Геморакс

      Луи предпринял несколько энергичных попыток открыть гроб изнутри. Если бы старания измерялись в ваттах, он бы уже обеспечил электричеством небольшой городок. Увы, крышка не поддавалась. Едва он собрался возопить о своём вполне ещё живом статусе и нецелесообразности преждевременного погребения, крышка гроба с отвратительным скрежетом поддалась. Медленно, словно восставший из преисподней, Луи начал подниматься, лениво озираясь. Взгляд зацепился за фигуру мужчины, который, держа в руке внушительный ствол, буравил его лицо нечитаемым взглядом.       — Ты один из этих? — процедил незнакомец, заставляя Луи сфокусироваться на нём. Луи, честно говоря, пребывал в состоянии лёгкого когнитивного диссонанса и решительно не понимал, о ком, собственно, идёт речь.       — Отвечай, блядь! — рявкнул мужчина, явно не склонный к философским диспутам.       — Позвольте полюбопытствовать, кого именно вы столь экспрессивно именуете «одним из них»? — с изрядной долей сарказма отчеканил Луи, стряхивая с себя остатки погребальной пыли.       — Завали ебало, говноед! — перебил мужчина, тыча стволом ближе. — Ты, блядь, заражён или нет? — переспросил незнакомец. Его голос сочился неприкрытой враждебностью.       — Нет, меня всего лишь гостеприимно заперли те… — прищурился Луи, разглядывая живописную картину из бездыханных тел священников, — кого вы столь опрометчиво отправили на встречу с Богом.       — Что? Заперли? — в голосе незнакомца промелькнуло искреннее недоумение.       — Ах, пустяки, всего лишь помог одной юной леди совершить побег из этого богоугодного заведения. Они сочли это, знаете ли, некоторым нарушением корпоративной этики, — усмехнулся Луи, рассеянно протирая лицо ладонью, вероятно, в попытке избавиться от ощущения недавнего пребывания в тесном ящике.       — Где… эта девочка сейчас? — внезапно голос мужчины дрогнул, а руки, державшие пистолет, заметно затряслись.       — Я благоразумно спрятал её в месте, столь же укромном, сколь и неожиданном. А вы… с каким, собственно, умыслом проявляете столь живой интерес к её местонахождению? — поинтересовался Луи, неспешно поднимаясь на ноги и параллельно проводя беглый, но весьма внимательный осмотр своего визави.       Перед ним стоял мужчина с выразительными скулами, взъерошенными волосами карамельного оттенка и пронзительными ореховыми глазами, облачённый в рясу. Атлетическое телосложение и внушительный рост испанца — Луи безошибочно определил его происхождение по едва уловимому акценту, — не могли остаться незамеченными. Собеседник не являлся священнослужителем.       — Я не обязан перед тобой отчитываться, ублюдок. Заметил, у кого в руках пистолет? Если сию секунду не скажешь, где она, можешь прощаться со своими мозгами, — без обиняков заявил испанец, явно не привыкший к долгим переговорам.       — Что ж, позволю себе заметить, что и я могу сказать то же самое. С какой стати я должен выдавать вам координаты этой юной особы, если вы для меня — терра инкогнита? Право, не хотелось бы нарваться на неприятности в лице… эдакого испанского шкафа, — съязвил Луи.       — Я её брат, ясно?       — Вполне. Однако, признаюсь честно, доверия вы у меня пока не вызываете. Вдруг вы лжёте и намереваетесь причинить ей вред? — Луи взъерошил свои и без того растрёпанные волосы, пытаясь на ощупь понять всю плачевность ситуации.       Мужчина явно заколебался и, к удивлению Луи, спрятал свой пистолет за пояс.       — Тебе повезло, что ты знаешь, где моя сестра. Не знал бы — гнил бы сейчас в луже собственных кишок, как эти блядские попы. Назови своё имя, — бросил он небрежно.       — Лиам, — одарил его скупой улыбкой Луи. — А теперь — прошу прощения, но меня неотложно вызывает фаянсовый трон. Впрочем, если вам не терпится понаблюдать за столь интимным процессом — милости прошу, — весело ухмыльнулся Луи и направился к ближайшей двери, попутно отмечая, что вся эта сюрреалистическая встреча происходит в стенах церкви, что добавляло происходящему особый, чертовски ироничный колорит.       — Только попробуй дать дёру, богохульник недобитый, — проворчал незнакомец; его голос звучал как недовольное ворчание медведя, застигнутого врасплох пчелиным роем. — Убью нахер.       Луи лишь криво усмехнулся на эту незатейливую угрозу, скрываясь за дверью какой-то комнаты. Заметив в полумраке тусклое отражение, он машинально подошёл к нему. Из зеркала на него смотрело незнакомое лицо: чёрные, как вороново крыло, волосы, глубокие тёмные глаза, обрамлённые тенями бессонных ночей, и болезненно бледная кожа. Он был облачён в чёрную рясу, а на шее поблёскивала серебряная цепочка с крестом.       — Кажется, произошла досадная рокировка личностями, — пробормотал он, сжимая ладони в кулаки, словно пытаясь убедиться в их физическом существовании и функциональности. Увы, тело, в котором он временно пребывал, казалось хрупким и измождённым, разительно отличаясь от его прежней, более крепкой оболочки.       — Эй, ты там что, вечность собираешься сидеть? — донёсся до него раздражённый голос испанца, который, судя по всему, терпеливо (или не очень) поджидал его за дверью. Луи не стал заставлять его томиться в мучительном ожидании и тут же вышел. Повернувшись к своему незваному телохранителю, он произнёс усталым голосом:       — Признаться, чувствую себя неважно. Не найдётся ли у вас чего-нибудь съестного? — Усталость в его голосе была ненаигранной. В глазах вдруг потемнело, и мир вокруг стремительно пошёл кувырком. Последнее, что он услышал перед тем, как погрузиться в спасительную тьму, был встревоженный возглас испанца:       — Эй!       

***

             Он пробудился в объятиях гнетущей тишины. Густая, удушливая, словно застоявшаяся болотная вода, она нещадно давила на грудь, высасывая остатки воздуха. Мир вокруг был обесцвечен, вытравлен до серого, подобно старой пожухлой фотографии, тронутой плесенью времени. На полу, словно призрак из забытого прошлого, маячила детская кроватка — вся в занозах, с искорёженными прутьями. Под ней мёртвыми отпечатками тянулись следы. Кроваво-чёрные, они утопали в кромешной тьме, маня в неизведанную бездну. Он знал, куда они ведут. Его разум отчаянно цеплялся за забытьё, пытаясь вырваться из липких объятий кошмара. Зеркало на стене вдруг вспыхнуло — не светом, нет, а чем-то более зловещим. Там был он. Мальчик с жутко знакомыми, но при этом мёртвыми глазами, смотревшими с невыносимым упрёком, буравя до самых глубин. Тишина не давила — она выедала. Воздух был густым, как гной в лёгких, и каждый вдох обжигал, будто внутри шевелились черви.       — Чувствуешь меня? — просочился голос, словно гниль сквозь ветхий бинт, отравляя воздух едким смрадом. — Я всё ещё внутри.       Лиам инстинктивно подался назад, но пол под ногами внезапно стал мягким. Тёплым. Как свежее человеческое мясо.       — Ты съел меня. Помнишь?       — Я не хотел… — Лиам зажмурился, пытаясь отстраниться от наплыва мерзких образов.       — Маленький, глупый, прожорливый брат. — Шёпот приблизился, стал почти осязаемым, обволакивая сознание липкой паутиной ужаса.       — Я не переварился, братик. Я тут. В каждом твоём рвотном сгустке.       Лицо в отражении начало искажаться — кожа слазила, обнажая сырое мясо, показались зубы, словно у свирепого щенка, вгрызающегося в плоть матери.       — Ты думаешь, они тебя любили?       Кроватка заскрипела. Сначала тихо, едва слышно. Потом громче. Затем — истошным, режущим визгом, пронзающим сознание. И он проснулся — с болью в животе, будто кто-то яростно царапал внутри, пытаясь вырваться наружу. А после обнаружил себя в весьма пикантной ситуации: он был живописно привязан к стулу. Фортуна явно решила устроить ему своеобразный тур «сюрпризов»: сначала тесное знакомство с внутренним убранством гроба, теперь вот — вынужденная статичность.       — Вы в порядке? — произнесла седовласая женщина средних лет, восседающая напротив с поблёскивающим в руках ножом.       — Пожалуй, да, хотя должен признаться, ощущение такое, будто я всё ещё веду задушевную беседу с Морфеем, — отозвался он хриплым шёпотом, пытаясь расшевелить онемевшие конечности.       — Как вас зовут? — последовал закономерный вопрос.       — Я… моё имя… — голос дрогнул, полный неподдельной растерянности, словно само сознание споткнулось на самом пороге памяти, пытаясь ухватить ускользающее, но такое привычное сочетание звуков. Женщина приблизилась, её взгляд сузился, будто она пыталась уловить каждую неуловимую деталь. На металлическую поверхность столика бесшумно опустился нож. Осторожно, с невероятной деликатностью она подняла фонарик и направила луч прямо ему в глаза. Он не вздрогнул; напротив, едва заметно отпрянул, подобно испуганному зверьку, застигнутому врасплох.       — Реакция зрачков в норме… — прошептала женщина, скорее себе, чем ему. — Какой сейчас год?       — Две тысячи… девятнадцатый?       — Нет.       — Я… я не знаю… — Он судорожно сглотнул, взгляд помутился, выдавая неподдельный ужас.       Мужчина, что до этого скрывался в тени, сделал пару шагов к источнику света, и его лицо наконец-то проявилось. Каждой морщинкой, каждым напряжённым мускулом он кричал о своём раздражении. Ореховые глаза, словно два самоцвета, ловили и преломляли свет, создавая странное, гипнотическое свечение, помимо воли приковывавшее взгляд.       — Док, этот ублюдок симулирует, не так ли? — голос мужчины был пропитан таким негодованием, что казалось, он готов был разорвать воздух, а заодно и того, кто стал причиной его гнева.       — Посттравматическая амнезия, — спокойно ответила доктор. Её голос был островком рассудка в надвигающемся шторме. — Я не могу утверждать на сто процентов без томографии, но у него классическая клиническая картина: спутанное сознание, полная дезориентация, отсутствие реакции на имя. Он не помнит, кто он.       — Какого хрена, выблядок? Где моя сестра?! — голос мужчины, полный ненависти и отчаяния, с каждой фразой становился всё громче.       — Прошу вас, успокойтесь, вы его пугаете, — растерянно проговорила женщина, пытаясь остановить надвигающуюся бурю, которая, казалось, вот-вот обрушится.       — Да мне насрать! — Мужчина резко пнул его ногой.       Удар пришёлся в бок, отзываясь тупой, но пронзительной болью, которая словно прошла сквозь рёбра и отпечаталась прямо на душе. Тело, и без того измученное, не выдержало такого напора и начало заваливаться набок. Стул накренился, и он с грохотом упал на пол. Непроизвольный стон вырвался из груди. Испанец, не сбавляя оборотов, наклонился, схватил его за одежду и приподнял над полом. Первый удар пришёлся в скулу. Оглушительный звон в ушах, вспышка перед глазами. Пальцы сжали его челюсть, подняли голову. Он не успел ничего сказать — ботинок впечатался ему в колено. Конечность свело судорогой, и нога мгновенно сложилась, будто подкошенная, — только крепкие путы, связывавшие его, не позволили телу обмякнуть. Казалось, кожа лопнула, а зубы заскрежетали друг о друга. Голова дёрнулась в сторону, и он почувствовал привкус крови. Затем последовал второй, третий… Кулак мужчины был тяжёл, словно наковальня, и каждый удар становился сильнее. Боль была всеобъемлющей, она пульсировала в висках, отдавала в затылок, растекалась по всему телу. Звёзды плясали перед глазами, а сознание то и дело норовило ускользнуть. Доктор, будучи не в силах больше выносить бесчеловечное избиение, выбежала из комнаты, оставляя его наедине с разъярённым мужчиной. Он не знал, сколько уже времени это длилось. Кожа под одеждой горела, лицо пульсировало, каждый вдох причинял боль. В ушах звенело, где-то капало — то ли вода, то ли его кровь. Дышать было больно. Каждое движение отзывалось глухим стоном. Испанец уже ушёл, но комната всё ещё была полна им. Запах остался — густой, как затхлый дым: смесь чёрного чая, лаванды и гвоздики.       — Значит, ты выбрал самоубийство и думал, что я так легко отпущу тебя? — прозвучал голос не извне, а прямо в голове, чужой, но до дрожи знакомый. Луи изо всех сил старался игнорировать его, не смотреть в ту сторону, где не было никого, кроме клубящейся пустоты.       «Какая забавная формулировка, — пронеслось в мыслях Луи сквозь пелену боли. — Самоубийство? Я бы скорее назвал это искусством избегать ответственности. Хотя, признаюсь, мой перформанс сегодня вышел из-под контроля. Ох уж эта тяга к деструктивной самореализации».       — Отвечай, когда спрашивают. Будь хорошим мальчиком.       — Я не хочу, — прошептал Луи почти беззвучно. Каждое слово давалось с неимоверным трудом, цепляясь за рваные края сознания.       «"Хорошим мальчиком»? — едко усмехнулся внутренний голос Луи. — Это я-то? Я, который превратил свою жизнь в пособие по нежеланию соответствовать чужим ожиданиям? Увольте. Я лучше буду плохим мальчиком с амнезией, чем хорошей марионеткой без собственной воли».       — Ты мог сделать так, чтобы тебе поверили. Мог спастись, — голос стал резким, насмешливым, словно острый клинок, пронзающий и без того истерзанное сознание. — Но ты выбрал страдать. Зачем? Объясни мне.       «Почему? — Луи чувствовал, как остатки сил покидают его, но даже в этом состоянии сарказм не оставлял его. — Ну, знаете ли, иногда страдание — это единственный способ почувствовать себя живым. А в моём случае — ещё и избежать неприятных вопросов. Дорогостоящая терапия, не правда ли? Зато эффективная».       — Я сказал, что не хочу! — вырвалось у него с надрывом, резким, отчаянным возгласом. Он резко повернул голову — и вновь встретился взглядом с леденящей пустотой.       Он говорил сам с собой. Вновь.       Комната не ответила. Только алые капли крови с разбитых губ, словно медленные, густые слёзы, упали на грязный пол.       — Ты ведь знал, чем это кончится. Ты всегда знал.       Луи зажмурился, будто это могло отгородить его от того, что творилось внутри, от демонического диалога с самим собой. В висках стучало в унисон с бешено колотящимся сердцем, в ушах звенело от оглушительной тишины, которая вдруг стала невыносимой, назойливой и безжалостной. Луи снова был не в этой затхлой комнате. Он был там — где-то между тогда и сейчас, между жизнью, которая, казалось, ускользала сквозь пальцы, и тем, что он с ней сделал. Он был пойман в лабиринте собственных воспоминаний, обречённый блуждать по его тёмным, пыльным коридорам, пока сознание окончательно не сдастся.       

***

             Луи медленно, с трудом разлепил веки. Каждый мускул ныл, каждая косточка отзывалась пронзительной болью, словно по нему проехался не просто грузовик, а целый состав с углём. Попытавшись пошевелить рукой, он сразу наткнулся на препятствие: запястье было намертво приковано к кровати холодными объятиями наручников.       — Очнулся? — Луи моментально узнал этот голос, полный неприкрытой агрессии. Он повернул голову: испанец сидел на стуле — достаточно далеко, но его присутствие словно заполняло всю комнату.       — Неужели тебе нравятся такие игры? — спросил Луи, подвигав запястьем. Металл наручников болезненно врезался в кожу, напоминая о его нынешнем положении.       — Хрень не неси. Вспомнил что-нибудь после моих тумаков? — раздражённо процедил испанец, сжимая челюсти так сильно, что, казалось, они вот-вот треснут. Он еле сдерживался, чтобы не добить Луи на месте.       «Тумаков? — хмыкнул про себя Луи. — Это он называет тумаками? Впрочем, я польщён такой заботой о моей памяти. Видимо, он считает, что гематомы — лучший катализатор для воспоминаний».       — Я вспомнил, как мне в детстве мама готовила оладьи. Я их обожал, — с лёгкой, почти наивной улыбкой проговорил Луи, глядя прямо в глаза испанцу. Он наслаждался тем, как его слова, словно капля яда, медленно, но верно отравляли и без того нестабильное настроение собеседника.       — Правда? Я слышал, как ты бормотал, пока спал, — усмехнулся испанец, и в его голосе проскользнула едва заметная, но весьма зловещая нотка.       Веко Луи дёрнулось. Он тут же потёр висок свободной рукой, будто устал.       Послышался скрип двери. Не громкий, а скорее тягучий — словно затаённый вдох перед чем-то неизбежным и важным.       В проёме показался высокий мужчина с тёмно-каштановыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. Его серые, стальные глаза медленно скользнули по комнате — без спешки, с той нарочитой неторопливостью, что выдаёт человека, который знает, что он увидит. Над левой бровью — тонкий, но отчётливый шрам, словно поставленная галочка в списке боевых отметин. Он был в военной форме, идеально сидящей по фигуре. Пистолет в кобуре покоился так естественно и органично, будто даже сам металл осознавал, что выстрелит, только если этот человек позволит. Его походка была уверенной, размеренной, без малейшего намёка на суету. Ему не нужно было торопиться: время, казалось, подчинялось его собственному внутреннему ритму. Он был из тех редких индивидуумов, кому достаточно просто войти в помещение, чтобы любой хаос стих, а воздух наполнился незримым авторитетом. В его присутствии даже самые громкие голоса невольно умолкали, уступая место напряжённой тишине.       Командир подошёл ближе, встав почти над Луи. В его позе не было ничего угрожающего — лишь та невозмутимая уверенность, присущая тем, кто не испытывает ни малейшего страха перед потенциальной опасностью. Он был словно хищник, изучающий свою добычу, но без агрессии — лишь с холодной отстранённостью.       — Кем ты был до всего этого и кем теперь прикидываешься? — спросил он негромко. Его стальные глаза пронзали Луи насквозь, требуя абсолютной правды.       Луи чуть приподнял бровь, демонстрируя свою фирменную иронию даже в столь бедственном положении.       «О, какая глубокомысленная дилемма, — промелькнуло в его сознании. — Кажется, этому джентльмену не чужды философские изыскания, даже когда я тут прикован к койке, как экспонат кунсткамеры».       — А если скажу, я жертва обстоятельств?       — Тогда ты либо лжёшь мне, либо себе, — спокойно ответил Командир. Его голос был лишён эмоций, словно отточенный клинок, рассекающий ложь. — И оба варианта мне не интересны.       «Ну конечно, — мысленно усмехнулся Луи. — Жертвы обстоятельств — это ведь так скучно. Куда интереснее, когда ты архитектор собственной погибели».       Испанец сделал пару шагов вперёд, приближаясь к мужчине, что был старше его и, очевидно, обладал несравнимо более высоким авторитетом. Как только командир скользнул по нему взглядом, испанец немедленно кивнул, выражая глубокое уважение. Этот лаконичный жест говорил о многом. Луи не успел перехватить взгляд командира: его вдруг захлестнул приступ протяжного, надрывного кашля, сотрясшего всё тело. Кашель был хриплым, с металлическим привкусом крови — очевидно, нанесённые удары оставили свой неизгладимый след.       Командир вновь перевёл взгляд на Луи, буквально возвышаясь над ним своей мощной фигурой. Его голос, когда он обратился к испанцу, был наполнен ледяным укором:       — ¿Otra vez con tus estupideces, Kir? Las heridas son demasiado graves. ¡Llamaste a los gemmas, imbécil!       «Ах, Кир, значит, — пронеслось в сознании Луи сквозь пелену боли и кашля. — И, судя по всему, у него серьёзные проблемы с дисциплиной».       — No te pedí que me salvaras, jefe, — буркнул Кир сквозь зубы. В его голосе слышалось упрямое неповиновение, но при этом и скрытое почтение.       Командир ничего не ответил. Он просто посмотрел так, как смотрят те, кто уже закапывал своих солдат — и не один раз. В этом взгляде читалась безмолвная история потерь, тяжесть решений и горечь несбывшихся надежд. Кир отвёл взгляд. Их молчание стало формой хрупкого перемирия, признанием негласного порядка, который нельзя было нарушать безнаказанно.       Дверь резко распахнулась, и в комнату вошла женщина. Её малахитовые глаза ярко контрастировали со смуглым лицом, а весь облик напоминал опытную охотницу: на поясе «сидел» внушительный нож, подчёркивая её бескомпромиссный образ, а дерзкие короткие волосы словно кричали о волевом характере их владелицы. На звук открывающейся двери оба мужчины мгновенно обернулись, а Луи лишь фыркнул.       — Какой приятный сюрприз, — протянул он, обводя вошедшую девушку нарочито оценивающим взглядом. При взгляде на неё парня охватило странное чувство дежавю, будто он уже где-то встречал этот непокорный взгляд и боевой настрой. — Неужели вы решили скрасить мою скромную экзекуцию чаепитием? Только, умоляю, скажите, что у вас есть печенье. Без печенья вся эта затея с похищением теряет последний шарм.       — Заткнись, ублюдок! — прорычал сеньор Констаньетта (как Луи его мысленно окрестил), чьё лицо побагровело от сдерживаемой ярости. — Ты так и не сказал, где моя сестра! Неужели того, что я с тобой сделал, было мало?.. — Он не договорил. Властный жест командира заставил его захлопнуть рот. Констаньетта лишь раздражённо выдохнул, отступая в тень и напоминая обиженную гончую, которую отогнали от кости.       — Командир, у нас крупные неприятности, — без предисловий выпалила охотница, переводя дыхание. — Геммазы лезут со всех щелей. Видимо, учуяли свежую кровь. И запах другой — не его, — кивнула она в сторону Луи. — Но мы не можем найти раненого. Эти балбесы прячутся по норам — боятся, что вы с них шкуру спустите за неосторожность. — Она говорила быстро, но Луи ловил каждое слово. За маской язвительного безразличия в его мозгу уже выстраивалась изящная многоходовка. «Геммазы», «кровь», «трусливые идиоты» — эти переменные могли сложиться в очень интересное уравнение. И решение этого уравнения ему чертовски нравилось.