Геморакс

      Мальчик, свернувшись калачиком, точно маленький воробышек, искал утешения у бабушки, прячась в складках её старенького платка, пахнущего лавандой. Он уставился на камин, где тлеющие угольки мерцали среди пепла, подобно загадочным огонькам. Трещинки на кирпичной кладке складывались в запутанные лабиринты, полные секретов и шёпота. Казалось, в этих извилистых линиях застыли обрывки чужих разговоров. Бабушкины руки, испещрённые морщинками, как кора старого дуба, нежно перебирали непослушные волосы. Её прикосновения были наполнены теплом и умиротворением.       — Ба, а почему мама водит меня к психологу? — спросил мальчик, глядя на огонь, но краем глаза следя за её реакцией.       Движение остановилось. Лишь на мгновение, но он это заметил.       — Солнышко моё, — голос дрогнул, в нём послышалась усталость и печаль. — Это для твоего же блага. Иногда, когда внутри нас что-то ломается, нам нужен доктор для души, который поможет это починить.       Мальчик крепче сжал её руку, пытаясь передать всю свою тревогу и страх. В камине хрустнул уголёк, и в комнате стало ещё темнее.       — Я не хочу к психологу, ба. Они… они пытаются залезть мне в голову, — прошептал он.       Бабушка глубоко вздохнула, собирая воедино разрозненные осколки своих мыслей.       — Понимаешь, милый, душа каждого из нас словно цветок, а психолог — это садовник, который ухаживает за растениями и помогает им цвести, — сказала она, проводя рукой по щеке.       — Но я не растение! — воскликнул мальчик. — Я человек!       Бабушка прижала его к себе, укрывая от невидимой опасности.       — Конечно ты человек, самый замечательный человек на свете. И именно поэтому твои родители хотят, чтобы ты был счастлив, — прошептала она, целуя в макушку.       Она выдохнула, почти неслышно, но мальчик увидел, как дрожат её губы.       — Господи, помоги ему, — прошептала бабушка, глядя в темноту камина, будто пытаясь найти там ответ на мучивший вопрос. — Спаси и сохрани…       

***

             Грубый рывок за плечо выдернул его из глухого, пульсирующего мрака, где реальность тонула камнем. Правый глаз — заплывшая щель, склеенная сукровицей и пылью. Левый — мутное окно, сквозь которое мир плыл акварелью, размытой грязным дождём. Во рту стоял привкус железа и горечи. Голова раскалывалась: казалось, череп вот-вот треснет по швам от ударов невидимой кувалды.       — Эй, труп, подъём, — наждачный прокуренный голос зазвучал прямо перед ним.       Мир перед Нэйтаном расплывался мутной, кровавой пеленой. Неясные очертания дрожали, тонули в этом багровом мареве — то ли странный свет зари окрашивал всё вокруг, то ли это кровь застилала глаза. Все цвета слились в единый грязновато-красный тон. Ледяная влага полилась на лицо. Как только она добралась до правого глаза, всё тело содрогнулось от боли, словно в рану вонзили раскалённый осколок. Нэйтан судорожно дёрнулся, глухо вскрикнув, но хватка на его плечах не ослабла, безжалостно пригвождая к земле. Холодная струя продолжала литься, смывая кровавую корку с век и ресниц.       На секунду мир показался дурным сном.       — Вы… ангел? — сухой шелест слов на грани слышимости. Удивление собственной слабости кольнуло острее боли.       Короткий, злой смешок сорвался с её губ. Окурок полетел под ноги и был вдавлен в грязь носом грубого ботинка.       — Будут ещё предположения? А тебя знатно отделали.       Попытка улыбнуться закончилась хрустом в челюсти. Острая вспышка боли — и мрак снова готов был поглотить его, если бы не голос, ставший чуть ближе.       — Живой? — Она присела на корточки, опёршись на биту, что до этого была у неё на плече. Ни капли жалости — лишь поверхностный осмотр.       — Вроде… — с разбитых губ сорвалась ложь.       — Ну-ну. Ещё пара минут в отключке, и вместо биты пригодилась бы лопата, — фыркнув, резким движением отбросила прядь волос с лица.       — А вы?.. — язык ворочался с трудом, словно чужой.       — Полина. А ты, я так понимаю, наш местный герой? Решил, что мордой останавливать кулаки намного эффективнее?       — Нэйтан, — буркнул он, утыкаясь взглядом в грязный асфальт. Стыд обжёг щёки.       — Значит, так, Нэйтан, — протянула руку Полина, — поднимай свой зад. Здесь не лучшее место для отдыха.       Замешательство сковало на миг. Было так странно принимать помощь от этой незнакомки, но тело отказывалось подчиняться. Еë хватка была словно стальной. Резкий рывок поставил юношу на ноги, мир качнулся, тьма вновь старалась поглотить его сознание.       — Сильная… — вырвалось, пока Нэйтан пытался найти равновесие. Чистое изумление — не комплимент.       Взгляд парня скользнул по человеку перед ним. Чёрная майка, потёртые джинсы, металлическая цепочка на шее. Ничего лишнего. Словно натянутая струна, готовая сорваться в любой миг.       — Хватит пялиться, — бросила девушка. — В больничку подвезти, или сам справишься?       — Нет! Нет, не надо! — почти вскрикнул юноша, рефлекторно хватаясь за её руку.       — На себя посмотри! Чего испугался-то?       — Я… — Юноша отвёл взгляд, щёки вспыхнули стыдом, скрытым под слоем грязи и запёкшейся крови.       — Пойдём, хоть отмою.       Молчаливый кивок был единственным ответом. Спорить не было сил. Хромая и качаясь, Нэйтан поплёлся за ней — за единственным маяком в окружающем его тумане.       Квартира была пропитана запахом пыльных книг, холодного кофе и густого, въевшегося одиночества. Всё помещение так и кричало о характере своего жильца: неприбранная постель, чашки на столешнице, одежда, брошенная на стул, и сквозняк, шевелящий тонкую занавеску. Нэйтан с трудом доковылял и рухнул на старый диван. Пружины жалобно и протестующе скрипнули под ним, словно даже они презирали его слабость. Парень зажмурился в попытке унять дрожь.       Полина исчезла где-то в глубине квартиры. Пальцы нащупали телефон. Экран вспыхнул ядовитым светом. Сообщения от Луи Баттона.       «Я обошёл все морги. Ты везде фигурируешь».       «Можешь дуться, но твой любимый десерт я уже доедаю».       «Позвони мне, Пончик».       Пончик.       Клеймо, выжженное на коже. Луи бросал его легко, смеясь. Как ему казалось — по-дружески. Но Нэйтан воспринимал его иначе: тяжёлым, липким напоминанием о… обо всём, что вызывало ненависть к себе. Толстый. Неуклюжий. Жалкий. Пончик. Приговор, произнесённый с улыбкой. «Это просто шутка. Дружеская подколка. Ничего больше…» — ложь, которую он твердил себе снова и снова.       — Чего застыл? — Полина вернулась. В руках лежала аптечка и пакет со звенящим внутри льдом.       — Да так… — Экран торопливо погас. На лицо натянулось подобие улыбки — кривой и жалкой.       — Ровно сядь. Будем спасать твою геройскую морду. — Аптечка со стуком упала на пыльный журнальный столик.       Нэйтан покорно сел ровнее. Скрип дивана эхом отозвался в ноющей груди. В руках Полины появился шприц. Игла хищно блеснула в тусклом свете.       — Что это? — голос охрип.       — Анальгетик. Расслабь булки.       Возражение застряло в горле, а попытка дёрнуться не удалась. Согласия никто не ждал. Резкий захват за подбородок, холодный укол в шею. Игла вошла легко, почти безболезненно, и по венам тут же разлился ледяной яд.       — Эй… — слова превратились в невнятный хрип. Сердце споткнулось, ударило раз, другой — тяжело, натужно — и замедлило ход, будто вязло в густом, холодном сиропе. Комната поплыла, стены покачнулись, теряя очертания. Лицо Полины над ним начало расплываться неясным пятном, как на старой фотографии, намокшей под дождём. Но глаза… глаза смотрели пристально. Зелёный изумруд в них растаял, сменившись чем-то тёмным, вязким, затягивающим. Голос стал другим — низким, обволакивающим, как тёплый мёд.       — Тише, тише… — неожиданно нежно дотронулась она до его щеки. Ласково, словно поглаживание несчастного хозяина перед усыплением своего любимца. — Мы же не хотим боли, правда? Зачем тебе это?       Звуки мира тонули. Пространство сжалось до шёпота, проникающего прямо в мозг.       — Хороший мальчик… послушный… — шёпот обволакивал, дыхание на коже было тёплым. — А теперь иди. И убей его.       Сознание утекало, но отчаянная попытка удержать его ещё теплилась. Однако мир уже вытекал сквозь пальцы мутной, грязной водой.       Последний обрывок мысли, вспыхнувшей бессильной, острой тоской, прежде чем тьма окончательно поглотила его: «Луи… Если бы Луи был здесь… он бы понял. Он бы спас…»       

***

             Мрак. Удушье. Теснота.       Луи, конечно, оценил бы символизм момента, но, чёрт возьми, возлежание в гробу оказалось далеко не столь романтичным, как он себе воображал. Прочистив горло, он с усилием вдохнул спёртый воздух, пропитанный смрадом сырой древесины и… ладана?       — О, превосходно, похоже, меня уже и отпеть успели, — пробормотал он, ощущая, как доски неумолимо сдавливают грудную клетку. — Какая трогательная забота.       Сквозь крышку гроба доносились приглушённые голоса, монотонно декламирующие знакомые строки из Библии. Луи бы даже воздал им должное аплодисментами, если бы мог двигаться свободнее.       — Господи, да сколько можно? — устало выдохнул он, прикрывая веки.       «Постойте».       Он резко распахнул глаза. Что-то было не так. Луи нахмурился, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. В груди царила непривычная лёгкость — сердце словно и не помышляло о том, чтобы бешено колотиться в панике. Дыхание было ровным, без привычного напряжения. А мышцы…       Он осторожно сжал пальцы, прислушиваясь к ощущениям. Нет, это не его руки. Пальцы были длиннее, суставы двигались как-то иначе.       В горле пересохло.       — Ладно, — хрипло произнёс он. — Я, конечно, не эксперт, но мне кажется, после смерти тело не должно претерпевать подобных метаморфоз.       За стенками гроба продолжалось заупокойное песнопение.       Луи моргнул.       — Я не умер?