дети навсегда

      Квартира Рязановых встречает их запахом пыли и затхлым, тяжелым воздухом — Антон осторожно прикрывает за собой дверь и приветственно кивает Марии. Она в свитере с горлом и домашних штанах, руки нервно сцеплены в замок у груди. Квартира маленькая, явно старая — линолеум в квадратик, как в старых советских фильмах, выцветшие обои, старый шкаф с одной незакрывающейся дверцей.       Антон в детстве жил достаточно хорошо, хоть и богатой его семью назвать было нельзя. Но многие его друзья жили вот так — в старых квартирах, доставшихся их родителям от родителей. Его это не смущало что тогда, что сейчас. Иметь свою квартиру сейчас вполне можно считать роскошью — страна уже какой год в финансовом кризисе (ну, не в новостях, конечно, а в реальном мире, но кого вообще в высоких кабинетах волнует реальный мир?). Видно, что Марии некомфортно — ее глаза бегают от Арсения к Антону, а дыхание частое и прерывистое. Она похожа на запертого в клетке зверька.       — Здравствуйте, — говорит Антон, разуваясь и отставляя обувь на коврик в углу.       Арсений вторит ему, улыбается. Как только щеки не устали?       — Проходите, — говорит Мария уставшим голосом.       В квартире кухня и две комнаты — зал и, видимо, комната Марии. Они проходят мимо нее, но Антон успевает разглядеть лишь такие же выцветшие обои и старую двуспалку. Зал чуть больше — в углу комнаты стоит диван, а в противоположном углу рабочий стол со стационарным компьютером. Модель монитора похожа на те, что стояли во всех игровых клубах в начале десятых годов.       Напротив дивана по другую сторону стоит старенький телевизор, возле стены — большой платяной шкаф из темного дерева. Возле шкафа дверь на балкон — ручка повернута, а стекло грязное и многого увидеть не дает, но балкон выглядит заваленным. В квартире прохладно — Антон в тонкой толстовке и, наверное, в футболке было бы совсем холодно. Это они с собой с улицы принесли, или тут так всегда?       — Присаживайтесь, — говорит женщина, кивая на диван.       Диван мягкий, продавленный местами, пружины чуть слышно скрипят, когда они вдвоем с Арсением усаживаются на него. Мария садится в другой угол и тяжко вздыхает.       — Прощание будет в пятницу, — говорит она. — Вы знаете?       Арсений качает головой.       — Мы можем прийти? — спрашивает Антон.       Мария неопределенно дергает плечами, взгляд направлен на свои же сцепленные руки.       — Мне сообщили, что в зале рядом до начала прощания администрация города хочет выразить соболезнования нашим семьям и устроит какую-то речь.       Антон удивленно поднимает брови — с чего это вдруг? То так стараются замять, то аж мероприятия устраивают. Что за показушный цирк?       — Вы дали согласие?       Мария усмехается горько.       — Меня, думаете, спросили?       — Если вы против, то можно попробовать это все отменить.       — Мне все равно, — выдыхает она и звучит на самом деле так, будто ей на все уже плевать.       Антон сглатывает ком в горле и прокашливается. Надо как-то выводить на разговор.       — Если вам нужна помощь с организацией или чем-то еще, то мы будем только рады помочь.       — У меня нет денег на это.       — Мы у вас их не просим, — говорит Арсений. — Мария Алексеевна, мы приехали помочь вам. Информационно, морально, физически, если нужно. Вы только попросите.       Она поднимает взгляд, и в уставших и таких пустых глазах стоят слезы. Она смотрит пристально на Арсения, словно пытаясь уличить того во лжи, но сдается.       — Администрация сказала, что покроет аренду зала прощания и услуги по захоронению, но мне нужно выбрать гроб и… венки.       Мария говорит это, и каждое слово дается все тяжелее и тяжелее.       — Мне нужно выбрать гроб для собственной дочери… — шепчет она в никуда, самой себе, и Антон сжимает руку в кулак.       Не время для эмоций.       — Хорошо, — говорит Арсений уверенным голосом. — Я могу пойти с вами, когда вам будет удобно. Через это все необязательно проходить в одиночестве.       Она кивает.       — Спасибо, — говорит она и прикрывает глаза. — Простите, я забыла ваше имя.       Арсений улыбается ей мягко.       — Ничего, — качает он головой. — Арсений.       — Арсений, — кивает она в ответ. — Я пойду утром в четверг.       — Мы пойдем утром в четверг.       Женщина кивает вновь, опуская взгляд обратно на обивку дивана. Чужую скорбь почти можно физически пощупать. Так отчетливо она ощущается в этой квартире.       — В этой комнате жила Настя?       Мария кивает и взглядом обводит зал.       — Да, в зале. Спала на диване, училась вон за тем столом. Ее сумка с тренировки все еще стоит под ним.       И правда — Антон взглядом цепляется за серую спортивную сумку, что опирается о блок компьютера на полу. Она обычная, чуть потертая, советского стиля. На столе все предметы стоят ровно и аккуратно — тетрадки друг на друге, ручки в советском стакане со сколом, какие-то еще бумаги в папке.       — Можно? — спрашивает Антон.       Мария просто кивает. Следом не встает и даже не смотрит. Антон садится на стул на колесиках, осматривает стол. Тетрадь по русскому зеленая в двадцать четыре страницы, под ней такая же, но по алгебре. Тонкие дешевые пособия по подготовке к экзаменам — страницы у них желтоватые, почти газетного качества. Он открывает пособие по обществознанию. Оно заполненное немного, но больше скорее перечеркнутое агрессивными линиями.       Видно, что сначала она решала, а потом, открыв ключи, от злости перечеркивала весь ответ. И так половину решебника — Антон проводит подушечкой пальца по агрессивным линиям. Злость ощущается через них сразу же. Он закрывает решебник и откладывает обратно на место. На глаза попадается простой белый дневник, лежащий под тетрадями. Арсений подходит ближе, встает за спиной, наклоняется.       — Что там? — шепчет он.       Антон передает решебник назад, давая возможность Арсению самому оценить его. А сам листает дневник. Половина дней не заполнена, слова написаны то синей ручкой, то карандашом. За три месяца учебы Настя получила лишь две красные надписи в дневнике. Обе — за прогулы уроков. Он откладывает и его — спрашивать маму Насти будет странно, видела ли она эти замечания. Подставлять девочку не хочется даже после ее смерти, Антон стукачом в школе не был и сейчас не будет.       В тетрадях тоже ничего необычного — видно, что сделано все было почти второпях и на отъебись, что вообще ни о чем не говорит. Антон сам учился точно так же и при этом профессиональным спортсменом не был. В отличие от Насти. Он поднимает взгляд, и на стене над рабочим столом висят на скотче грамоты — «Рязановой Анастасии». Почти на каждом первые места. Рядом со столом стоит старая будто бы прикроватная тумбочка, первый ящик ее приоткрыт, и Антон улавливает блеск оттуда.       — Там медали? — спрашивает он, тыкая в тумбочку.       — Да, — глухо отзывается женщина. — Можете открыть.       Ящик поддается чуть упрямо, но все же открывается, и от шевеления медали позвякивают друг о друга. Их много — может, больше пятидесяти. Золотые, бронзовые, серебряные. И все же золотых больше — Антон проводит пальцами по холодному металлу. Сколько в них было вложено сил, пота, крови и боли. Сердце сжимается от этой мысли, и Антон от греха подальше закрывает ящик, не давая себе времени подумать еще о чем-то.       Они вдвоем еще пару минут листают школьные тетради, но ничего. Никаких странных надписей, рисунков. Лишь неправильно решенные квадратные уравнения да криво нарисованные задачи по геометрии. Все как у всех.       — Вы сможете помочь мне разобраться с ее социальными сетями? — просит Мария с дивана. — Я в этом совсем не понимаю, даже компьютер не включу сама.       Антон мнется — вот так лезть в чужую жизнь кажется странным, хотя и необходимым. Есть большой шанс, что все зацепки именно в переписках, но… правильно ли это? Арсений, очевидно, видит его заминку и перехватывает взгляд, спрашивая мимикой, что не так.       — Да, но… — тянет Антон. — Если честно, мне кажется это немного несправедливым по отношению к ней.       — О чем вы? — говорит Мария, и от ее движения скрипят пружины в диване.       Антон поворачивается на стуле к ней лицом и смотрит в пустые глаза.       — Вы — ее мать, но мы лишь… Она нас никогда не знала. Мне стыдно немного перед ней, честно говоря, если мы вот так решим залезть в ее жизнь.       Мария смотрит с большим вопросом в глазах, но ничего не говорит. Будто пытается переварить услышанное. Антон тут же находится.       — Мы можем попросить Соню? — говорит он больше вопросом и смотрит на Арсения.       Тот кивает кратко, соглашаясь.       — Соню? — спрашивает женщина.       — Они были подругами и секреты друг от друга, наверное, не скрывали. Будет куда этичнее, если это посмотрит она. Мы можем тоже быть здесь в этот момент, и если найдется что-то подозрительное, то мы посмотрим.       Арсений тоже переводит взгляд на женщину.       — Мы спросим у нее. Если она откажет, то будем сами смотреть. Но будет честнее по отношению к вашей дочери попробовать оставить за ней право приватности от незнакомцев.       Мария все еще смотрит скорее сквозь них, нервно поджимает губы. Она больше похожа на оболочку человека, чем на самого человека. Антон такое уже видел много раз, но каждый — как в первый.       — Хорошо, — говорит она тихо, почти шепотом, а потом словно находит наконец слова. — Это… Я не думала об этом в таком ключе.       Антон кивает, надеясь на то, что уговаривать Соню не придется. Кажется, растопить чужой лед за одно утро у него не вышло. Но все впереди.       — Если мы договоримся на завтра с ней, вас устроит?       — Да, после семи я вернусь со смены, — говорит она и встает с дивана.       Арсений с Антоном проходят в коридор — на сегодня хватит. Мария следует за ними. Они быстро обуваются и накидывают куртки. Мария выглядит так, словно сама хочет уйти. Но это ее квартира, и идти некуда. Антону знакомо это ощущение.       — Спасибо вам большое, Мария Алексеевна, — говорит Арсений. — Мы сообщим вам завтра, в каком составе придем.       — Но мы обязательно придем, даже если у Сони не получится, вы знайте, — добавляет Антон уверенно.       — Спасибо, — кивает она и складывает руки на груди, но это больше похоже на то, словно она пытается обнять саму себя. — Я… Спасибо, да.       Они кивают оба и открывают дверь, переступают порог. Мария перехватывает ручку и смотрит на них еще раз на прощание. Серое лицо ее стоит перед глазами.       — Мальчики, — говорит она им, окрикивая на середине пролета. — То, что вы думаете о ней как о человеке, даже после… всего, это очень ценно.       Впервые за вечер в ее голосе есть эмоции, кажется, что каждое слово переполнено ими. Из темноты подъезда не видно, но в голосе слышатся слезы.       — Смерть не отбирает у человека достоинство и право на уважение, — говорит Антон, слова сами вырываются изо рта.       Женщина кивает и машет на прощание.       — Спасибо вам.       Они машут в ответ и сбегают по лестнице, вываливаясь на холодную вечернюю улицу. Антон тут же достает из кармана пачку и прикуривает, садясь на скамью у подъездной двери. Ну и вечер. Арсений садится рядом, прижимается плечом к плечу. Словно отдает часть своей энергии. Антон не знает как, но оно правда так и происходит.       — Ты как? — спрашивает Арсений шепотом.       — Нормально. Ты?       Арсений согласно мычит и замолкает, носком кроссовки ковыряя землю перед собой. Тяжелое ощущение не уходит с затяжками. Антон знал, что так и будет.       — Я могу пойти с тобой в четверг вместе, — предлагает Антон.       Он помнит, как это было почти год назад, когда он вместе с Галиной стоял в ритуальном агентстве и слушал мужчину, что расписывал им преимущества гробов. Это было сюрреалистично — он плохо помнит точно, что было, но ощущения запомнились. Чувство вечной тошноты и дереализации. Сложно было поверить в происходящее. Да и все неслось так быстро — не было ни единого шанса даже попытаться что-то осознать.       — Все в порядке, не стоит, — мягко отвечает Арсений и перехватывает взгляд. — Моя очередь. Я с тобой в тот раз не ходил.       — И слава богу.       Он усмехается на волнение в голосе Антона и свободной рукой обхватывает его руку, что лежит на скамье. Их куртки прикрывают этот жест от посторонних.       — Я справлюсь. Ты не веришь в меня?       Антон возмущенно поднимает брови.       — Больше, чем в себя, Арс.       Арсений смущенно улыбается и сжимает руку крепче.       — Позволь мне тоже быть героем.       — «Тоже»? Я героем никогда не был, — фыркает Антон.       Что правда. Ему до звания «герой» как до Луны, а то и дальше. Но Арсений лишь усмехается, словно ребенок сказал какую-то глупость и убеждать его в обратном лишь трата времени. Чужие пальцы мягко гладят тыльную сторону ладони Антона, когда Арсений выдыхает слова в темноту вечера.       — Все герои так говорят.

***

      Ровно на час в сутки жизнь прекращает быть ужасно тяжелой. Всего на час. Каждый день эти шестьдесят минут Соня ждет с каким-то почти маниакальным настроением. Тренировки больше не помогают освободить голову — вместе с потом не выходят мысли. Кажется, словно подвальный зал лишь сильнее загоняет в клетку внутри головы. Она не может перестать оглядываться в поисках Насти. Не может перестать смотреть на скамейку рядом с собой в раздевалке, на которой обычно стояла потертая серая спортивная сумка. У Сони есть похожая — тоже старая, еще, кажется, из нулевых, доставшаяся от отца. У многих были новые модные сумки, много тренировочной одежды, крутые телефоны.       Соня никогда не гналась за богатством — воспитали не так, когда растешь бедным, то не особо задумываешься попросить о последней модели айфона.       Хоть и рациональной частью мозга она понимает, что это глупо, но иногда стыд пробирается, кажется, в самые кости. Иногда кажется, что все глаза на ней, всматриваются в поношенную одежду, в растянутые на коленях спортивные штаны, в старые боксерки.       Девочки в команде никогда ей даже не намекали на такое, но от ощущения стыда спрятаться иногда просто некуда. Это чувство преследует ее со средней школы, как только в семье слегла бабушка и начались финансовые трудности. Она умеет от него отмахиваться большую часть времени. Но бесконечный поток мыслей — о маме, об экзаменах, о бабушке, о Насте и вечном вопросе «почему?» — удается выключить лишь на час.       Вот здесь, на старых трибунах в темноте уже давно не освещаемого поля. На деревянных ступенях, изрисованных поколениями подростков членами и матерными ругательствами. Первые минуты всегда самые долгие — Соня не всегда уверена, что она придет. Что в этот раз Алиса не повернула на дорогу и не пошла по ней домой.       Что ее светлая макушка появится здесь. Что она остановится и сядет рядом.       Но за последние три месяца Алиса останавливалась всегда. И Соня делает вид, что от этой мысли ей ни холодно, ни жарко, но на самом деле это не так. Совсем не так, ведь она же сидит и ждет. И ведь сердце каждый раз заходится в стуке, когда Алиса все же останавливается возле.       Как по часам — она всегда в одно и то же время здесь. И идет по полю, а не по освещенной дороге — словно так удобнее. Словно здесь не придется переступать лужи и смотреть под ноги, чтобы понять, куда вообще наступить. Когда она появляется, в голове все замолкает. Ну, почти все — как минимум все тревожные мысли.       Это странно — они не всегда даже разговаривают, иногда просто молча сидят, перекидываясь какими-то фразочками и слушая музыку в крутых беспроводных наушниках Алисы. Соне часто удается уловить что-то новое в песне, которую она слушает в своем плейлисте. Ее проводные шипящие наушники так много не передают. Иногда провод даже приходится чуть крутить, чтобы звук стал лучше.       Иногда Алиса включает запись того, что играла на своих занятиях, — Соня не любительница классической музыки, но эти записи всегда слушает внимательно. Несмотря на все, они не подруги. В школе Алиса к ней не подходит, Соня тоже. Алиса в «Б» классе, в умном классе отличников и ботанов. Это, конечно, неофициально, но в параллели именно так их класс и называют.       Соня в «А», что, по логике, должен быть лучше, чем «Б», но не в их школе. Может быть, набирая их в пятом классе, учителя думали, что из них получатся отличные ученики. Но в выпускном году их класс больше известен тем, что он буйный и неугомонный.       Даже если забить на классовое (ха-ха!) разделение, они с Алисой крутятся в слишком разных компаниях. Соня обычно одна или с Настей. Ну, была. Алиса же сидит в столовой с девочками, что крутят каждое утро локоны в школу и подкрашивают губы на переменах. Рядом с такими Соня ощущает себя слишком… не такой. Такие в ее сторону даже не взглянут, и дело вообще не в том, что они выглядят так, словно их ЧСВ вполне может тягаться с ЧСВ их химички, нет. Алиса рассказывала, что они хорошие и милые.       И Соня ей верит. Зачем-то.       Наверняка они все крутые, и умные, и красивые, и… Ну, в общем, у Сони к ним ровно ноль претензий. Как и ноль общих тем. Подходить к Алисе в школе будет просто унизительно, если в один день она и решится. Поэтому она и не подходит. И на общей физре тоже не здоровается. Алисе это не надо. Соня все еще не знает, зачем та сидит с ней по вечерам. Спрашивать слишком страшно. Поэтому она просто молча принимает такой подарок от вселенной. Какая разница — почему?       Тренировка сегодня вышла ужасной, и собраться не получилось совсем. Сергей Валерьевич ничего не сказал, лишь все время кидал полные жалости взгляды. Нахуй такое. Просто нахуй.       Лучше бы сказал что-то вроде «Дмитриева, сегодня полное говно!». Или «вон с ринга с такой техникой!». Но не молчал бы.       Сука.       Это взбесило еще больше. Больше, чем пропущенные удары на спарринге. Больше, чем сбитые прыжки на скакалке. После всей этой истории с Настей все только и делают, что смотрят на нее с пониманием. Пониманием!       Что они, блять, вообще могут понимать? Соня сама ни черта не понимает, а они, смотрите-ка, во всем разобрались.       Бесит. Ужасно бесит. И выпустить злость не получается совсем. Соня надеется, что сегодняшний час покоя принесет ей хоть немного умиротворения. А пока что можно попробовать успокоить себя никотином. Отвратительная привычка, которую она подхватила два года назад с момента постановки диагноза бабушки. Знай ее семья об этом, они бы рады не были.       Но бросить не получается. Сейчас не получится уж точно. Поэтому она просто зажимает сигарету между губ и поджигает кончик зажигалкой. Первая затяжка помогает несильно. Сладковатый привкус разносится от рта до носоглотки. Поэтому она начинает курить чуть быстрее, хотя эти сигареты и предназначены для медленного курения. Ну, правила созданы дураками. Некоторые, не все. Это конкретное точно.       Поэтому быстрый вдох. Такой же быстрый выдох.       Вдох. Выдох.       — Опять куришь, — говорит знакомый голос сбоку.       Соня поворачивает голову. Алиса. Конечно же. Сразу становится немного спокойнее. Ну, наверное, это из-за сигареты становится легче дышать. Да, точно-точно. Соня закатывает глаза, но тушит сигарету о лавку — они с Алисой еще на первых встречах договорились, что она не курит при ней. У Алисы какая-то сумасшедшая ненависть к этому. Соня не спрашивает почему.       — Уже нет, — говорит она глухо, откидывая бычок куда-то в лужу позади.       — Привет, — куда мягче говорит Алиса и поднимается на третий ярус, садясь рядом, но не суперблизко.       Между ними еще метра два.       — Привет, — отвечает Соня, запихивая зажигалку в пачку, а пачку — в карман.       — Ты сегодня опоздала на второй урок?       Соня хмурится, поворачиваясь корпусом к Алисе и ставя ноги на лавку, сгибая их в коленях.       — Что? Откуда ты?..       — Антон спросил меня. Который журналист.       — А вы что, номерами успели обменяться? — фыркает Соня.       Эти два мужчины ее напрягают, хотя утренняя встреча ее порядком удивила. Совсем не то поведение, которого ожидаешь от длинноносых журналистов из Москвы.       — Мы встретились днем случайно, когда я с музыкалки шла на обед домой. Я, правда, так и не поняла, почему ты должна была сегодня опоздать на второй.       Плюсы сидеть здесь — света мало и можно смотреть на чужое лицо почти сколько влезет. Что-то в лице напротив есть настолько завораживающее, что сложно описать. Вытянутое лицо, большие глаза, пухлые губы с мягкими линиями. Как будто даже немного преступно рассматривать ее так. Но Соня всегда была не самой послушной.       — Он утром меня встретил здесь, когда я проебывала первый.       Алиса дергает недовольно бровями.       — Зачем? — спрашивает она. — У тебя химия была первая, ты же знаешь, что она будет потом спрашивать с тебя.       — Даже я не знаю, какой у меня сегодня был первый урок, — говорит Соня. — Ты-то откуда знаешь?       Алиса тупит взгляд и, кажется, чуть смущается. А может, в темноте вечера Соне просто кажется всякое.       — Не прогуливай ее уроки, — вместо ответа на вопрос говорит Алиса чуть тише.       — Да мне похуй, правда.       — Сонь, — почти шепчет она, и Соня игнорирует сжавшиеся в комок от чужого голоса внутренние органы. — Не надо так. Ты же знаешь, что нужно по максимуму набрать хороших оценок в аттестат для поступления.       — Ты, наверное, смеешься, — фыркает Соня, стараясь отмахнуться от щекочущего ощущения внутри. — Я тупая, о каком хорошем аттестате ты говоришь?       Алиса выглядит еще более недовольной. Ее чуть холодная рука вдруг сжимает руку Сони, крепко и уверенно, а сама она двигается ближе.       — Что с тобой сегодня? — спрашивает она мягко, вопреки своему выражению лица.       Словно ей не похуй, как похуй всем остальным. Это вызывает диссонанс.       — Я не знаю, — почему-то признается Соня, сама не осознавая, как эти слова вылетели из ее рта. — Не знаю.       Рука сжимает ее пальцы еще сильнее, словно держит здесь. Хочется раскрыть ладонь и взять за руку нормально, переплести пальцы и… Но так нельзя. Поэтому Соня просто старается запомнить ощущение от чужих прикосновений.       — Мы можем не говорить об этом, прости, — говорит Алиса.       — Расскажи, что было у тебя сегодня, — просит Соня, поднимая взгляд на лицо напротив.       Алиса кивает и улыбается, хоть и натянуто и лишь для того, чтобы поддержать. Соня ценит это больше, чем кто-либо может представить. Но не говорит. Потому что… такое же не говорят просто знакомым?       — Хорошо, — соглашается она. — Была теория музыки в обед и сольфеджио. А вечером учила новую композицию. Мне предложили ее сыграть кое-где.       — Где? — глухо спрашивает Соня.       — В пятницу прощание, ты же знаешь?       Знает. Конечно знает. Просто старается делать вид, что этого не существует, до самой последней минуты.       — Да.       Алиса мнется, и внутри все немного сводит от плохого предчувствия. В последнее время только плохое и происходит.       — Меня попросили сыграть там, до прощания же будет какая-то речь от администрации в зале рядом, а лишь потом прощание. Я не знаю зачем, но…       Алиса замолкает. Рука соскальзывает с руки Сони, и она делает вид, что не хочет потянуться вслед за ней. Как всегда, впрочем.       — Ты ведь не против? — спрашивает Алиса осторожно и чуть напуганно словно.       — Я? — удивленно спрашивает Соня. — А я-то что?       Алиса жмет плечами.       — Мне не хотелось, чтобы это было для тебя неожиданностью. Да и… Не знаю. Мне важно, чтобы ты была не против.       Как хорошо, что в темноте не видно, как краснеют ее щеки.       — Хорошо.       — Да? — спрашивает Алиса.       Соня кивает. Думать об этом заранее не хочется совсем. Да и идти туда не хочется, но мама Насти попросила. «Никого у нее не было, кроме нас», — сказала она. Соня чуть не распалась на атомы прямо там. Но кивнула. Зачем-то. Несмотря на то, что продолжала обманывать бедную женщину.       — Заплетешь меня в пятницу для выступления? Попросили косы, а мама занята будет. Ты вроде умеешь, — спрашивает Алиса тихо.       Это что-то новое. Соня находит чужой взгляд, и они встречаются глазами. Это ощущается немного слишком… Слишком. Она точно будет думать об этом еще долго.       — Я?       — Я не умею плести косы на себе, а… Нет, забудь, это странная просьба, — смущается Алиса и отворачивается.       Соня ловит чужое запястье рукой и тянет на себя, заставляя посмотреть вновь. Откуда только смелость вот так касаться чужой кожи?       — Нет, я могу, — говорит она. — Я всегда плету себе на тренировки и соревнования.       — Если тебе не сложно…       Соня мотает головой, сердцебиение чувствуется будто даже в горле.       — Не сложно.       Алиса улыбается ей смущенной улыбкой. Вся такая… Блять, слова не находятся никогда для нее. Соня не знает, как описать ее даже у себя в голове. Она такая… Просто такая. Особенная в лучшем смысле. Словно Соня вообще хоть как-то заслужила, чтобы ей улыбались вот так. Смотрели. Слушали. Спрашивали что-то. Она прекрасно знает, почему так реагирует на Алису. Знает, но даже в голове произносить такое страшно. Потому что… ну а что ей может светить? Здесь, в таком маленьком городе России? С такой, как она? Каков вообще шанс, что может получиться?       Никакой. Ровно никакой, решает для себя Соня. Не первая и не последняя вещь, от которой необходимо отказаться. Не привыкать.       — Спасибо, — почти шепчет Алиса, и, несмотря на шум ветра и машин, Соня слышит только этот шепот. — Как была твоя тренировка?       — Хуево, — пожимает Соня плечами, словно пытаясь стряхнуть неприятное ощущение неудачи с себя. — Не могу привыкнуть к… Не могу, короче.       Алиса кивает, словно понимает. Вряд ли, но Соня ценит чужой жест.       — Вы стояли вместе на разминке, да?       — На парной работе, да, — кивает Соня, чуть поправляя чужую терминологию. — Отрабатывали удары с лапой. Ну, такая…       — Я знаю, — говорит она. — Я читала. И смотрела немного видео. Еще в октябре.       Соня усмехается.       — Читала? Про бокс?       — Ну, чтобы у тебя не спрашивать каждые пять минут что-то. Не хотела надоедать с вопросами, — говорит она смущенно.       Соня почти ловит свое выпрыгивающее из груди сердце. Но оно, кажется, все же убегает в чужие руки напротив.       — Ты серьезно?..       — Да, это глупо, я понимаю…       Но Соня перебивает ее.       — Это мило, — говорит она, чуть запинаясь, еле перебарывая свое смущение. — Это очень мило с твоей стороны, Алис.       Алиса улыбается широко, и, кажется, никакие фонари не нужны, потому что все поле освещается чужой улыбкой. По крайней мере в глазах Сони.       — Но не жди, что я смогу разобраться в твоих этих аккордах…       — Октавах, — поправляет ее Алиса, чуть смеясь.       — И сольфеджах, что бы это ни значило.       Алиса смеется громче, чуть заваливаясь вперед и утыкаясь лбом в плечо Сони. Становится страшно, что сейчас она услышит, как же сильно бьется сердце. И все поймет. Кожа под курткой в точке прикосновения горит огнем, щеки тоже, и внутри все сводит приятно.       — Я и не жду, Сонь, — говорит она в ткань ветровки, по голосу слышно, что она тоже смущена своим действием.       — Мне мозгов не хватит.       Алиса поднимает голову, и они так близко, что Соня спотыкается на вдохе. Она может рассмотреть каждую ресничку напротив.       — Ты умная, прекрати говорить чушь, — чеканит она строгим голосом, хотя в глазах все еще искорки смеха.       — Все еще не могу смириться с тем, что ты не материшься.       Алиса усмехается, отклоняясь назад. Но Соня все еще будто чувствует чужой выдох своей кожей лица.       — Ты материшься за нас двоих. Баланс во Вселенной и все дела.       — Уравновешиваем друг друга, хочешь сказать?       И в этот вопрос Соня вкладывает куда больше, чем говорит, но лишь для себя. И ей так хочется, чтобы Алиса это услышала, но это невозможно. Ведь, чтобы кто-то что-то слышал, нужно не молчать. А этой роскоши Соня позволить себе не может.       — Да, — шепчет Алиса, и голос ее мягкий и в вечернем шуме звучит как песнь сирены, которую хочется слушать все время.       Но у Сони каждый день есть лишь час. Не больше.

***

      Антон не сдерживает довольной улыбки, когда в темноте замечает знакомые фигуры на трибунах. Не ошибся. Ему немного совестно нарушать чужое мини-свидание или что там у них, но сейчас критически важно, чтобы Соня согласилась помочь им. Шансов на успех больше, когда она в хорошем расположении духа.       Их замечает Алиса, потому что сидит лицом к ним. Антон различает улыбку на ее лице, а после она машет им. Соня оборачивается и недовольно хмурит брови. Такие они вдвоем, конечно. Антон машет в ответ, переступая лужу и становясь на первую трибуну. Его бедные кроссовки за эту командировку точно помрут.       — Дешевая пародия на Элджея и принц Эрик из Русалочки снова с нами, — фыркает она, складывая руки на груди.       Арсений рядом с ним смеется, а Антон возмущенно всплескивает руками, сдерживая смех.       — Почему я Элджей?       Алиса смеется тоже, смотрит на Соню. В глазах ее, кажется, света в десять раз больше, чем было в прошлую встречу.       — А кто?       — Ну хотя бы Эминем, — продолжает играть недовольного Антон, садится на второй ярус.       На эти слова Соня фыркает и закатывает глаза. Подростки. Арсений садится следом.       — А меня все устраивает.       — Конечно! Тебя принцем назвали, еще бы тебя не устраивало.       Это выбивает улыбку и из Сони тоже, хотя она и пытается ее тут же спрятать за суровым выражением лица.       — Ты похож на Ледяного Джека из Хранителей Снов, — добавляет Алиса.       — Из вас двоих ты мне нравишься больше, — тут же говорит Антон, улыбаясь.       Соня кидает на него странный взгляд, поворачивается корпусом к Алисе сильнее.       — Ладно, шутка, — тут же поднимает Антон руки вверх.       — Все посмеялись, как слышишь, — язвит Соня.       Антон закатывает на это глаза в шутку и откидывается спиной на лавку, ложась полностью. Колени сгибает, носки его кроссовок утыкаются в бедро Арсения. Выдыхает, прикрывая глаза. На небе не видно ни одной тучки или звездочки. Кажется, что он смотрит просто в темный экран. Умиротворение здесь словить достаточно просто — Антон понимает, почему девочки постоянно ходят сюда.       — И что? — спрашивает Соня, разрезая относительную тишину вечера.       — Что? — прикидывается дураком Антон.       — Что вы хотели?       Антон знает, что долго играть в эту игру не выйдет. Но спрашивать страшно. И жалко в какой-то степени. Соне тяжело, и это видно. А тут они хотят предложить ей не просто расковырять рану, а залить туда свинец. И Антон знает, что это немного большая просьба. Даже не немного.       Они хотят попросить у нее много. Возможно, больше, чем она готова дать. Но из уважения он не может не спросить. Соня не выглядит как кто-то, кого надо жалеть и оберегать. Антон это чувство раздражающей гиперопеки знает, ощущает сам. И оно раздражает до белого каления.       Поэтому он все же выключает смешки и спрашивает серьезно.       — У нас есть просьба. Большая, честно говоря, — отвечает он Соне, открывая глаза и поворачивая голову вбок, чтобы видеть чужое лицо.       Соня смотрит пристально, словно пытается узнать вопрос заранее, увидев его в глазах Антона. Челюсть ее напрягается, брови сводятся к переносице. Она будто готовится к удару. Алиса смотрит только на нее, взгляд ее вновь становится обеспокоенным.       — Что?       Твердым голосом, без единой эмоции.       — Нам нужна помощь с Настиными социальными сетями.       От чужого имени она дергается чуть заметно, но тут же чуть приподнимает подбородок выше, набирает воздуха. Вся такая стальная. Антон знает, что это вообще не так. Потому что стальных людей не бывает. Он на себе это понял.       — В плане? — продолжает чеканить Соня.       — Ее мама попросила нас прочесть для нее все ее переписки, для того чтобы понять, что случилось, — говорит Антон осторожно. — И мы хотели попросить тебя?       — Попросить меня о чем?       — Прочесть их, — говорит вдруг Арсений, привлекая к себе внимание.       Острый взгляд Сони перемещается на него, и Антон понимает, что непроизвольно даже он задерживал дыхание.       — Вы разучились читать? — спрашивает она с издевкой.       — Мы не хотим нарушать ее приватность и копаться в том, что к делу не относится.       — Она умерла, ей уже все равно, — говорит девушка ровным тоном.       Алиса рядом с ней осторожно кладет свою руку на ее, оказывая молчаливую поддержку. Но Соня этого касания будто не замечает.       — Нам не все равно, — говорит Антон. — Ты ее подруга…       — Я не…       — Ты ее подруга, — упорно повторяет Антон, перебивая Соню. — И гораздо этичнее, если ты посмотришь и скажешь нам в случае чего. Так будет справедливо и правильно.       Соня не отвечает на это. Молчит, но взгляд не отводит. Она словно застывает, только по дыханию можно понять, что она вообще жива. Антон молчит тоже. Как и Алиса с Арсением. Момент кажется бесконечным, словно они застыли во времени. Лишь шум улицы разбавляет тишину.       Он видит в глазах напротив борьбу, Соня сейчас решает для себя важный вопрос — готова ли она помочь? Готова ли она вообще к этому морально? Антон эту девочку не знает почти, видит-то третий раз в жизни, но, даже несмотря на это, по Соне видно — она боец.       Даже если опустить тот факт, что она спортсменка. В одном взгляде столько всего, что бросает в холод, а по коже бегут мурашки.       — Хорошо, — говорит она вдруг, словно вырывая всех изо сна.       — Да? — спрашивает Арсений с удивлением в голосе.       Антон осознает, что не сомневался в положительном ответе.       — Сказала же — да. Когда?       — Завтра после семи.       Она кивает, проводит ладонью по лицу нервно, а на вторую вдруг переводит взгляд, словно осознавая, что Алиса держит ее за руку. Ее взгляд поднимается к Антону, и она отдергивает руку, словно пугается. Антон делает вид, что не заметил. Но уже, конечно, поздно. Она же не думает, что он слепой?       Рыбак рыбака… Ну, и все в этом духе.       — Я буду здесь, подойдете, и вместе пойдем тогда, — говорит она.       — Спасибо, — кивает Антон и поднимается в сидячее положение. — Могу я спросить еще кое-что?       Соня нервно дергает плечами, словно бы одновременно соглашаясь и отказываясь.       — Родители Влада упорно игнорируют нас и всю редакцию. Почему?       — Потому что их сын был куском говна, и они знают, что вы это раскопаете. Зачем им это комментировать? — говорит Соня.       — Чтобы опровергнуть хотя бы своими словами, что он не говно?       Соня на это лишь усмехается, а Алиса нервно заправляет прядку за ухо.       — Они… странные родители, — говорит она, привлекая к себе внимание. — У них есть еще дети помимо него. Насколько я знаю, он всегда был не самым любимым сыном.       Соня хмурится, словно впервые это слышит.       — Откуда ты можешь это знать?       — Слышала от парней из своего класса. Плюс все эти выходки явно не от хорошей жизни были.       — Учителя сказали нам, что он был очень примерным учеником, — говорит Арсений.       — Они просто закрывали на это глаза. Он был один мальчик-отличник на параллели. За него сильно держались.       — И, несмотря на это, он — не любимый сын? — спрашивает Антон.       Алиса жмет плечами, смотрит вновь на Соню. Они встречаются взглядами и тут же отводят их. Антон сдерживает смешок.       — Родители вам ничего не хотят говорить, потому что разочарованы им, — говорит холодно Соня. — Он вел себя как урод, так еще и убил себя, повесив клеймо на семью. Думаю, они будут делать вид, будто его никогда не было.       Алиса удивленно поднимает брови, а Антон взвешивает сказанное. Если это хотя бы отчасти правда, то отношения в семье явно были очень нездоровыми.       — Это как-то очень радикально, — отмечает Арсений.       — Ну, зато это объясняет, почему они не захотели проводить публичное прощание. Почему ничего не написали на его стене. Почему отказываются говорить с вами. Настина мама хотя бы пытается найти несуществующих виновников. А они просто исчезли.       — Несуществующих? — спрашивает Антон.       Соня усмехается, подтягивает колени к груди, садясь удобнее.       — Конечно. Нет никаких кураторов и склоняющих к самоубийству людей. Они просто не могут принять тот факт, что сами в этом виноваты отчасти. И родители, и учителя.       — Но ведь есть какие-то подозрительные вещи в этом всем, родители ведь даже начали какое-то свое расследование. Нас позвали, в конце концов.       Соня теперь смеется — раскатисто и чуть низко.       — Главное в своем расследовании им не выйти на самих себя.       Соня удивляет, и Антон себя чувствует немного восхищенным. Что странно. Такое самообладание еще нужно иметь.       — Но мы тоже нашли странности, — говорит он. — Слышали что-то про «вихоревских девушек»?       Соня мотает головой, а Алиса на пару секунд округляет глаза, словно пугается чего-то. Однако быстро берет себя в руки и тоже мотает головой. Антон отмечает это у себя в голове.       — Видела только под постами пару раз. Но это какая-то дичь, вот и все, — говорит Соня.       — Они подписаны на Настю и Влада. Страницы созданы недавно. Все это какой-то странный прикол, если это он.       — Но все еще, скорее всего, лишь тупой прикол, — парирует девушка. — Логично, что всем хочется думать, что Настя и Влад стали жертвами какого-то заговора против подростков или чего-то такого. Никому не хочется признавать то, что они просто взяли и убили себя. Сами. Уверена, что завтра ничего не найду в переписках странного.       Антон кивает и встает с трибуны, Арсений поднимается следом.       — Надеюсь на это, — говорит он. — Тогда до завтра?       Девушки просто молчаливо кивают им, провожая взглядами до самого поворота. Антон достает сигарету и прикуривает, пока они вдвоем вышагивают по улицам по направлению к гостинице.       — Видел, как напряглась Алиса? — спрашивает Арсений.       Антон кивает, выдыхая дым вверх. Видел.       — Надеюсь, ее замучает совесть уже к завтра, и она нам расскажет.       — Или будем выяснять сами.       Антон переводит взгляд на голубые глаза рядом. Арсений выглядит уставшим. Антон чувствует себя таким тоже. День был ужасно длинным. Хочется просто уснуть рядом с теплым родным Арсением и ни о чем не думать.       — Не впервой, — отвечает ему Арсений и улыбается.       Антон сдерживает желание поцеловать его до самой гостиницы. Так красиво улыбаться просто нельзя. Особенно после долгого тяжелого дня, особенно под светом фонаря, красиво падающим сверху вниз, от которого ресницы на чужом лице отбрасывают длинные тени на щеки.       Антон считает, что за его выдержку его нужно наградить медалью.