Сосуд очищения

Солнце поднималось из-за горизонта, приблежая к миру смертных день. Где-то там, за спиной, за плечами, виделись старенькие крыши деревенских домиков деревушки близ горы Юйцзюньшань. Чайная лавка «Случайных встреч», пыльные улочки, одинокий домик «уродливой» для всех здесь девочки Сяо Ин, и скромный, но почитаемый здесь храм Генерала Наньяна. Всё это осталось там, позади. Впереди - неизвестность. Впереди - отнюдь ни дунхуа, и даже ни новелла. Здесь всё - реальность. Первые дни пути Диана почти не чувствовала ног. Они двигались сами, подчиняясь инерции и решению, которое она приняла - уйти, оставить это место. И дело тут не только в ране на ноге, которую Лучина наконец удосужилась обработать. Но также и в сомнении девы. Она не знала, куда, зачем, надолго ли идёт. Только одно знала: в том доме больше нечего делать. Ничего и никто, кроме боли и пустых углов, её не ждёт. Благо, в своём пути Диана была не одна. Лан Ин шёл с ней молча. И даже если бы Синьфу и не собиралась брать его с собой, парнишка сам упрямо потянулся за ней, не говоря ни слова. И когда иноземка в первый раз обернулась тогда, он уже тащил узел с их скудными пожитками, будто так и должно быть. И Диана не стала возражать. Интроверт интроверта издалека молча поймёт. Девушка даже улыбнулась внутри: «Будем идти и молчать. Бля, как два партизана прям!». Иногда они останавливались в лесу перекусить тем, что дала чайная, или просто перевести дух. Тянь-гэгэ не солгал - рисовые пирожки с овощами были действительно хороши. Сытно - 1-2 пирожка съел, и наелся на целый день. В дороге они не портились, не рассыпались. То, что Лучиной и нужно было. Вечерами эта странная парочка всё же делала привалы. Тогда Лан Ин ложился рядом, под голову подкладывая свернутую в узелок тряпицу. А Диана... Диана просто сидела, прислонившись спиной к дереву, гладя парнишку по волосам, так вяло и рассеянно. Он был рядом, и это значило, что не всё ещё пропало. Жаль, что Лучина не помнила одной детали. В ту ночь, перед сном, трава была мягкой и тёплой. Сверху сыпались звёзды. Юноша с перебинтованным лицом уснул почти сразу, свернувшись калачиком, как маленький зверёк. Диана смотрела в небо, пустое, без звёзд, пока глаза не сомкнулись сами собой. И тогда ОН снова пришёл. *Человек в белых одеяниях. Чистые, безукоризненные складки на одежде, как у куклы. Лицо словно было укутано пеленой, туманом. Он не шел, он будто плыл между деревьями, между теней, между сном и памятью. Он не смотрел ей в глаза. Просто прошёл за спиной Синьфу, чуть наклонился, шепча с противной, болезненно-приторной усмешкой: - Уже уходишь? Как жаль. А я ведь так долго тебя искал. Останься со мной ещё ненадолго, прошу!~ В тот самый момент неизвестный коснулся плеча девы. Сон рухнул. Диана проснулась в холодном поту. Дышала резко, будто только что бежала. Тени вокруг были размыты. Её пальцы дрожали. - Лан Ин? - прошептала она и посмотрела вбок. Меньше всего Лучиной сейчас хотелось остаться одной. Рядом была трава. Мятая, зелёная, ещё тёплая. Но пустая. - Лан Ин! - уже громче, срываясь позвала Лучина. Она вскочила на ноги. Стук сердца заглушал звуки ночи. Всё было слишком тихо. Неправильно. Только луна сочилась сквозь листву, бросая пятна света. Диана металась по поляне, звала. Сначала шёпотом, потом громче, потом почти крича на всех языках, какие только знала. На русском, на китайском, на ломанном инглише, бессвязными словами. Ничего. Никаких результатов. Парнишки в бинтах не было. Он исчез. Как сон. Как её мэймэй. Диана рухнула на колени, вцепившись пальцами в землю, вырывая травинки. В этот раз, когда начала всхлипывать, слёзы были горячими. И какими-то другими. Не только от горя. А от страха. После смерти Сяо Ин, Диане казалось, что против них с Лан Ином ополчился весь мир новеллы. Особенно те самые кровожадные, пищащие женщины, из-за которых и без того покрытая волдырями кожа девы краснела, горела и чесалась. Да, речь о комарах... Но этот сон заставил Синьфу вспомнить. Еще там, в лесах Юйцзюньшань, она не придала этому значения. Да и не было времени. Тогда было так важно догнать Ин. Теперь же это не имеет никакого смысла. За исключением того, что сама Лучина не знала, кто этот человек. А он как будто знал её. Он знал, кто она. «Искал». И нашёл. А теперь пропал Лан Ин. И ночь снова дышала на иноземку из темноты, как зверь, наблюдающий из чащи.

***

Первый месяц лета был в самом разгаре. Дни становились жарче, и лишь ночь спасала своей приятной прохладой, как и пение цикад в траве. Диана всё это время шла. Просто шла. Шаг за шагом, день за днём, не зная, где начинается утро и где кончается вечер. Иногда она останавливалась прислониться к дереву, перевести дух, вытереть жирный от пота лоб. Не потому, что устала. Усталость была внутри в груди, где когда-то было что-то живое. Теперь же, после смерти юной Ин, там как будто бы стало пусто. Лучина шла полями, тропами, по окраинам деревушек и вдоль ручьёв. Не разговаривала, ни с кем не смотрелась глазами. Одиночество её не слишком тяготило. Когда с детства растёшь без друзей, когда твоими друзьями были лишь альбомы для рисования, цветные карандаши и игрушки - ты вполне способен пережить несколько дней в безмолвии и одиночестве. Ела Диана только тогда, когда вспоминало тело - когда живот издавал урчание, а желудок начинал поедать сам себя. Но вкус еды был плоским. Мягкий хлеб или рисовые закуски крошились во рту, будто высохший песок. И это было не самое страшное. Жара, потеря ещё одного близкого человечка, депрессия которая развивалась за секунды... Это всё ерунда. Всё дело было в недуге Лучиной. Её кожа снова начала зудеть. Особенно плечи и спина. В голове и на бровях снова появились коросты, которые из сухих за трое суток переросли в жуткие, кровяные, толстые. Водяные волдыри появились не только на спине и плечах, но и перебрались на пальцы и внутренние стороны ладоней. Иноземка правда старалась не чесать их, но ночью всё равно сдирала, в бреду и полусне. Сильнее, жёстче, грубее, чем раньше. Гнойные корки, красные следы, боль от собственного прикосновения, пахнущая металлом прозрачная жидкость из волдырей. Как будто тело тоже чувствовало: лучше уже не будет. Мигрень нападала часто. Особенно под утро. Сон был тревожным, рваным, будто кто-то зовёт издалека, а дева не может ответить. Иногда Диана просыпалась со слезами на щеках, не понимая, от чего именно. Так, в полном одиночестве, в тишине, она дошла до реки. Невысокий бережочек, прозрачная вода, ивняк. Синьфу опустилась на корточки, приподняв тёмную юбку и подставила руки под прохладный поток, просто чтобы почувствовать хоть что-то. Хоть холод, хоть боль - глубоко наплевать. После смуглые ладони сложились вместе, набрали воды. Диана умыла прохладной водой лицо, прилизала грязные, жирные волосы и сделала пару глотков в воды с болотным привкусом. И вдруг - касание. Резкое, прохладное, быстрое. Что-то скользкое, гладкое и живое пронеслось вдоль её ладони, словно лезвие сабли. Диана вздрогнула и хотела была с матами отскочить от пруда, пока не увидела в воде виновника. Им оказалась рыбка. Маленькая, с золотистой чешуёй и чёрным пятнышком на боку. Она чуть задержалась у пальцев, дёрнула хвостиком, подобно шелковому шлейфу и исчезла в глубине речушки. Рыбка... В детстве, в том далёком, выцветшем мире, в Казани, где её звали Дианой Лучиной, девочка любила рисовать. Особенно рыбок. На асфальте двора детского сада, на школьных полях, на обложках, на листах из старых блокнотов. Снова и снова. Эти рыбки - они были для неё как живые. Такие яркие, такие неуловимые. И Наташу не сильно волновало, что дочь рисовала лишь рыбок. Каждый такой рисунок складывается если не в специально купленный альбом для фотографий, то в рамку на полку или стену - так точно. Диана обняла себя за плечи влажными руками. Тихо, не зная зачем. Что-то защемило в груди. Ни боль, ни печаль. Даже не воспоминание. Скорее крохотный отголосок того, что Лучина когда-то называла собой, в том, родном мире. Она вытерла руки об юбку, и только потом посмотрела на них. Свежие волдыри, которые дева выдавила как прыщики ещё утром, кожа красная, зудит. Но сейчас не так сильно. Кто бы мог подумать, что крохотное взаимодействие с хрупким созданием так поможет?! Облегчит боль. Эта рыбка наверное и подумать не сможет, как дала глоток воздуха иноземке. - Рыбка... - прошептала Диана по-русски, заметив, что родной язык стал даваться ей с акцентом, - Я... Спасибо. Пхах, овца! Спятила. Уже и с рыбами начала пиздеть. Ахуенно. После этого Лучина просто встала на ноги, полнялась. И пошла дальше. Немного иначе, чем прежде.

***

Лан Ин убежал. Диана сначала не верила. Потом не понимала - почему так? Он ведь ничего не сказал. Не плакал, не злился. Просто исчез, как мэймэй. Как будто быть рядом с Синьфу - опасно. Недаром же этот демон с перебинтованным лицом поначалу её сторонился? Может, как начала подозревать Лучина, от неё так и веет проклятием из-за того, что она из другого мира? Не узнать. Никак. Диана звала Лан Ина весь день тогда, когда он исчез. Все последние дни искала следы, расспрашивала путников - всё без толку. В ответ лишь пожимали плечами, не всегда понимая, что от них хотят. Один старик сказал, что видел мальчишку с перевязанным лицом, бегущего вдоль реки, но... Таких много. Кто знает, что это - тот самый? Жаркие дни начались быстро. Небо над головой не щадило. Солнце било в макушку с такой силой, будто хотело выжечь из неё остатки воли. Воздух стоял, не шелохнувшись. Пыльные дороги плавились под босыми пятками. Деревьев на пути всё меньше - даже крохотной тени. Только камни, пыль и пыль. Иногда треснувший мост, иногда брошенная повозка. Ночами становилось хуже. Холод скребся под одеяние, вонзался в спину, а комары с жужжанием срывались с кустов. Кровь, по-видимому, им нравилась. Особенно иноземки. Лицо опухло от укусов, пальцы чесались до ссадин. Но Диана не могла остановиться. Шла. Молчала. Падала и вставала снова. Диана почти не чувствовала боли от волдырей или укусов комаров. Она просто шла. Казалось, что ещё немного и она забудет, как это - быть живой, чувствовать, выражать эмоции. Со стороны сейчас смуглая иноземка, одетая в серо-коричневые одеяния, с её каменным выражением лица походила на волшебную куклу. Никого рядом. Разве что небо всё ещё смотрело сверху: безразличное, синее, как глаза кого-то, кто давно перестал что-либо чувствовать. И в этом небе, кажется, иногда мелькало белое пятно. Как человек в белом. Или просто мираж. Но каждый раз, когда Лучина моргала, он исчезал. Просто разыгралось воображение. Слишком много впечатлений за последние несколько дней. И этот сон с человеком в белом. Диана даже в бреду не узнавала в нём никого ни из этого мира, ни из своего. Словно призрак, и голос его тогда звучал словно эхом в голове. Тряхнув головой до потемнения в глазах, Диана постаралась не думать об этом. Правда. Не сейчас.

***

Синьфу была в пути почти неделю. Юная дева этого не замечала, да и дни уже не чувствовались. Один сливался в другой, как мазки в размытой акварели. Она шла. Иногда ела остатки рисовых булочек, иногда пила, чаще из рек и мутных колодцев. Иногда смотрела в небо и терялась, не понимая: всё ещё день? Уже вечер? Но утром седьмого дня Лучиной стало по-настоящему плохо. Сначала, ватные ноги. Будто тело вдруг вспомнило, что в нём нет сил. Затем, пришло головокружение. Если не кружится голова, так возникает ощущение, что всё исчезает, будто уходит почва из-под ног. Иноземка упала на обочину тропы, прислонившись к стволу дерева. Пальцы дрожали. Внезапно так захотелось сладкого. Настолько, что Лучина невольно облизала пересохшие губы и всхлипнула. Она могла бы сейчас отдать всё за стакан баббл-ти со вкусом молока, или даже кусочек белого шоколада. Ей вдруг так остро, так физически захотелось вернуться в мир, где всё это было. Но там она была одна. А здесь осталась совсем одна. Словно в насмешку, в животе всё сжалось. Боль пришла, как старый враг, тихо, без предупреждения. Острым, знакомым лезвием, вонзаясь в плоть, не жалея. Диана зажмурилась. «Эти дни... Опять.» Диана узнала поздно, слишком поздно - без тёплой воды, без укрытия, без сухой сменной ткани. Всё в дороге, всё на ногах. Она чуть не выругалась, но вместо этого зарылась лбом в колени. - Заебись...! Только этого мне для полного счастья не хватало, - прошептала Лучина, начиная жадно глотать ртом воздух. Когда-то в России, в Казани, Наташа никуда не пускала дочку в первые два дня этого ада: - Сиди дома, Дианчик, мама всё сделает. Тебе нельзя, в такую то жару! Упадёшь ведь в обморок! Диана тогда злилась, ворчала. Гордость душила, не хотелось быть слабой ещё больше. Но один раз всё-таки сбежала она на улицу, и очнулась уже на полу кухни, с рассечённым подбородком. Подростком, начиная лет с 13, было не легче. Обмороки, тошнота, рвота, обильная кровопотеря, бледность как у трупа. Потом, с годами, стало проще. Осталась только слабость, дикая усталость и кровопотеря, от которой, казалось, будто из тела уходит и жизнь. И сейчас было точно так же. Только вокруг не было ни мамы, ни Сяо Ин, которые помогали. Не было дивана, тёплого пледа, никаких «но-шпы» или «кеторола», никаких шоколадных конфет. Только пыль, убийственная жара, и сама Диана, свернувшаяся под деревом, как пустая скорлупа. Этой ночью было тихо. Только стрекотали цикады и где-то вдалеке кричала ночная птица. Синьфу прижала ладонь к животу, откинулась на спину и закрыла глаза, сжимая под тонкими потрескавшимися губами зубы. Хотелось исчезнуть, раствориться в этой ночи, стать ветром или дымом, сдохнуть, только бы не мучиться так. Чтобы никто не знал, что здесь кто-то когда-то сидел, страдал, дышал. И тогда, на краю сознания, Диане вдруг послышалось. Этот голос, что заставил прослезиться: - Колокольчичек мой, ну, не упрямься. Это уже второй день, потерпи чуть-чуть. Завтра станет легче. Я обещаю. И погода будет прохладной, как ты любишь. Сходим погулять, покормим в парке уточек. Вот так, положим прохладное на пузико. Сейчас схожу за Фроськой и принесу тебе воды. Дианчик, обязательно пей побольше сегодня! Диана не знала, приснилось ли это ей. Может, это была просто память. Или бред в приступах боли. Но на глазах наконец выступили слёзы и дева позволила им течь. Так и проспала Синьфу всю ночь. Скорчившись у подножия дерева, прижав колени к животу, укрывшись лишь своей накидкой с ветвями сливы и тенью от листвы. Никакие сны к ней не пришли, ни добрые, ни злые. Только темнота, тяжёлая, как свинец. Утром солнце жарило уже с самого рассвета. Веки открывались с трудом, в голове стучало, тело болело так, будто её избили палками, а язык прилипал к небу и проглоченная уже который раз слюна не спасала. Синьфу еле-еле поднялась, бредя к ручью, что журчал где-то рядом. Нащупала дорогу почти на ощупь, упала на колени у воды. Умыться? Нет, не умыться - выстирать тряпку. Единственную, что была в сумке и которую дева могла использовать в качестве средств гигиены. Остальные, которые были предназначены для другого, пропитались и высохли в хрупких, тёмных лепестках на её одежде. Лучина отстирала ткань дрожащими руками, вяло выжимала её, потом повесила на камень сушиться. «Менялась» прямо у воды - вокруг всё равно никого не было. Никто не посмотрит. И даже если бы был кто - разве есть стыд, когда есть только боль? Тошнота не отступала. Слабость подступала, как волна, с каждым часом сильнее. В животе урчало от голода. Еды не осталось, даже рисовых булочек Тянь-гэгэ. Только пустая фляга, которую Диана не наполняла со вчерашнего дня: всё ручьи, да стоячие лужи попадались. С чистотой, Синьфу брела дальше. Ступни были уже деревянные от долгой ходьбы. Всё казалось вязким, сонным, нереальным. Воздух дрожал от жары. Комары снова оживились и пили её медленно, по капле. Но лучше так, чем лечь и не двигаться. - Ха-ах, так тупо, - мелькнула мысль в голове Лучиной, - Умереть вот так. На тропе. В крови и грязи. И подвела ведь... Я подвела её. Сяо Ин, мою маленькую мэймэй. А ты же хотела, чтобы я жила. Жила по-настоящему, радовалась. Но не выходит у меня, понимаешь?! Хоть убей, не выходит! Сначала, мама, потом ты-! Губы пересохли. Диана пыталась идти, хотя бы немного, по чуть-чуть. Один шаг, потом другой. Но даже мышцы ног больше не слушались. Всё внутри будто сжималось, ломалось. Как если бы прочный каркас куклы, сделанный рукой мастера, начал давать трещину. Снова жжение между ног, режущая боль, будто ножами. Иноземку шатнуло. Всё закружилось. И вдруг — перед глазами выросли очертания. Забор. Деревянный. Дом? Постоялый двор? Заброшенное селение? Глаза цвета ореха не фокусировались. В голове гудело. Синьфу сделала ещё один шаг, и мир резко провалился в черноту. Тело, не выдержав нагрузки в жаркий день, опрокинулось вперёд. Девушка ударилась плечом, потом щекой о землю. Пыль попала в рот. Но иноземка уже не чувствовала вкуса. Жар. Жар в животе, в голове, по коже, как будто её медленно варили живьём. Небо мерцало, словно зеркало, и лучи солнца били прямо в лицо. Так... глупо. Перед тем как сознание окончательно оборвалось, Диане показалось, что кто-то склонился над ней. Маленькая, худая фигурка. Паренёк с тёмными волосами, мешковатой одежде и белым «полосатым» лицом, напоминающий Лан Ина. Но вот только голос в голове дрелью пробил дыру: - Ну вот ты и сломалась. А я ведь говорил: ты слишком мягкая, чтобы жить. Но слишком упрямая, чтобы умереть. - 這是什麼啊？陈波波！ 陈波波，过来！

***

Сначала было тепло. То было простое тепло. Оно окутывало, как плед, как лапша в курином бульоне, как нежное солнце через бумажную перегородку. Потом запах. Чай. Горький, терпкий, с лёгкой ноткой древесной коры и... чего-то поджаренного? Диана чуть пошевелилась, недовольно промычала, и её тут же затошнило от смешанных запахов. В животе скрутило, и рука, сама по себе, вцепилась в грубую ткань под собой. Матрац. Старый. Соломенный. - О, шевелится, шевелится. Чей-то голос. Хрипловатый, женский, слова из-за быстрого произношения было очень сложно перевести на русский, особливо в таком положении, как у Лучиной. - А я уж думала, к закату простынку натягивать. Сквозь тяжесть век, Синьфу увидела размытое лицо. Мягкое, округлое, в морщинах, но не от злобы, а от долгих лет. Черные волосы с порядком заметной сединой собраны в узел, в тугой пучок, а пальцы с толстыми суставами держат чашку перед лицом девушки. - Пей. Горько, зато от температуры спасает. Синьфу попыталась сесть, не смогла. Тело не слушалось. Лишь дёрнулась слабым, жалким движением. Женщина, наверное, вздохнула, села рядом, подложила под спину свернувшийся мат. Повторила, чуть медленнее: - Пей. Помогу. Бледные, почти синюшные от потери крови, тонкие истерзанные губы коснулись края чаши. Отвар был действительно горьким, как полынь, а пах как потные нестиранные носки. С первой капли хотелось плюнуть, но Синьфу всё же сделала несколько глотков, стараясь не думать о запахе и вкусе. Горло разогрелось, внутри стало теплее, но тело всё ещё било холодом. Женщина, увидев, что на щеках девы выступил румянец, удовлетворённо кивнула: - Вот так, девочка. Не бойся. Ты у меня теперь пока. Птичкой свалилась у ворот, вся в пыли да крови. Подняла я тебя, оттащила. Сил-то уже не было почти, но разве можно было бросить? Уж не вор ли тебя потрепал, а может демон лесной какой? Синьфу моргала. Каждое слово было как в тумане, из-за специфического языка многие детали терялись, но общий смысл она всё таки поняла. Сейчас седоволосая женщина с морщинами не говорила слишком быстро. Она будто инстинктивно почувствовала - перед ней не местная, плохо понимает на их языке. - Я... нет... вор, - пробормотала Диана еле шевеля ящыком, и впервые за долгое время сама удивилась, как хрипло звучит её голос. - Да уж вижу, - усмехаясь отозвалась старушка, - Говоришь-то с трудом. Но ничего. Всё у нас тут неспешно. Отдохнёшь, отойдёшь... А там и видно будет. Пожилая женщина аккуратно укрыла её тряпичным одеялом, погладила по волосам, не осуждающе, не чуждо, а как будто всегда знала, что эта девочка придёт. - Тц, пахнешь бедой. Но я таких не боюсь. Стара уже для сказок.