАМа и памятник Вихорю Савину, — говорит он, проверяя маршрут на телефоне.       Антон удивленно поднимает бровь.       — Это самое интересное?..       Арсений смотрит на него в ответ с лицом лица.       — Это все, что тут есть, Шаст. И это все почти в пешей доступности.       — Звучит увлекательно, — бормочет он.       Антон не из больших любителей погулять — он предпочтет посидеть дома, если и есть свободное время, то проводить его, например, играя во что-то. Арсений же не может сидеть на месте — у него «шило в жопе». Хотя Антон проверял, там такого нет. Если есть хоть один памятник, то Арсению обязательно нужно сходить к нему.       «Это же история, Шаст! Что значит «зачем»?» — вечно говорит он.       Антон не спорит — если Арсению и вправду так интересно, то ладно. Прогуляться так прогуляться. Все равно есть о чем подумать — из головы не выходят «вихоревские девушки», которые все еще в картинку не складываются. Как лишний пазл.       Впрочем, до полного сбора далеко.       — Сначала пойдем к Арке, потом БАМ, а потом памятник, он возле комплекса, кстати.       Телефон в кармане вибрирует, и Антон смотрит на контакт. «Стас».       — Или не пойдем, — тянет он и берет трубку. — Да?       — Привет, — здоровается Стас и звучит довольным-довольным. — Отгадай что?       Антон закатывает глаза, а Арсений смотрит с вопросом. Приходится поставить на громкую.       — У нас что, викторина здесь? — спрашивает недовольно Антон.       — Шаст, ну будь ты хоть на секунду нормальным человеком, а? Сразу бурчишь.       — Это я так разговариваю.       Стас в трубке фыркает, но продолжает.       — Я выбил проход в школу сегодня. Вообще, в идеале даже сейчас, а не сегодня. Я молодец, да?       — Это буквально твоя работа, — жмет Антон плечами.       Арсений усмехается, качает головой и мягко толкает Антона в плечо. «Грубиян», — говорит он одними губами.       — Знаешь, тебе как ни позвонишь, ты вечно меня осаживаешь.       — Работа такая — кто-то же должен.       — Козел, — говорит в трубку Стас без обиды в голосе. — Так что? Надеюсь, вы прямо сейчас идете в школу. Мне пришлось наврать им, что ты вообще самый пушистый зайчик на свете, чтобы они согласились поговорить.       Антон хмыкает, а Арсений давит улыбку.       — Я-то точно самый пушистый…       — Поэтому мой тебе совет, — игнорирует Стас его реплику. — Стань Арсением на часик, добро? Сделай вид, что тебе их очень жаль. Выслушай. А уже напишешь что напишешь. Их надо задобрить.       Не закатить глаза не получается.       — Не люблю никого в жопу целовать, — фыркает он.       Арсений рядом с ним прыскает от смеха и тут же прикрывает ладонью рот, удивившись своей же реакции. Антон знает, почему тот смеется, — утверждение не совсем верное. У Арсения щеки становятся чуть краснее — Антон подмигивает ему, наблюдая за расползающимся по чужому лицу розовым.       — Шаст, просто соберись, ладно? Вас ждут через полчаса, возьми редакционное с собой. И будь паинькой!       — Пока, Стас, — говорит Антон.       — Паинькой! — повторяет тот, но Антон сбрасывает трубку.       Арсений смотрит на него с небольшим смущением в глазах. Антон давит в себе довольную улыбку: смущать его — это лучшее занятие на свете. Сразу после секса, конечно.       — Прогулка отменяется, — говорит он.       — Переносится! — поправляет его Арсений и вздыхает. — За редакционным и в школу?       Антон кивает.       Школа напоминает любую другую школу в этой стране — трехэтажное сероватое здание, хлипкий забор с дырками для быстрого прохода, разбитые ступеньки и, конечно же, белая надпись (чуть пожелтевшая со временем) «МБОУ СОШ». На часах около трех, школьники вываливаются из школы бесконечным потоком, громко переговариваются и смеются.       Антон всегда ужасно сильно ностальгирует по своим школьным годам — было так весело. Он прогуливал физику, чтобы в шутку снимать штаны на сцене, и все его хвалили (ну, кроме этой конкретной шутки — тогда им прилетело).       Весь мир тогда казался понятным и почти покоренным, страшно вообще не было. Он помнит, как в школе думал о том, что он уже все знает — и как будет жить, и кем станет, когда выпустится. Были свои и не свои, бесконечная уверенность и оптимистический взгляд. В универе все это исчезло. Сейчас и подавно такого нет.       — Вернулся бы в школу? — спрашивает его Арсений, пока они медленно идут к посту охраны.       — Да, — отвечает Антон, особо не задумываясь. — Хорошее было время. А ты?       Арсений кидает взгляд на подростков и детей по разные стороны от них, поджимает губы и мотает головой.       — Нет. Я сам себе не особо тогда принадлежал. Вот ты хотел заниматься КВНом?       Антон кивает тут же.       — А я вот в музыкалку ходить не хотел. Да и учиться на одни пятерки тоже не хотел. Школьные годы я провел совсем не так, как мог бы, если бы выбирал сам.       — Жалеешь, что не бунтовал?       Арсений замолкает, поднимает глаза вверх, думает.       — Не знаю. Может быть, и да. А может, и нет — детство сформировало меня именно таким. Что было — то было. Я смирился. Иногда просто думаю, как могло быть иначе. Что глупости.       Он выглядит чуть поникшим — Антон улавливает это теперь достаточно отчетливо. Хоть Арсений и хороший актер и эмоции свои скрывает отлично, за время совместного проживания Антон научился смотреть сквозь маску.       — Не глупости, — говорит он и на секунду сжимает своей рукой чужое плечо. — Совсем.       Арсений улыбается ему той самой мягкой улыбкой, от которой внутри все искрит. Антон каждый раз себя чувствует глупым подростком при этом — не может от одной улыбки так косоебить тридцатилетнего мужика! Может. Особый талант Арсения. Среди многих других, конечно же.       Охранница (чисто женская профессия в этой стране, видимо) записывает их паспорта в журнал, дает поставить подписи и инструктирует, как пройти в кабинет директора. В школе почти полная тишина — по расписанию остались только элективные уроки, а все школьники уже на полпути домой. Зелено-белые стены, каменный пол и большие советские квадратные часы с красными цифрами наверху деревянной двери.       Они сидят на низкой лавочке в ожидании, пока их пригласят.       — Ты никогда не говорил отцу, что не хотел заниматься всем тем, чем занимался в детстве? — спрашивает Антон, по длинному пустому коридору даже его шепот разносится небольшим эхом.       Арсений смотрит в стену напротив, в руках держит ветровку.       — Нет, — отвечает он так же тихо. — Не говорил. Мы мало вообще говорили тогда. Да и сейчас.       — Почему?       Несмотря на все, разговоры по душам у них случаются не так часто. Антон каждый раз узнает об Арсении что-то новое и увлекательное, когда они все же случаются. Оглянувшись назад, Антон понимает, что, несмотря на все время, что они провели вместе за последние месяцы, узнавать друг о друге им еще очень много. Это ужасно волнительная мысль. Антон не очень понимает, в хорошем ли смысле.       — Тогда — боялся его разочаровать. Да и сейчас, наверное, немного боюсь. Да и как будто это уже не важно.       — Не важно? — спрашивает Антон, заглядывая в чужое лицо.       Арсений смотрит в ответ — в глазах виднеется грусть.       — Тебе не важно это? — повторяет вопрос Антон мягко.       — Важно, — отвечает Арсений почти одними губами и, откашлявшись, продолжает. — Но… знаешь, я понимаю, почему он был так строг. Он хотел для меня лучшего, чтобы я стал самым успешным. Его воспитывали так, он меня воспитывать иначе не смог. Я не злюсь на него — он прошел через это же. Просто… ему будет тяжело, если он узнает, что все его воспитание из детства я вспоминаю в кошмарах.       Антон по инерции сжимает чужую руку своей — мягко, в знак поддержки.       — Тебе не станет легче, если ты расскажешь?       Арсений мотает головой и улыбается.       — Я уже это отпустил и простил его. Назад вернуться нельзя. Никому и никогда. Мне будет легче, если я буду знать, что отец чувствует себя выполнившим родительский долг.       Антон открывает рот, чтобы ответить, но дверь возле них распахивается с неприятным скрипом. Женщина лет пятидесяти короткого роста смотрит на них через тонкую оправу очков.       — Вы к Валентине Ивановне? — спрашивает она.       Антон кивает, поднимаясь со скамьи. Теперь он выше женщины на три головы и смотрит сверху вниз.       — Да, здравствуйте.       Она молча открывает дверь шире и пропускает их вперед — кабинет светлый и большой, на полу ковер в зеленых тонах, а ближе к окну справа стоит большой деревянный стол. За ним восседает пожилая женщина с выбеленными волосами, а справа от нее сидит еще одна женщина, но моложе, лет так тридцати. Темные волосы ее собраны в высокий хвост, руки сложены на груди. Никто из сидящих в кабинете не смотрит на них с хоть каким-то теплым чувством. Впрочем, Антон не впервые в такие кабинеты заходит. У этих хоть не пистолет Макарова за поясом, и на том спасибо.       Женщина, что пропустила их, указывает кивком на два стула напротив директрисы. Они садятся молча. Антон достает редакционное задание и тянет вперед, к Валентине Ивановне. Она берет бумагу молча, читает, ее выбеленные брови поднимаются вверх на пару секунд. Она откашливается и тяжело вздыхает.       — Здравствуйте, молодые люди, — говорит она, голос ее чуть хриплый с низким тембром. — Меня зовут Клейменко Валентина Ивановна, я директор второй общеобразовательной школы.       Арсений кивает в ответ на приветствие, Антон тоже.       — Это — Анна Станиславовна, классная руководительница Влада из 11 «А», — указывает взглядом директриса на молодую учительницу. — А это — Виталина Андреевна, классная руководительница Насти Рязановой из 11 «В».       Низкая женщина с чуть кривым каре и в очках смотрит на них пристально. Антон кивает и ей.       — Спасибо, что согласились с нами встретиться, — говорит он. — Меня зовут Антон Шастун, это мой напарник Арсений Попов, мы работаем корреспондентами в московском издании, сюда приехали по просьбе матери Насти. Мы хотели бы разобраться в произошедшей здесь трагедии и помочь семьям найти правду. Ничего из сказанного здесь не пойдет в материал без вашего согласия. Если будет необходимо, то мы анонимизируем ваши слова. Будем очень благодарны, если вы нам поможете.       Женщины смотрят пристально, но чуть расслабляются после слов — весь кабинет пропитан ужасно тяжелой энергией.       — Хочу сказать, что внутренняя проверка от органов наших преподавателей и специалистов прошла, вины школьных работников не усмотрено, — заявляет директриса.       Арсений кивает, улыбаясь обаятельно и успокаивающе.       — Да, конечно, мы ничего такого и не подразумеваем. Мы лишь хотели бы больше узнать о том, какая обстановка была в классах. Как ребята общались с другими учениками, были ли конфликты, может быть, в учебе были проблемы незадолго до. Все, что вы готовы нам рассказать, может очень помочь.       В отличие от двух других женщин, молодая учительница выглядит менее злобно — она нервно сжимает край своей рубашки, поджимает губы. Антон знает, что нужно делать.       — Анна Станиславовна, — обращается он, и женщина поднимает на него напуганный взгляд. — Не могли бы вы рассказать немного о том, каким Влад был в школе?       Прежде чем ответить, учительница смотрит на директрису и, дождавшись краткого кивка, начинает говорить.       — Влад очень умный мальчик, шел на золотую медаль, был старостой класса. Со всеми дружил, очень часто представлял школу на олимпиадах. Очень трудолюбивый мальчик. Был.       Она опускает взгляд на секунду на свои руки, словно собираясь с мыслями, а потом продолжает.       — Прошлую четверть хорошо учился, пробники писал на хорошие баллы. Ничего в нем странного не заметила, вел себя как обычно.       — Влад покончил с собой в пятницу, — говорит Антон, и от его слов нервно дергается лицо женщины напротив. — Через день после Насти. Может, вы помните, как он на это событие отреагировал?       Молодая учительница мотает головой.       — Как и все — мы были в шоке. Не могу сказать, что он как-то по-особенному отреагировал. Я плохо помню ту неделю, если честно.       В глазах у нее тут же встают слезы, и она бытовым движением руки стирает их.       — А Настя? — обращается Антон к другой части стола. — Было что-то странное в ее поведении в среду?       Другая учительница на них не смотрит, взгляд ее направлен исключительно в стол.       — Нет, все как обычно. Прогуливала уроки на тренировках, училась еле как, на элективы не ходила, за пробник до каникул не получила даже минимумы. Но так было с начала учебного года, в этом году она сильно сдала позиции.       — Могло ли это как-то повлиять на ее настроение? Общалась ли она с кем-то в классе?       — Нет, ни с кем. Она была закрытой девочкой, грубой. Никто с ней не общался, потому что она сама не хотела. С ней было очень сложно.       — Но мы с ней работали всегда, никто не бросал ее без помощи, — добавляет директриса.       — А Соня Дмитриева в каком классе учится, не подскажете?       Директриса хмурится, чуть наклоняет голову.       — Она тут при чем?       — Они общались с Настей на секции, а в школе не разговаривали?       — Соня в моем классе, — говорит тихо молодая учительница. — Не видела, чтобы она общалась с кем-то из «В». Она тоже… тихая.       Антон кивает, мысленно записывая все слова в голову.       — А Настя с Владом как-то контактировали?       Женщины в унисон мотают головой.       — Точно не в пределах школы, — говорит классная Насти. — Он был золотым отличником, а она прогуливала даже физкультуру.       — Может, у них был конфликт какой?       — Нет-нет, точно нет, — уверяет женщина. — Что-то здесь не так, не могло так случиться без внешнего воздействия, понимаете? Ну не бывает так.       — У Влада были планы, — соглашается молодая учительница. — Он знал, куда поступит, готовился активно к хорошей сдаче экзаменов. Он точно не сам, понимаете? У него не было причин, как у…       Она замолкает, не продолжая.       — Как у Насти, вы хотели сказать? — спрашивает Арсений.       Учительница тупит взгляд.       — Ну, вы понимаете. Она проблемная очень была, родители ее о ней особо не пеклись. Да и стараться она не хотела. Я вела у нее математику — в этом учебном году она как будто изменилась. Не старалась вообще. Словно сдалась, знаете?       — Вы говорили об этом родителям?       — Конечно! — встревает директриса. — Матери все равно. Сейчас она строит очень обеспокоенную родительницу, но до случившегося ее ничего не интересовало. Она не приходила даже тогда, когда мы звали ее на личные встречи.       — Вы думаете, что что-то произошло в семье?       — Ну не в школе же, все было как обычно. Подростки как подростки, — жмет плечами директриса.       — Вы тоже считаете, что их мог кто-то заставить?       Повисает тишина, Антон внимательно смотрит на чужую реакцию. Они словно боятся сказать хоть слово. Боятся показать, что не считают так. Но все же молодая учительница кивает осторожно.       — Что-то точно не так, ну не убивают себя дети просто так и друг за другом! У них все было хорошо, как у всех! — говорит она, но голос звучит так, словно она не верит самой себе.       — Согласна, — кивает другая учительница. — Кто-то надоумил их, и теперь мы боимся за каждого. Вы должны найти виновных.       Антон поджимает губы.       — Спасибо вам, — говорит он. — Могу я в случае чего позвонить вам, если возникнут еще вопросы?       Директриса кивает. В коридоре они проходят мимо стенда с фотографиями «гордость школы». Молодая учительница, что была назначена проводить их до выхода, останавливается возле него и указывает на нижнюю строчку. На ней фотографии учеников. Фотографии Влада и Насти расположены рядом, ближе к середине. Фамилии их написаны ниже, мелкими чуть стершимися буквами.       — Видите, — говорит она тихо, — им кто-то позавидовал. Такие хорошие были.       Арсений успевает быстро щелкнуть эти две фотографии — фотоаппарат достает быстро из сумки, убирает с такой же скоростью, пока учительница идет впереди.       — Спасибо еще раз большое, — говорит Антон, накидывая куртку у поста охраны. — Вы очень помогли.       Анна Станиславовна кивает, нервно сцепляя руки в замок. Она выглядит уставшей и напуганной.       — Конечно.       — Мы сделаем все возможное, — говорит ей Арсений, стараясь поддержать.       Но ей это, кажется, не сильно помогает. Взгляд ее темных глаз все еще пустой, направленный на стенд с фотографиями за их спинами.

***

      — Это странно, не находишь? — говорит Арсений, пока они все же идут к памятнику. — Все школьники воспринимают Влада как самого грубого и шумного парня, а учителя говорят, что он был примерным отличником.       Антон жмет плечами, куря на ходу, — пазл в голове отказывается складываться совсем.       — Думаешь, он не мог себя вести при учителях как паинька, а на деле быть грубияном?       — Мог, наверное. Значит, хорошо прятал свои выходки, что смог такой авторитет среди учителей поддерживать.       Антон кивает.       — Пока что с ним не ясно вообще ничего. С Настей понятно хоть что-то — у нее разбилась вся привычная жизнь и она пыталась понять, как ей жить дальше. А Влад? Из того, что мы знаем, он был в шоколаде.       — Только публично. Кто знает, что было у него дома? Не странно ли, что его родители все еще не ответили на сообщения редакции? Разве родитель не захочет помощи в поиске предполагаемого убийцы своего ребенка?       К половине пятого уже темно так, будто сейчас семь. Антон пытается уложить все слова в голове, морально готовясь к квартире Насти через пару часов.       — Я не знаю, как достучаться до его родителей. Надо находить еще какие-то способы.       — Найдем, — уверенно кивает Арсений и перешагивает лужу.       Они только прошли спортивный комплекс, дорога до памятника чуть разбитая, грязная, вокруг них туда-обратно ходят дети и подростки. Остановить поток мыслей сложно — голова судорожно пытается придумать варианты действий, но Антон просит себя мысленно выдохнуть. Сейчас они с Арсением гуляют. Посмотрят на памятник, он сфоткает Арсения, и потом нужно лишь пережить вечер. А потом сон в теплой постели рядом с таким же теплым Арсением.       Антон выдыхает и распрямляет плечи. Памятник выглядит как… ну, камень с мужиком на нем, что ногой упирается в… пушку?       — «Памятник Вихорю Савину», — читает Арсений.       — «С памятью о прошлом, ради настоящего, думая о будущем», — продолжает читать выгравированные на камне слова Антон. — Мудро.       Памятник стоит в кругу скамеек возле какого-то невысокого здания, похожего на школу. Оттуда тоже выходят дети — хоть и в меньшем количестве, чем из спортивного комплекса. Арсений садится на корточки, проводя пальцами по буквам. Весь такой погруженный. Антон щелкает его быстро на телефон, стараясь не сильно расплываться в улыбке. Он смотрит на чужую темную макушку, когда светлое пятно вдруг привлекает его внимание.       Знакомая куртка, волосы. Антон ждет, пока фигура подходит поближе, и да. Это Алиса. Она их замечает в тот же момент, когда Антон замечает ее саму. Ее глаза расширяются от удивления, но она немного нервно улыбается и идет к ним.       — Здравствуйте, — говорит она тихо и мягко, поправляя на плече лямку от сумки.       Арсений поднимает голову, и на его лице тут же расцветает улыбка — он встает с корточек и поправляет куртку одним быстрым движением.       — Здравствуй.       — Привет, Алиса, — говорит Антон.       Светлые брови девушки чуть удивленно взлетают.       — Вы запомнили, — выдыхает она и вновь нервно поправляет рюкзак.       Теперь, не в темноте, черты ее лица различить куда проще. Она напоминает олененка-альбиноса. У нее острые черты лица, но большие, светлые глаза. Волосы светлые-светлые, почти такие же, как у Таргариенов из сериала «Игра Престолов» (который они вместе с Арсением так и не досмотрели). Интересно, это она их так высветляет или они такие от природы?       — Как… Как идет работа? — спрашивает она осторожно.       Видно, что ей некомфортно, но она старается оставаться вежливой.       — Потихоньку, — отвечает ей Арсений, сует руки в карманы. — Вот, небольшой перерыв — гуляем, смотрим ваши памятники.       — Он тут один, — говорит она с улыбкой на лице.       — Зачетный, — добавляет Антон.       В этот раз она тихо смеется, рука все еще на лямке рюкзака.       — Ты из школы? — спрашивает Антон, кивая на здание позади нее.       — Это музыкалка, я с занятий.       Антон удивленно поднимает брови и переводит взгляд на Арсения.       — И на чем играешь? — спрашивает тот, и в голосе настоящий интерес.       — На фортепиано, — говорит Алиса.       — Я тоже в детстве ходил в музыкалку и играл на фортепиано.       Алиса словно даже становится чуть ярче — светлые глаза загораются интересом.       — Правда?       Арсений кивает, и Антон не может оторвать взгляда от двух светлых лиц напротив, которые выглядят так, словно поняли только что все друг о друге.       — Я брал восемь нот в пятом классе, преподавательница говорила, что с моим размахом уходить нельзя.       — Я беру октаву, — говорит Алиса и растопыривает пальцы правой руки. — Меня отдала мама. Она всегда сама мечтала, но не было возможности. Поэтому в пять меня отдали на фортепиано.       Искорка понимания проскакивает в голубых глазах. Он открывает рот, чтобы что-то спросить, но потом словно проглатывает этот вопрос. И говорит совсем другое.       — Ты из тех сумасшедших, что любят сольфеджио, или нормальная?       Алиса мягко смеется, немного расслабляясь.       — Конечно же я ненавижу сольфеджио, — хихикает она. — А вы?       — Ты можешь на «ты», — говорит ей Арсений мягко и тянет руку. — Мы так официально и не знакомились, Арсений, ненавидел музыкальную литературу.       Алиса жмет руку немного неуверенно, но страха в глазах нет.       — Приятно познакомиться, Алиса. Активно ненавижу музыкальную теорию.       Они улыбаются друг другу, понимая что-то, о чем ничего не знает Антон. Ему все это кажется другим миром, чем-то слишком сложным для него.       — Ты планируешь поступать в консерваторию? Или это только мамина мечта? — спрашивает Арсений.       — Сама хочу, — говорит Алиса не задумываясь. — Иногда я все это не выношу, но… Не думаю, что смогу что-то полюбить так же сильно, как в некоторые дни ненавижу фортепиано. Не знаю, имеет ли это смысл…       — Имеет, — отвечает ей уверенно Арсений.       Она кивает ему в ответ, переминается с ноги на ногу.       — Соня опоздала сегодня на второй урок? — спрашивает Антон, вспоминая утреннюю встречу.       — Соня? — удивленно спрашивает Алиса. — Я… не знаю. Мы учимся в разных классах.       — Вы разве не подруги?       Алиса краснеет, вновь нервно теребит рюкзак. Мотает головой.       — Мы… нет, наверное, — говорит она неуверенно.       — Наверное?       — Все немного сложно, — тихо говорит девушка. — Мы за пределами трибун особо не говорим.       Антон удивленно переглядывается с Арсением. Вот оно как.       — А как вы договариваетесь, что вы там встретитесь, тогда?       — Она всегда там, когда я прохожу мимо. У меня дом в той стороне, и я хожу оттуда. И… Соня всегда там по вечерам.       Антон кивает, стараясь узнать как можно больше.       — Но вы же как-то заговорили в первый раз, — отмечает Арсений.       Алиса жмет плечами, смотрит в пол.       — Просто… в начале этого учебного года я села туда просто продышаться после занятия, а она уже была там. И как-то мы сидели молча, а потом… ну, стали иногда говорить. Вечерние занятия у нас заканчиваются в одно время. Вот и… сидим иногда.       — Ты занимаешься два раза в день? — спрашивает удивленно Арсений.       — Да, как спортсмены. У них тоже две тренировки. Вот и у меня.       — И вы, ты считаешь, не подруги? — вновь возвращается к теме Антон.       — Не знаю, — признается Алиса. — Она со мной в школе не говорит, только на трибунах. Может, ей просто скучно, вот и не прогоняет меня.       Что звучит как бред, но Антон не спорит. Лишь хмыкает. Интересно. Алиса же выглядит смущенной, на светлой коже румянец видно сильно. Она заправляет светлую прядь за ухо, оглядывается по сторонам.       — Спасибо, что остановилась поговорить, — улыбается Арсений, замечая чужой дискомфорт.       Алиса улыбается ему, чуть наклоняет голову. Переводит взгляд на Антона.       — Надеюсь, еще свидимся, — говорит он ей.       Она кивает и, неловко помахав напоследок, уходит в сторону поля и трибун. Фигура ее удаляется спешно, исчезая в темноте вечера. Антон почесывает щетину на подбородке, пытаясь в очередной раз собрать картинку в своей голове. Подростки в этом городе не перестают удивлять его своей сложностью. Арсений складывает руки на груди, тяжко вздыхает.       — Как здесь все сложно, — говорит он.       Антон кивает, проверяя время на телефоне. Пора идти к дому Насти.       — Ну что, готов? — говорит он устало.       Арсений смотрит прямо в глаза и словно отправляет лучи сил ими. Если бы Антон мог писать стихи, он бы точно написал о том, что в чужие глаза он был бы готов смотреть вечность. Не меньше.       — Готов.