Накажи меня

Рудольф поставил на стол тарелку с разогретым шашлыком, рядом — поменьше, с нарезанным полукольцами маринованным луком. — Ешь. Так просто и обыденно, как будто ничего не произошло. Как будто не было бессонной ночи. Как будто Ник крепко спал, а не притворялся, что спит, когда Рудольф заявился домой в четыре утра. Тогда Никита лежал, затаившись, повернувшись к нему спиной, и стискивал край одеяла, надеясь, что это поможет успокоиться и не устроить допрос. Так он и пролежал почти до рассвета, а потом неожиданно для себя задремал. От аромата жареного мяса в желудке заурчало. Обида за вчерашнее не прошла, но есть хотелось больше, чем выебываться. И как бы погано не было на душе, Ник не хотел, чтобы Рудольф заметил, что он чем-то недоволен. Ведь он должен был загладить свою вину и заслужить прощение. Никита осторожно взял горячий кусок, подул и немного откусил. Мясо таяло во рту. И вскоре он уже нажевывал шашлыки, закусывая луком. — А ты не будешь? — спросил он, ненадолго оторвавшись от оставшегося на тарелке завтрака. — Я вчера поел, — ответил Рудольф, снимая с плиты турку с только что сваренным кофе. — Филз передал. Тебя побаловать. Никита, уже принявшись за следующий кусок, перестал жевать и, подняв взгляд, с трудом проглотил. Аппетит резко пропал. Он старался не думать о том, что творилось вчера в доме у Филза, но от одного упоминания о нем мысли опять вернулись, и в горле застрял нервный ком. — Ну и как отдохнули? Хорошо? — Ник изо всех сил пытался показать безразличие, но сам слышал собственный голос. Он почти дрожал. — Нормально, — ответил Рудольф и, аккуратно наполнив кружку кофе, мельком глянул на Никиту. — Будешь? — Нет, — коротко ответил тот. Ком в горле мешал говорить. Будничный тон Рудольфа убивал. После того, что он там вчера… с кем-то… а потом так вот просто… И Никита не сдержался… — Филз так обо мне заботится. С чего вдруг? — язвительно проговорил он. — А это, наверное, шлюханцы не доели? Или они следят за фигурой, чтобы задницы жиром не заплыли и не потеряли форму. — Вчера был только один, — ответил Рудольф с прежним безразличием и, присев напротив, отхлебнул из кружки. — Кто один? — переспросил Ник, раздражаясь все сильнее от такого пофигистичного отношения. — Шлюханец, — на лице и в интонации откровенный похуизм. Никита молча смотрел на него. А внутри горело и пылало. И обида, и злость, и ревность, и мерзкое ощущение, что Рудольфу вообще все равно, что он сейчас испытывает. — Сука, — процедил Ник сквозь зубы и с отвращением отодвинул тарелку в сторону. — Ещё какая, — усмехнулся Рудольф, неспеша попивая кофе и, указав взглядом на оставшееся мясо, поинтересовался: — Наелся? — Что-то аппетит пропал, — выдавил Ник. — Не собираюсь я доедать то, что не доели эти бляди. Или блядь. Если он, как ты говоришь, был там один на всех. Не нужны мне эти объедки. — И какая связь между ним и шашлыками? — поинтересовался Рудольф, вскинув бровь. — Шашлыки же не из него. Глупо отказываться от нормального мяса, особенно если оно заебись прожарено. Никиту накрыло мгновенно. Он больше не мог выносить ни этот разговор, ни то, что Рудольф над ним откровенно издевался. — Прожарено? — Ник вскочил из-за стола, чуть не опрокинув стул. — Или отжарено? Всем хоть понравилось? Он хотел куда-нибудь убежать, лучше вообще на улицу. Только чтобы не устроить погром в квартире. — Не знаю, — ответил Рудольф, допивая остатки кофе. — Я не интересовался. Никита крепко стиснул зубы, стараясь совсем не сорваться, не наговорить еще больше лишнего, и молча пошел в ванную. Может быть, душ поможет немного снять напряжение и успокоиться. * Душ не помог. Никита стоял под струями воды и сдерживал желание заорать. Он не знал, как избавиться от мыслей, которые мешали ему прийти в себя, а изнутри рвалось. Хотелось разметать по всей ванной стоявшие на полке гели, шампунь, станки, даже совсем недешевый триммер не жалко. Разбить зеркало и сорвать полотенца. Но ничего из этого он не сделал. Закрыл воду, обтерся тем полотенцем, которое только что хотел швырнуть на пол, натянул трусы и открыл дверь. И только он шагнул в коридор, замер от неожиданности. Рудольф стоял напротив, привалившись спиной к стене. Ник хотел пройти мимо, но тот резко выставил руку, перегородив путь. Ник развернулся, и снова повторилось то же самое. Теперь он оказался зажат со всех сторон. Рудольф приблизился почти вплотную, едва не касаясь влажной после душа кожи, и уставился в глаза. Взгляд режущий, пробивающий насквозь гипнотизировал, и Никита просто стоял как прикованный и так же смотрел ему в глаза. — Ревнуешь? — Рудольф улыбнулся уголками губ. — Нет, — выпалил Ник. — А если подумать? — Рудольф продолжал едва уловимо улыбаться. Взгляд сместился на губы. — Нет, — шепотом проговорил Никита, ощутив, как огненный поток пробежал по телу. Щеки вспыхнули, стало жарко. Тело переставало его слушаться, и он это чувствовал. — Значит, точно не ревнуешь? — взгляд скользнул ниже, по ключицам, по груди, по животу и остановился на обтянутом трусами стояке. — С чего это я должен тебя ревновать к каким-то… — договорить не получилось. Ник закусил губу, не в силах больше терпеть. Он кожей чувствовал прикосновения взгляда, и ощущения в паху были такими, будто Рудольф рукой поглаживает его член. Но Никита знал, что это не так. Рудольф не менял положение и не двигался. Перемещался только взгляд. Обжигающий, острый, но так возбуждающе и приятно ощупывающий стояк, что все мысли о шлюханцах разом вылетели из головы. — Ну вот и замечательно, — шепнул на ухо Рудольф и, резко отпрянув, снова глянул Нику в глаза. — А то я уже собирался начать беспокоиться. Никиту трясло, но теперь от желания, от возбуждения, от того, что хотелось попросить еще больше. Но он не смог. Эти несколько минут вывели его из равновесия. Он стоял растерянный, со стояком и мокрым пятном на трусах. И даже не сомневался, что Рудольф это заметил. — Наказание закончилось? Я заслужил прощение? — с надеждой спросил Ник, облизнув губы. — Кто тебе такое сказал? — усмехнулся Рудольф. — Но ты умница, исправляешься, — провёл тыльной стороной ладони по щеке. Ник стоял и тек. Совсем бессовестно и нескромно. Умница, исправляешься, — слова повторялись раз за разом, словно эхо в голове. В теле ощущалась слабость, и голова кружилась. Приятно, как после хорошего вина. А может, попробовать заслужить прощение по-другому? — появилась вдруг пока не совсем ясная мысль. Он снова облизнул губы и улыбнулся. * Ник пытался вести себя идеально и почти целый день не показывался на глаза и не приставал с расспросами. Только к недоеденному шашлыку он так и не притронулся и каждый раз, открывая холодильник и натыкаясь взглядом на тарелку с мясом, неприязненно кривился. Было противно вспоминать о том, откуда Рудольф его привез. К вечеру он подготовился заранее и основательно, чтобы потом не пришлось вынуждать Рудольфа ждать. Ник не знал, на что ему можно было рассчитывать и чего ожидать. Но очень хотелось, чтобы такое извинение было принято. Он сам уже изводился от желания, надеясь, что его план сработает. А когда за окном стемнело и из ванной донесся шум воды, понял, что пора. В запасе было еще около пятнадцати минут. * Рудольф подошёл к спальне. За дверью тихо играла музыка. Он толкнул дверь и впал в секундный ступор. Ник сидел на полу полностью раздетый, с перекинутым через плечо ремнем. Взгляд опущен, руки за спиной как положено. От его вида пробрало, пульс набирал обороты, в голову так нехило ударило, но сейчас дать волю своим желаниям Рудольф не мог. Это сходу похерило бы всё, что уже было сделано, и начавшееся воспитание закончилось бы безрезультатно. Он прошёл в комнату и присел на край кровати. По стенам и потолку снова плыли размытые цветные кляксы, вспыхивали и гасли лазерные звёзды. Ник сидел совсем близко, и с этого ракурса Рудольф видел его профиль — чёткие красивые черты лица, закушенные губы и слегка подрагивающие ресницы. Если бы не это наказание, он бы по-любому сорвался, как только его увидел. Раскоцанного и готового на всё. И знал же сучёныш, чем зацепить. Нельзя, — Рудольф останавливал себя, хотя, по сути, надо было бы вообще сказать, чтобы тот оделся. Хуй уже колом стоит, и скоро контролить себя станет вообще нереально. Он молча взялся за пряжку и потянул. Ремень мягко скользнул по спине. Ник вздрогнул, сильнее закусил губу и замер в ожидании, внутренне готовясь к тому, что сейчас спину резко обожжет. Боль вырвет первый стон и растечется по телу. Или ремень окажется на его запястьях, крепко держа и не позволяя освободиться, или ляжет на горло… Время шло, но ничего не происходило. Никита из любопытства уже хотел спросить, что не так. Но вовремя опомнился и промолчал. — Иди сюда, — неожиданно сказал Рудольф. Нику казалось, что от этих слов сердце выскочит из груди. Он повернул голову и поднял глаза. Рудольф малость наклонился вперёд, упираясь локтями на колени и держа в руке сложенный вдвое ремень. — Ну давай, мой маленький, — он похлопал ладонью по свободной части кровати и встал, уступив место, — Ложись. Ник послушно поднялся. Рудольф видел, как вязкая, прозрачная смазка прилипла к внутренней стороне бедра. Член стоял. С влажной головки текло. Красиво, притягательно. Нельзя, — повторил про себя Рудольф, хотя тянуло так, что пиздец. Тянуло и в паху, и к идеальному телу, и к зачётной упругой заднице, на которую он залип, когда Ник забирался на кровать. Тянуло выпороть хоть ремнём, хоть ладонью — похер чем. И желательно пожёстче, чтоб Ник потом долго ещё вспоминал, на что сам же напросился. Никита лег на спину, поднял ноги и, держа руками под коленями, развел пошире, подставив подготовленное растянутое очко. И Рудольф снова завис, стоя возле кровати и глядя на гладко выбритые яйца, на подрагивающий стояк, на манящую присунуть дырку. Ник просяще смотрел на него и едва слышно постанывал. — Я не буду себя трогать, обещаю, — полушепотом проговорил он и опустил взгляд на по-прежнему крепко зажатый в руке Рудольфа ремень. — Пока не разрешишь. Я ведь могу, даже не касаясь, ты же знаешь. Я сделаю все, что захочешь, я все умею… Рудольф разжал пальцы, выпустил один конец ремня, держа другой с тяжёлой железной пряжкой. Ник снова тихо застонал, глядя то на ремень, то в глаза Рудольфу, и ожидание становилось хуже самой изощренной пытки. — Говоришь, всё сделаешь? — Рудольф оскалился. Терпение могло скоропостижно скончаться в любой момент, и тогда все ограничители полетят к ебеням. — Все-все, — выдохнул Ник. Рудольф швырнул ремень на подлокотник кресла, стянул штаны, отправив их вслед за ремнём. Провёл ладонью по головке, обтерев проступивший предэякулят, расправил лежавшее в изножье кровати сложенное одеяло. И, укрыв им продолжавшего лежать в той же позе Никиту, лёг сам. — Спи, — сказал он, устроившись на подушке, и заложил руки за голову. — Исполни моё желание. Ник лежал под одеялом и пытался осознать, что сейчас произошло. Так он еще никогда не обламывался. Старался ведь, делал все правильно, но и это не помогло. Ошеломленность быстро прошла. Зато уже в который раз вернулись раздражение и обида. — Но почему? — он перевернулся на бок, приподнялся на локте и уставился на Рудольфа. — Потому что ты наказан, — ответил тот. — Забыл? — Это идиотское наказание, — заявил Ник, уже не пытаясь скрыть обиду. — Я ведь признал вину, пообещал, что больше не нарушу запрет, даже если придется терпеть. И вообще, ты меня уже наказал этой ночью. Разве этого мало? — Походу мало, — отозвался Рудольф, не открывая глаза. Смотреть на Ника он не хотел. От его вида срывало шифер, а член предательски палил эрекцию. — Ты основное не понял. — Что? — продолжал докапываться Никита. — Что я должен понять? — А о чём ты думал, когда сказал, что готов понести любое наказание? — поинтересовался Рудольф. — Рассчитывал, что я предоставлю тебе возможность самому его выбрать? Или надеялся, что сможешь его поменять, если не зайдёт? — Нет, — возразил Ник. — Но это уже не наказание, а какая-то ебаная пытка. — Ты реально так считаешь? — усмехнулся Рудольф. — Ты говорил, что согласен заслужить прощение любыми способами, даже через страдания и слёзы. Так в чём проблема? Кайфуй и наслаждайся своими страданиями. Ник от такого ответа хотел схватить подушку и швырнуть ее куда-нибудь, как вчера метнул ложку для обуви. Но вместо этого молча смотрел на Рудольфа, соображая, что сказать. — Или ты хотел получить за свой косяк те страдания, которых добивался, когда нарушил запрет? — Рудольф всё же открыл глаза. Взгляд моментально впился в лицо. Ник не знал, что ответить. Он не решился признаться, что эта идея пришла, когда Рудольф неожиданно зашел в комнату и смотрел на него так, будто собирался связать ему руки, уложить грудью на кровать и выпороть, а после выебать уже расслабленного и улетевшего. Ник не осмелился сказать правду. — Своими косяками ты никогда не добьёшься желаемого. Только обратной реакции, — продолжал Рудольф. — И ты только что это сделал. — Что я сделал? — вспылил Ник и, скинув одеяло, уселся на кровати. — Я хотел загладить свою вину так, как тебе нравится. Я ведь знаю, как ты от этого тащишься. — И ты тоже, — ухмыльнулся Рудольф. — Так какое же это наказание, если ты сам от него кайфуешь? Ты вообще хотя бы малость соображаешь, за что был наказан? Не за то, что передёрнул, а за свою ебанутую попытку манипулировать. — А тебе не кажется, что ты просто надо мной издеваешься? — Никита больше не мог сдерживаться, и ему уже стало пофиг на то, что не получалось скрывать гонор. — Другим почему-то это нравилось. И такие косяки, и то, что был повод за что наказать. Но не так, как ты это делаешь. — Другим? — Рудольф вскинул бровь и оскалился. — Мне похуй, что там нравилось другим, похуй на то, в каком формате у вас вся эта дичь происходила. Может, в рамках ваших беспонтовых игр это и было приемлемо. Но только в отношениях такая ебанина не канает. И если тебя всё там так устраивало, и там тебе было ахуенно, хули ты тут делаешь? Мог бы дальше продолжать играть в свои игрухи и не ебать мне мозг. Он отбросил одеяло и поднялся с кровати. — Ты куда? — запаниковал Ник, глядя, как Рудольф открыл шкаф, достал форму и, сняв с вешалки, бросил на спинку кресла. — Туда, где мозг не ебут, — ответил тот. — Опять меня одного оставляешь? Заебись, — психовал Никита. — Проще всего именно так поступить. Не объяснить нормально, не поговорить, а просто взять и съебаться. — Я уже всё объяснил. Какой смысл продолжать, если ты не понимаешь, — Рудольфу хватило минуты, чтобы полностью вковаться в чернуху. — Мне, блять, на смену вставать, а с тобой хер выспишься. — Раньше тебя это не останавливало, — съязвил Ник. — Всё бы так же и продолжалось, как раньше, если бы ты не начал борзеть, — сказал Рудольф. — Наказание закончится только тогда, когда я увижу, что ты реально осознал, чего делать нельзя и почему. Входная дверь захлопнулась. Ник ударил кулаком в стену и заорал в голос, не обращая внимания ни на позднее время, ни на то, что это и правда совсем не помогает и легче нисколько не становится. Рудольф вышел из подъезда, закурил и, отыскав среди контактов нужный номер, тапнул по иконе вызова. — Свободен? — спросил он, услышав на том конце заспанный голос собеседника. — Ты время видел? — отозвался тот, не ответив на вопрос. — Завтра на смену. Я сплю. — Ну так и мне нужно. И на смену, и поспать, — усмехнулся Рудольф. — Только в одного скучно. Через двадцать минут буду, вместе продолжим. Голос в динамике пытался что-то возразить и даже успел сообщить, что он ебанько, но тот не стал слушать и отключился. Завтра Дену за такие ночные визиты его баба по-любому выебет мозг ещё похлеще, чем Ник ебал мозги Рудольфу. Но перспектива провести ночь перед сутками в тачке не прельщала. * Ник представлял только два варианта, у кого Рудольф мог остаться до утра. Под подозрения попадал Филз и та новая «находка», о которой даже сам Ник забыл за эти два дня. Но зато сейчас вспомнил. Ни один из этих вариантов ему не нравился. Если Рудольф действительно кого-то нашел, то придется или смириться с этим, а это означало постоянно думать, что тот другой лучше, что Рудольфу с ним больше заходит, что он сам для него ничего значит, не такой, как надо, не удовлетворяет, а однажды он вообще может притащить его сюда и объявить, что теперь они будут жить все вместе. Этого Никита точно не сможет выдержать. Или не смириться и просто закончить отношения. Расстаться. Вернуться в свое всеми забытое захолустье, восстановиться на прежнюю задолбавшую работу, войти в график, от которого уже успел отвыкнуть, снова начать откладывать деньги, чтобы иногда вырываться в город, где можно было немного расслабиться и отвлечься от рутины. Опять стать тем, кем был всегда, чтобы никто ни о чем не знал и не догадывался. Опять притворяться, что все хорошо, а свое возвращение оправдывать тем, что не смог найти в другом городе нормальную работу. Светить счастливым лицом на камеру перед родителями, заверяя, что все отлично. И просто жить как раньше. Без Рудольфа. Но только сейчас так жить уже не получится. Это как почувствовать себя, пусть даже на короткое время, нужным и счастливым, рискнуть начать строить планы на будущее, а потом за одно мгновение потерять все это. Но самое страшное — навсегда лишиться возможности быть рядом с любимым человеком. Оставалось только смириться, не зная, что будет дальше. И, может быть, Рудольф в качестве наказания так и поступит. Притащит этого другого. Ник сидел на кровати, облокотившись спиной о стену и обхватив колени, и смотрел, как за окном постепенно светает. Это утро было самым унылым и мрачным. Даже скользящие по стеклу солнечные лучи казались тусклыми и холодными. Всего пару недель назад Никита и подумать не мог о том, что однажды все так резко поменяется из-за одной какой-то дебильной ошибки. Из-за его эгоистичного желания добиться своего… Из-за того, что он, даже зная о негативном отношении Рудольфа к истерикам, продолжал их устраивать. Состояние было ужасным. Голова кружилась и раскалывалась от недосыпания. Есть не хотелось. Не хотелось вообще ничего, кроме того, чтобы это хреновое наказание побыстрее закончилось. Днем Никита пробовал поспать, но ничего не получалось. Измотанный организм отказывался от отдыха, и Ник будто бы витал в каком-то не совсем реальном мире. Он несколько раз порывался позвонить Рудольфу, но так и не решился. Знал, что его звонок может оказаться не вовремя, а донимать сейчас, после того, что случилось ночью, было по-настоящему страшно. Это могло еще больше испортить отношения. Ник терпел… а вечером уснул. Так быстро, что даже сам не успел понять, как это произошло. Проснулся Никита рано, когда еще даже светать не начало. Прежнюю усталость он не ощущал, все было совсем наоборот. Он как будто заново родился, полный сил и желания свернуть горы. Даже Эверест, если бы пришлось. Сходил в душ, заправил кровать, заварил кофе. Рудольф уже скоро должен вернуться. Сдаст смену и домой. Ник включил музыку на телефоне и как ни в чем не бывало принялся готовить завтрак. На двоих. Как раньше. Нарезал хлеб ровными треугольниками, натер сыр, мелко покрошил помидор, сосиски и зелень для начинки, добавил немного майонеза, перемешал. Теперь нужно намазать каждый кусок и поставить в духовку, а потом дождаться, когда сыр расплавится… Он аккуратно распределил смесь по куску хлеба и, принявшись за второй, вдруг резко замер. Как будто неожиданно вспомнил что-то очень важное, что давно забыл. Понимание ситуации пришло так внезапно и болезненно, словно в сердце вонзили иглу. Ник бросил на тарелку недоделанный бутерброд, допил остывший кофе, опустился на стул и уставился в окно. То, что сейчас творилось в его голове, отвлекало вообще ото всего, что происходило вокруг. Он понял, почему Рудольф тогда даже не прикоснулся к нему… Зачем, если до этого он оторвался у Филза, и, наверное, с тем шлюханцем осуществил все свои желания. Вот и объяснение. И те гребаные шашлыки привез специально, чтобы сделать еще больнее, чтобы напомнить, где он был в ту ночь. И внимание не уделяет, потому что тоже не хочется. Ему теперь есть кому его уделять. Тому, другому, с кем он провел прошлую ночь. Или, может, и у Филза они были вместе… А Ник ему нужен только для таких развлечений, для того, чтобы поиздеваться. Не каждый будет терпеть такое обращение. Никита терпел. Он не видел никаких других причин, зачем он вообще нужен Рудольфу и почему тот до сих пор его не выгнал. Нашел того, кто ради него был согласен на все. Ведь он знал, как Ник к нему относится, знал, что он был для него всем. И даже сейчас остается. Знал, что Никита сам никогда от него не уйдет, потому что не сможет… И наказание специально выбрал такое, чтобы тот постоянно лажал. Наверное, чтобы потом сказать, что он так и не исправился и ничего не понял, и это послужит еще одним поводом для очередного наказания и причиной сорваться на всю ночь к тому другому. А после всего этого Рудольф точно так же будет возвращаться домой, словно ничего не случилось, словно так и должно быть… Он слышал, как открылась входная дверь. Но вместо того, чтобы пойти встречать у порога, дожидаясь поцелуя и шлепка по игриво подставленной заднице, Ник продолжал неподвижно сидеть, безразлично уставившись в окно. Рудольф даже не отреагировал на нарушение сложившейся традицию. Не позвал, не поинтересовался, дома ли Ник вообще. Хотя, где ему еще быть… Никита слышал, как он прошел на кухню, но не повернулся. — Я ничего не приготовил, — сказал Никита, а в голосе, как и в душе, только звенящая пустота. — Хотел сделать горячие бутерброды, но не стал. Желание пропало. Рудольф посмотрел на оставленный на столе уже подсохший нарезанный хлеб, месиво в тарелке и один намазанный бутер. — Желания, они такие. Бывает, что и пропадают. На этом разговор был закончен. Затем послышались шаги по коридору, щелчок поворачиваемой ручки двери в ванную и приглушенный шум воды. Рудольф проспал почти весь день. Ник за это время даже не заглядывал в спальню. Держался. Не хотелось делать себе еще больнее, глядя на любимого человека и понимая, что тому и без него всего хватает. Но истерить почему-то больше не хотелось. Не было сил. И добиться этим он ничего не сможет, только окончательно все испортит. Ник убрал со стола, помыл посуду, оделся и до вечера бесцельно бродил по городу. Купил кофе и шаурму, посидел в сквере на скамейке, сходил на площадь с фонтаном, а потом ушел на набережную и слонялся там до темноты. Думать не хотелось вообще ни о чем. Хотелось выбросить из головы все ненужные мысли, а из сердца переживания и боль. Боль от принятия решения. От выбора, который он сам еще вчера так отчетливо себе представлял. Он смирился. Смирился с тем, что будет терпеть и бессонные ночи в одиночестве, и блядские похождения Рудольфа, и существование того другого… Потому что так он хотя бы сможет быть рядом, видеть его и, может быть, надеяться, что когда-нибудь все будет как раньше. Как было, когда Рудольф только забрал его к себе, как в первый месяц. И он снова сможет почувствовать то счастье, которое сейчас сыпалось на глазах на мелкие, острые, режущие осколки. Ужинали они молча. Рудольф включил на смарте какую-то недавно вышедшую крипоту, и, слушая рассказчика, они оба, как думал Ник, этим оправдывали молчание. Но сам он только делал вид, что слушает, а на самом деле мысленно был в том будущем, с которым уже смирился. А потом случайно задел стоявшую на краю стола пустую кружку. Та упала на пол и от удара раскололась на две части. Рудольф посмотрел сначала на то, что осталось от кружки, затем медленно перевёл взгляд на Ника. — Я не специально. Сейчас уберу, — устало сказал Никита, поняв по выражению лица Рудольфа, что нужно что-то сказать. Он собрал осколки, выбросил в ведро, вернулся за стол, молча доел свой ужин. Молча помыл посуду, пока Рудольф курил у открытого окна, и так же молча ушел в комнату. Нику очень хотелось поговорить, как раньше. Рассказать, как прошел день. Рассказать о том, куда он сегодня ходил, о том, как красиво вечером на набережной, когда включаются навесные гирлянды над тротуаром вдоль аллеи, о том, что очень хотел бы погулять там вдвоем, о том, что мясо в шаурме было отвратительным и почти не жевалось, и что ни один кофе не сравнится с тем, который варит Рудольф. Но он промолчал. Рудольфу это все, наверное, теперь уже было неинтересно. Как и сам Ник. Ночью он долго не мог уснуть. Опять лежал, отвернувшись к стене, и притворялся, что спит. Рудольф сначала с кем-то переписывался. Свет от экрана смарта был заметен в темноте. А потом что-то смотрел, подключив гарнитуру. Никита не зря не надеялся, что и сегодня Рудольф снова его не обнимет, как обычно. Не было больше никаких объятий и дыхания в шею. Только ощущение, что он рядом. * Утром Никита ушел гулять. У Рудольфа был выходной, и Ник, не желая лишний раз видеть его безразличие, решил пореже находиться дома. Наверное, чтобы окончательно смириться с тем, что сейчас между ними происходит, и тем, что может произойти потом, потребуется еще немало времени. Ник готов был ждать и терпеть и делать все, чтобы это принятие поскорее пришло. К обеду небо заволокло тучами, начал накрапывать мелкий дождь и заметно похолодало. Погода осенью очень переменчива, а Ник не был готов к таким переменам, и прогулку пришлось отменить. Он вошел в прихожую, закрыл дверь, разулся, убрал в кейс наушники. Снял промокшую под дождем куртку и собирался повесить на вешалку, но замер. По спине пробежал холодный пот. Ник даже не чувствовал, что сам промок насквозь. Холодно стало не от этого. Это был другой холод. Пальцы невольно разжались, куртка упала на пол. Дверь в зал оказалась закрыта, и из-за нее доносились голоса. Рудольфа и еще один. Незнакомый. Смех. Тоже чужой. Казалось, что разобрать, о чем они говорят, Ник не мог из-за бешеного стука сердца, а уши будто заложило. Ну вот и началось. Все, как я и думал, — проговорил про себя Никита. — Привел все-таки. Так быстро…