Склад с патефонными иголками

Explosions In The Sky - Wilderness *** «Сегодня! Они вернутся сегодня!» ⁃ Да чтоб тебя! Конфорка сонно шипит, и, издевательски высунув на мгновение синий пламенный язычок, тут же гаснет снова. Это - уже четвёртая спичка. Старая стерва-плита этим утром вконец распоясалась. Ласточка тянется к полу-пустому коробку. Чиркает о торец и, задержав дыхание для пущей сосредоточенности, вновь налегает на ручку. ⁃ Ну же, родненькая, некогда мне с тобой сейчас… Нажать. Провернуть. Неспеша досчитать до пяти. Лучше - до шести с половиной. Осторожно отпустить… Есть! Пламя неверно подрагивает, облизывая закопчённые бока чайника, но не исчезает. За окном брезжит пасмурный рассвет. Облетевшая вербная ветка нетерпеливо стучится в покрытое ночной изморозью стекло: «вы-хо-ди, вы-хо-ди…». ⁃ Стрижик! - Ласточка кричит через плечо в другую комнату, - Последишь за чайником? Мне в лавку надо, пока очередей нет. ⁃ Это ещё зачем? В такую рань… Осунувшееся, всё какое-то серое лицо маячит в дверном проёме. Но глаза - о чудо, о невозможное счастье! - яркие и ясные на нём. Живые глаза. ⁃ Так ведь, Сегодня, - она делает особое ударение на последнем слове, и оно звучит значительно, словно бы с большой буквы, - ты, что - забыл? Начавший было ворчать, Григорий обрывает себя на полу-слове. ⁃ Точно. Забыл, представляешь? - рассеянная улыбка ноябрьским солнцем озаряет лицо, - Беги, конечно. И давай, я картошку, что-ли, поставлю. Есть у нас? Тимка любит… ⁃ Можешь? ⁃ Могу, - он вновь улыбается, - Ну-ну, не хмурься. Я, Оль, с тех пор, как повязки эти чёртовы сняли, всё могу! Бодрится, а голос слабый ещё… Ласточка придирчиво оглядывает мужа, протискивающегося мимо неё на узенькую кухню. На привидение похож теперь её Стриж, со своими ввалившимися щеками и истончившимися руками в пятнах не до конца заживших язв. Станислав Рубин, вечный студент-медик, вливая в него пузырёк тёмно-красной «Панацеи» и срезая повязки, говорил: шрамы останутся. Но голос уже не шелестит сухим песком, и пальцы не дрожат. Светлые глаза блестят весело, почти, как раньше. Значит - жить будет. ⁃ Ты давай, давай, - поторапливает он, пока она в прихожей шнурует высокие ботинки и накидывает на плечи шерстяной платок, - Катись скорее, а то все орехи разберут. «Орехи, точно! Обязательно надо орехов» - ключ скрипит в замке и дверь, лязгнув, выпускает её на лестничную клетку, - «Маришка нам житья не даст, если орехов не будет…» Их квартира - единственная из четырёх на этаже, оставшаяся с незаколоченной могильно, крест-накрест, дверью. Свиридовы. Аннины. Клюевы… Редкими граблями прошлась Костлявая по дому. А вот их дверь, с угрюмой табличкой «Горевы» и, в добавок, с «чёртовой дюжиной», накарябанной вкось под кнопкой звонка - поди ж ты! - проглядела. Сердце сжимается грустью и какой-то странной, непрошеной виной. Она поспешно гонит их от себя, гулко стуча низкими каблуками по лестничным пролётам. Время для скорби, время для траура - было, и прошло. Сегодня - сегодня! - время для праздника. Радостное время. Главное - успеть занять очередь до открытия лавки. Ласточка летит вдоль сонной улицы, разрезая собой промозглый рассветный туман. Подмёрзшие лужи хрустят под ногами. Октябрь только начался, а зима уже проводит разведку, посылая в Город отряды из ночных заморозков и робкого снега, таящего, пока что, налету, едва касаясь земли. Он ещё ляжет, дай только срок, на выжженные пустыри. Белым саваном укроет осиротевшие дома в Седле, Ребре и Хребтовке. По всему - зима будет долгой, и будут ещё тьма непроглядная и пронизывающий холод, и ветер затянет жалобные песни, мечась в печных трубах. Но это - потом, и это - не навсегда. Сейчас же, воздух звенит не морозом - ожиданием. В лавке на углу горит свет. Дверь ещё заперта, но на ступенях топчется уже, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, человек шесть или семь. Не много. Считай - повезло. ⁃ Ольга? Ольга Леонидовна! И вы здесь? Бельский, учитель начальных классов, - просто учитель, собственно, ведь в Городе отродясь не было ни начальной, ни средней, ни, вообще, какой-либо школы, - приветственно машет ей рукой. Где же ещё? ⁃ А я вот, видите, яблок надеюсь раздобыть… Ласточка щурится с плохо скрываемым скепсисом. Яблок-то? У нас? В октябре? ⁃ Знаю, знаю, - он смущённо улыбается, отвечая на немой вопрос, - Ну, а вдруг? Приходил же состав две недели тому... Очень уж хочется ребят порадовать. И то верно. Светает, и, вместе с тенями, удлиняется за их спинами подвижный и беспокойный человеческий "хвост". Очередь живёт разговорами, и в долетающих до Ласточки обрывках фраз слышится что-то звонкое и праздничное, словно в канун Нового Года. «Это и есть, почти что, Новый Год» Теребя машинально монетки в кармане пальто, она в пол-уха слушает старика Бельского, размечтавшегося о светящихся детских глазах при виде яблок и о новой, - настоящей, слышите? - школе, в которую Лара Равель, свет наш, вознамерилась превратить теперь свой пустующий особняк… ⁃ Даже не заикайтесь - орехов нет. - возвещает приказчик, когда Ласточка оказывается, наконец, у прилавка, - Ещё третьего дня разобрали. ⁃ Как же? - упавшим голосом произносит она, - А что есть? ⁃ Да ничего уж нет, - бормочет он, отворачиваясь и принимаясь переставлять какие-то банки на полках позади себя, - Вы где были? Народ, поди, за неделю закупаться начал. ⁃ Хоть что-нибудь? - она умоляюще смотрит в непроницаемую спину, - Может, хоть изюм? Леденцы? ⁃ Раньше надо было, барышня, рань-ше! Ну, не могла она раньше! Гриша её пластом лежал после болезни. В первые дни не то, что рукой - глазами-то с трудом пошевелить мог. Отойти от него, хоть бы и на минуту, было попросту страшно. Ласточка и не отходила. Дневала и ночевала у постели, лишь изредка отлучаясь приготовить что-нибудь на скорую руку из завалявшихся дома консервов. Гладила его жёсткие, свалявшиеся волосы, и без конца заглядывала в глаза, боясь снова увидеть в них молочно-мутную пелену. Сзади деликатно покашливают, и она обречённо отступает от прилавка. Протискиваясь к выходу, слышит страдальческое: ⁃ Да нету, не-ту, говорю же вам! Нет, и изюма тоже нет! Нет, ни горсточки! «К полудню уже охрипнешь, любезный» - думает она мстительно, глядя, как всё прибывают и прибывают люди. Все за одним и тем же, можно даже не спрашивать. Такой уж день. Куда же теперь? Она растерянно оглядывается. Можно было бы ещё пройтись, попытать счастья в соседних лавках. Но, что-то подсказывало - бесполезно. Приказчик, хоть и сволочь бессердечная, а прав. Раньше надо было. Теперь, только если к Складам тащиться, в «тёмную» лавку, через весь город. Народец там ушлый, конечно, три шкуры за дефицитный товар сдерёт... «Пойду,» - решает она, сворачивая за угол, - «не встречать же Маришку с Тимкой одной пресной картошкой.» Скорым шагом, мимо аптеки и Невода, дальше - на мост через Жилку, стараясь не глядеть лишний раз на мрачную башню опустевшего Стержня, впившуюся чёрным шпилем в низкие осенние тучи. У причала стоит одинокая лодка, но червя-перевозчика поблизости не видно. «Их вообще как-то мало стало теперь. В Степь, что ли, ушли?» А, впрочем, ерунда - черви. Никогда не любила. Когти эти их жуткие, чуть не до земли. Газами круглыми хлопают чуднО, как лягушки, по очереди: то правым, то левым. Жуть. Мычат из-под своих тряпок что-то невнятное. Басаган, да басаган… ⁃ Басаган! Эй, басаган! Да постой же… Слева откуда-то, из-за забора. Ласточка оборачивается, готовясь уже выдать гневную тираду о том, что она тебе никакая не «басаган», и вообще спешит, а «эйкать» степнячкам своим будешь… И осекается, узнав голос. С единственным врачом в Городе так не разговаривают. Тем более, так не разговаривают с тем, кому обязана жизнью своего ненаглядного Стрижа, и, что уж там - своей собственной. Весь город обязан, если так подумать. ⁃ Ниток не найдётся у тебя? Бурах, точно. Сутул и страшен, как всегда, в неизменной брезентовой куртке с подозрительными бурыми пятнами на рукавах. Глаза эти волчьи ещё… В тёмном переулке такого встретишь, так не то, что нитки - последнюю спичку отдашь, из исподнего набегу выпрыгнешь, лишь бы не тронул. Кому нездешнему рассказать, что этот вот, с лицом заплечных дел мастера, Город от чумы спас, лекарство изобрёл - не поверят, пожалуй. Насмех поднимут. Ласточка останавливается. Обычай обмена, как-никак, священен в любой день. Даже в такой особенный. ⁃ Нитки-то найдутся, - она шарит в сумке, и неожиданная мысль, вдруг, проносится в её голове. Вряд ли, конечно, но попробовать-то можно… Она извлекает на свет небольшую катушку красной хлопковой нити, но держит, пока, поближе к себе. ⁃ Только, я сегодня на бинты и мыло не меняюсь. ⁃ На что же? - светлые брови ползут к переносице. ⁃ Орехи. - Ласточка непреклонна, - Или изюм. Подумав, добавляет уже менее уверенно: ⁃ Ну, на худой конец - шарики стеклянные. Разноцветные. Хоть не лакомство, а всё равно малышне радость. Надо только следить, чтобы Тимка в рот не потащил. ⁃ М-гм… «Нет у него, конечно, ничего. Откуда? Только время тут зря теряю…» ⁃ В детство вы все впали, что-ли, не пойму, - Бурах ворчит, роясь в бездонных своих карманах, - Кого не спрошу - всем сегодня только орехи подавай. ⁃ Так ведь… - она, было, начинает объяснять, но замолкает на полу-слове. Конечно, он не знает. Ему-то какое до этого дело? Чай, его «беспризорников» не забирал никто. У такого попробуй, забери... ⁃ Вот, - на широкой ладони покоятся два грецких ореха и, сколотый с одного боку, мутноватый синий шарик, - хватит? Маришке с Тимкой? Нет, не хватит... ⁃ Послушайте, - произносит Ласточка, почти заискивающе, - а ещё нет у вас? Он ещё сильнее хмурится, хоть, казалось бы, уже некуда. ⁃ Это за катушку ниток-то? Ты здорова ли, басаган? Дай-ка, лоб проверю… ⁃ Нет, не за катушку, - тараторит она, боясь, что вот сейчас он пошлёт её ко всем степным чертям, и тогда уж точно никаких орехов и никаких радостных детских голосов, - Вам зачем нитки нужны? Если починить что, заплатку, там, поставить - давайте мне, я сделаю. Он смотрит на неё с сомнением. ⁃ А справишься? Вещь больно тонкая… ⁃ Я швея! Потомственная, - уверенно врёт Ласточка, но лишь отчасти. Каждая взрослая женщина в Городе - швея, если не хочет в рванье ходить. Пока поезда с заказанными чулками дождёшься, волей-не волей иглой овладеешь, - Давайте, давайте сюда, что у вас там! Она не глядя запихивает в сумку переданный ей кусок ткани, и требовательно протягивает руку. ⁃ Орехи. Шесть, не меньше. Послезавтра занесу вам готовую работу. ⁃Би-хара, - завёрнутые в пожелтевшую газету, «сокровища» ложатся в ладонь, - Смотри только - не испорть… Он говорит что-то ещё, но Ласточка уже не слушает, спеша обратно с прижатым к груди драгоценным свёртком. По мокрой брусчатке, мимо проснувшихся домов, огибая очереди перед каждой бакалеей. Домой! Прогнать Стрижа от плиты, прибраться, распахнуть настежь окна, чтобы сквозняк вынес из дома остатки тоски и тревоги, таящиеся по углам. Потом - сесть вдвоём на кушетку, и, отвлекая друг друга от волнения бессмысленной болтовнёй, то и дело нетерпеливо поглядывать на часы. Представлять, как, за час до заката, они выйдут из дома, чтобы присоединиться к толпе таких же возбуждённых, нервно и радостно переговаривающихся людей. Потекут весело журчащим потоком по улицам вниз, к пассажирской станции. Когда они доберутся, поезд, конечно, только-только подойдёт. Распахнёт двери всех вагонов сразу, и высыпет в серую Степь, словно те же разноцветные шарики, так любимые детьми, долгожданных дочерей и сыновей. Внуков, племянников, младших сестёр и братишек. Смеющееся, непоседливое, капризное и любимое до слёз будущее Города. Глубоким вечером, вдоволь наплакавшись, наобнимавшись и наглядевшись на родных Тимку и Маришку, одарив их, с тайной гордостью, добытыми сегодня угощениями и уложив, наконец, спать, Ласточка вытащит из сумки вещь, отданную Бурахом для починки. Разложит на рабочем столе под яркой лампой. Она и правда окажется тонкой. Запороть такую неаккуратным швом - раз плюнуть. Впрочем, она и так испорчена почти безнадёжно: винного цвета жаккард продран сбоку чем-то острым, рваные края висят неряшливой бахромой. Хотя, если вот здесь согнуть, расправить появившуюся складку… Рисунок, конечно, подогнать не удастся. Но, если носить, накинув поверх пиджак, или, скажем, плащ - будет почти незаметно. Где-то ей уже доводилось видеть такой жилет. Точно не на самом степном хирурге, не вылезающем из своего заляпанного рубища. И, пожалуй, не на ком-то из архитекторов Стаматиных - больно чистый и незатасканный, несмотря на дыру… Постой-ка! Управа. Госпиталь. Карантин, комендантский час и продовольственные карточки. Суровые меры и мягкий, вкрадчивый голос. Глубокие тени под глазами... Вроде, выглядывало что-то карминное из-под складок чёрного плаща со змеиным узором. Не то шейный платок, не то… Впрочем, столичный доктор, кажется, покинул Город сразу, как только начали ходить первые поезда. Да и с Бурахом они, поговаривают, друг друга не жаловали. Вздор это всё, конечно, да и не её дело. Расправив ткань, она возьмётся за иглу. В конце концов - мало ли на свете тонких жаккардовых жилетов... Ласточка торопливо перешагивает очередную лужу. Неяркое солнце заспанно выглядывает из-за плотных облаков, и она улыбается ему. Это совсем не странно - молча улыбаться, стоя посреди улицы. Сегодня - точно не странно. ***