Геморакс

      — Вы описываете ваши с ней отношения как исключительно враждебные, — голос психолога был ровным, как гладь озера в безветренный день, но в интонации чувствовалась тонкая, почти незаметная провокация, — но постоянно упоминаете её в своих рассказах. Почему?       — Возможно, потому, что она была самым ярким впечатлением в моей недавней коллекции травм? Стокгольмский синдром, все дела. Вы ведь любите вешать ярлыки, — он бросил эти слова, проверяя, клюнет ли психолог.       — Ярлыки — это упрощение. А я предпочитаю смотреть глубже, — мягко парировал психолог, фиксируя взгляд на сжатых челюстях Лиама. — Вы сказали, что её ненависть была лучше, чем безразличие. Расскажите об этом подробнее.       Лиам замолчал, пальцы впились в мягкую ткань подлокотников. Казалось, он вытаскивал слова из самого нутра, преодолевая физическое сопротивление.       — Это было… предсказуемо.       — А что тогда было не предсказуемо? — психолог наклонился вперёд, улавливая малейшие изменения в его лице.       Взгляд Лиама стал отсутствующим. В этом кабинете его больше не было; он был там, в той душной комнате, прикованный к кровати не цепями, а собственным бессилием.       — Её… взгляд. Когда она смотрела на меня, — слово далось с трудом, будто он вытаскивал из горла осколок стекла. — Она менялась. Вся её суть менялась. Она становилась… — Лиам замялся, подбирая слово, и голос неожиданно дрогнул, выдавая внутреннюю боль, — простой.       Он замолчал. Челюсти сжались так сильно, что на скулах выступили желваки. Он смотрел в стену перед собой. В глазах стояло такое концентрированное чувство предательства и боли, что вся сардоническая броня рассыпалась в прах.       — Это чувство… оно было невыносимым? — тихо спросил психолог, понимая, что находится на грани прорыва.       — Я хотел, чтобы она снова меня ударила, — выдохнул Лиам, и в голосе прозвучал надрыв, а шея, которую он всегда держал высоко, согнулась. — Хотел, чтобы она кричала на меня. — Он опустил голову, скрывая лицо. Его плечи мелко дрожали.       Прошла минута, прежде чем Лиам снова поднял голову. Глаза были сухими, но покрасневшими. Он сглотнул, проводя языком по пересохшим губам.       — У вас есть чай? — спросил он хриплым голосом.       Психолог внимательно смотрел на него, оценивая степень искренности срыва. Во взгляде читалась профессиональная отстранённость, смешанная с лёгкой жалостью.       — Конечно. Я сейчас попрошу, чтобы принесли.       — Нет, — быстро сказал Лиам; взгляд стал настойчивым, требуя не просто напитка, а уединения. — Не надо никого просить. Я… я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким.       Он смотрел на психолога прямо, почти умоляюще. Уязвимый пациент, который только что совершил прорыв и теперь просил о простой человеческой услуге, чтобы прийти в себя. Психолог, в плену своего профессионального успеха и эмпатии, не мог отказать.       — Хорошо, — после небольшой паузы согласился психолог. — Я скоро вернусь.       Едва дверь закрылась, Лиам замер на секунду, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем с лица исчезла всякая тень страдания. Мгновенно, как по щелчку, он превратился в другого человека. Бесшумно сорвался с кресла и метнулся к столу. Его пальцы, только что дрожавшие в притворной истерике, теперь твёрдо и уверенно раскрыли папку с грифом «Луи. Наблюдение».       Он быстро листал страницы, сканируя рукописные заметки: «…выраженная театральность…»       Лиам перевернул страницу. Последний лист представлял собой предварительное заключение, адресованное вышестоящей инстанции: «Эмоциональная сфера характеризуется лабильностью, демонстрирует склонность к постановочным аффективным реакциям. Эмпатическая функция отсутствует или имеет искажённый, избирательный характер. Рекомендации: продолжить тщательный мониторинг, усилить протоколы контроля. Пациент нестабилен и в состоянии стресса представляет потенциальную опасность для окружения».       Лиам выверенно, до миллиметра, вернул папку на место, стёр с лица все выражения и бесшумно вернулся в кресло, приняв позу полной прострации и опустошённости.       Когда дверь открылась и психолог вошёл с чашкой дымящегося чая, он застал ту же картину: разбитый, уничтоженный собственной болью человек.       — Ну как вы? — поставив чашку на столик, участливо спросил психолог.       — Просветлённо.       

***

             Луи изучал неразлучную троицу совершенно непроницаемым взглядом, пытаясь на лету сконструировать наиболее выгодный план действий. Ситуация, мягко говоря, была пикантной: его терзала всепоглощающая пульсирующая боль, а наручники, хотя и не сковывали полностью, были лишь жалкой формальностью — избавиться от них было делом пары секунд, детской шалостью. Но именно это и останавливало. Ведь командир, по всей видимости, прекрасно это понимал и, что самое досадное, знал что-то, чего не знал сам Луи.       От этой колючей унизительной мысли по спине пробежала волна раздражения, заставив мышцы непроизвольно напрячься. Существование геммазов служило слабым утешением. Конечно, благоразумнее было бы сейчас не геройствовать, но… какой в этом был смысл?       По какой-то абсурдной прихоти судьбы он оказался в чужом теле и уже успел наплести с три короба о некой спрятанной девочке.       Так вот в чём дело!       Его взгляд скользнул к испанцу. Тот пылал праведным гневом, смуглое лицо покраснело, а руки сжимались в кулаки, пока он яростно спорил, что священник должен остаться в живых. Наивный простак — всё ещё верил в чудо, цепляясь за эту соломинку с упрямством обречённого. А командир, стратег до кончиков пальцев, предусмотрительно скрывал горькую правду о смерти сестры сеньора Констаньетта.       — Лейтенант, выполняйте приказ, — прозвучал голос командира.       — Неужели вы оставите меня прикованным к ложу, как какую-то невостребованную наложницу? — с оттенком ехидства протянул Луи, ни на мгновение не испугавшись подобной перспективы.       — У меня нет времени на этот балаган, — отчеканил командир и поспешно ретировался вместе с охотницей.       — Снимешь наручники? — изящно подвинув запястьем, спросил Луи у испанца.       — С хрена ли?       — Аргумент.       — Никуда не уходи, — бросил через плечо испанец, и в его голосе отчётливо прозвенела торжествующая насмешка.       Луи лишь приподнял бровь, следя, как широкая спина испанца скрывается в дверном проёме, и, оставшись в блаженном одиночестве, позволил себе тяжёлый выдох, наслаждаясь тишиной, которая, впрочем, продлилась недолго.       Дверь снова отворилась, пропуская внутрь новую фигуру. Это была женщина, чей силуэт выделялся на фоне тусклого света. Её руки, испачканные в тёмной, почти чёрной крови, рефлекторно прижимались к животу, округлому и высокому, выдававшему поздний срок беременности. Русые волосы выбивались из-под простого платка, обрамляя миловидное лицо, искажённое таким страхом, что, казалось, он исходил от неё волнами. Она вся дрожала, вжимаясь в косяк, а широко раскрытые глаза метались по комнате в поисках укрытия.       — Мне нужно спрятаться… Если… если Генерал меня найдёт… — всхлипнула женщина, дрожащей рукой обхватывая свой огромный живот. Она подняла взгляд, и глаза, полные паники, наткнулись на прикованного священника.       Луи медленно расправил плечи, сковывавшие движение, и отстранённое выражение на его лице смягчилось.       — Не бойтесь, — голос прозвучал нарочито тихо и бархатисто, контрастируя с хаосом за стеной. — Я не расскажу никому, что вы тут спрятались.       Женщина замерла, всматриваясь в его черты. Вдруг в глазах мелькнула искорка не то надежды, не то безумия.       — Святой отец? Что вы тут делаете? — прошептала она, делая неуверенный шаг вперёд. Судя по интонации, она не просто видела его когда-то, а узнала в нём конкретного человека.       — Как видите, меня немного арестовали. Я теперь, так сказать, узник, — он легкомысленно пошевелил прикованным запястьем, отмахнувшись от собственного положения. — Но это совершенно неважно. Лучше скажите, как ваш ребёнок? — он перевёл тему, кивком указывая на живот.       Этот вопрос, казалось, снова сорвал с неё крышку, сдерживающую ужас.       — Я поранилась… я не хотела… просто так получилось, — она бессознательно потёрла ладонью пятно засохшей крови на рукаве. — А потом… потом эти твари прибежали на запах… и укусили меня… Что мне делать?.. Как быть?.. — голос срывался, поднимаясь к истеричной октаве, а пальцы впивались в ткань платья над животом, будто пытаясь защитить дитя внутри.       — Какой срок беременности?       — Тридцать восемь недель, — выдохнула она, снова касаясь живота ладонью, на этот раз с материнской нежностью, смешанной с отчаянием.       — Можно сделать кесарево сечение, — произнёс он тихо, глядя прямо на неё. — Если хотите, чтобы ребёнок выжил.       — Так можно сделать? Нужно сделать… так… Вы должны стать его отцом! Да, вы будете его… крёстным! — женщина лихорадочно ухватилась за идею, взгляд вдруг прояснился безумной, но твёрдой решимостью.       «Отцом? Крёстным? Видимо, у дамы не все дома», — подумал Луи, и уголок рта дёрнулся в мрачной ухмылке.       — Я бы с радостью помог, — голос прозвучал тише шелеста листвы, мягко и безропотно, — но, как видите, я слегка обездвижен. Если бы вы помогли мне снять эти наручники…       Он легонько потянул запястьем, и металл звонко щёлкнул о стальную перекладину койки, будто подчёркивая беспомощность. Женщина, вся во власти внезапно вспыхнувшей миссии, тут же забыла о собственном страхе.       — Само собой! Ключи… где ключи? — забормотала она, и движения стали порывистыми. Она засуетилась, беспорядочно обыскивая тумбочку; пальцы нервно перебирали разбросанные предметы, а взгляд метался по комнате, ни на чём не задерживаясь. Наконец, она повернулась к нему, заламывая пальцы в отчаянии.       — У кого они могут быть?.. — её испуганные глаза встретились с его взглядом, тёмным и непроницаемым.       — Мне почему-то кажется, что ключи у доктора, — соврал Луи, досадно цокнув языком, изображая искреннее сожаление.       — И что же мы будем делать… — голос женщины охрип, и, не отрывая взгляда от «беспомощного» священника, она начала яростно расчёсывать свои руки.       — Можете обращаться ко мне по имени, — сказал он нарочито слабым, едва слышным голосом. А затем, придав голосу нотку рациональности, добавил: — Как насчёт того, чтобы найти доктора?       — Да, Энтони, вы правы! — Она вдруг радостно захлопала в ладоши; лицо озарила безумная, неадекватная улыбка. Её настроение переключалось с истерики на восторг с пугающей скоростью. — Я найду!       С этой мыслью она подскочила к двери и, не оглядываясь, стремительно вышла из комнаты, чтобы отыскать доктора.       Как только дверь захлопнулась, унося с собой призрачное обещание спасения, Луи откинулся назад. Маска слабости и сострадания мгновенно сползла с лица, обнажив гримасу настоящего физиологического отвращения. Воздух, пропитанный медным запахом крови, стоял в горле плотным удушающим комом. Он сглотнул, пытаясь подавить подкатывающую тошноту, но тщетно — желудок, и без того пустой, болезненно сжался и выплеснул наружу всю желчь, что была внутри.       Кислый отталкивающий запах рвоты моментально смешался с запахом крови, создавая невыносимую миазму. Слюна тянулась с губ тонкими нитями, а глаза застилала влага. Он несколько секунд сидел, опираясь на дрожащие руки и тяжело дыша, затем с силой провёл тыльной стороной ладони по губам, оставив на грубой ткани рукава влажный след.       Он дёрнул запястьем под специфическим выверенным углом. Металл браслета скользнул по защёлке, скрытой в складках, и расстегнулся.       Осторожно, двигаясь с кошачьей грацией, несмотря на дрожь в коленях, он спустил ноги с койки. Его взгляд с брезгливым презрением скользнул по луже на полу. Сделав широкий обходной шаг, стараясь не задеть собственную блевотину, он выпрямился во весь рост. Пальцы снова поднялись ко рту, чтобы начисто вытереть губы о рукав.       Дверь отворилась с тихим скрипом, впуская в сумрак длинного коридора. Каждый шаг отзывался острой болью в рёбрах. Сводчатый потолок, сырые каменные стены и тусклые газовые рожки создавали ощущение, будто он вышел не из «лазарета», а попал в подземелье, соединённое с ещё более мрачным местом.       Он двигался медленно, прислушиваясь к эху своих шагов, пока не упёрся в развилку. Стоя на распутье, Луи склонил голову набок, анализируя звуки. Справа доносились приглушённые, но яростные крики, перемежающиеся отборным матом. Инстинкт самосохранения подсказывал идти налево, подальше от опасности, но ноги понесли его в противоположном направлении.       Пройдя пару метров, он замер на пороге сырого, продуваемого сквозняком помещения. Картина предстала как в театре абсурда: сеньор Констаньетта отбивался от полудюжины заражённых. Он двигался с грацией матадора, уворачиваясь от когтистых лап, оглушая прикладом пистолета, отшвыривая тела, но не нанося смертельных ударов.       Он не убивал. Почему?       Помещение было частично забаррикадировано сдвинутыми столами и опрокинутыми стульями — видимо, попытка сдержать орду. Но с другой стороны зиял пролом, откуда и прибывало пополнение. Воздух был густым и тяжёлым от запаха разложения и свежей крови — знакомый, тошнотворный коктейль, тут же поднявший ком в горле и ожививший в памяти самые неприятные образы.       В этот момент трое геммаз, более крупных и свирепых, вцепились в испанца, пытаясь повалить его под весом своих тел. Выглядели они отвратительно: кожа клочьями висела на почерневших мышцах, у одного отсутствовала нижняя челюсть, у другого на лице зияла одна лишь влажная глазница. Вид был настолько чудовищным, что вызывал не столько страх, сколько леденящее отторжение.       Испанцу стало невмоготу.       Луи громко втянул воздух, наполняя лёгкие, и крикнул, вкладывая в голос все оставшиеся силы и притворную браваду:       — Я вкуснее, чем он!       Эффект был мгновенным.       Рычащая масса заражённых замерла, а затем, словно по команде, их пустые глазницы устремились на новую цель. Давление на испанца ослабло, и он, отшвырнув одного из тварей, обернулся. Его лицо, искажённое яростью и напряжением, при виде Луи выразило чистейшее немое бешенство: этот придурок не только сбежал, но и решил покормить собой зверинец.       — Беги, идиот! — рявкнул испанец, но священник уже ничего не слышал.       Он неподвижно наблюдал, как геммазы несутся на него, перемазывая пол кровавыми следами.       Они навалились на него, прижав к холодному полу. Когти впивались в рясу, зловонное дыхание обжигало лицо. И в этот миг грянул выстрел.       Один. Второй. Третий… и ещё несколько.       Геммазы обмякли.       Сеньор Констаньетта стрелял им в затылки, не целясь в головы.       Странно. Почему не сделал этого сразу?       Сильные руки грубо оттащили обмякшее тело священника от окровавленных трупов и с лёгкостью поставили на ноги. Испанец, не сдерживаясь, встряхнул его за плечи так, что у того зубы затряслись, а в висках застучало.       — Сдохнуть захотелось?! — прошипел он, горячее дыхание обожгло щёку Луи.       — Не тряси… меня сейчас стошнит, — выдохнул Луи, и это была чистая правда. Весь мир плыл перед глазами, а тошнота снова подкатывала к горлу.       — Я ведь сказал тебе бежать! — злился испанец, но, увидев мертвенную бледность и стеклянный взгляд «священника», ослабил хватку.       — Не смог. Я испугался, — пролепетал Луи.       Грохот выстрелов не остался незамеченным. Почти мгновенно в проёме двери возникла фигура охотницы, замершая на пороге для молниеносной оценки угрозы. Её взгляд за долю секунды распознал основных действующих лиц: три распростёртых тела геммазов и ещё несколько внутри, испанец, стоящий в центре побоища с пистолетом, и бледный как полотно священник.       — Лейтенант, — голос прозвучал негромко, но с такой стальной безраздельной властью, что даже воздух, казалось, застыл. Охотница сделала несколько шагов вперёд, и теперь стала видна разница между ней и испанцем. Но именно она доминировала в пространстве. — Стрелять приказа не было.       Мужчина, ещё секунду назад пылавший неконтролируемым гневом, будто наткнулся на невидимую стену. Его могучая фигура, возвышавшаяся над хрупкой охотницей как минимум на две головы, вдруг вытянулась. Рефлексы старой военной косточки сработали мгновенно: он выпрямился в струну, плечи отвёл назад, взгляд устремил в пространство чуть выше её головы.       — Прошу прощения, мэм, — голос прозвучал глухо, сквозь стиснутые зубы, но в нём уже не было и тени прежнего своеволия.       Луи, наблюдая эту метаморфозу, испытал подлинное, ни с чем не сравнимое удивление. Этот горячий необузданный испанец, только что трясший его за плечи, был поставлен на место одним лишь тоном этой женщины. Луи отшатнулся назад, ощутив головокружение от внезапного перепада напряжённости, и ему пришлось опереться ладонью о холодную шершавую стену, чтобы не осесть на пол окончательно.       Охотница отвлеклась от лейтенанта, и её внимание тут же переключилось на источник проблемы.       — Тебе повезло, что мы успели найти причину этого балагана, — она говорила с ним как с провинившимся новобранцем. — Иначе своими выстрелами ты привлёк бы ещё пол-убежища.       Желудок Луи сжался от боли, издав громкое урчание. Пустота и тошнота сливались в один мучительный спазм. Он понимал, что недавно его уже пытались накормить — об этом красноречиво свидетельствовали пятна на рясе, — но сейчас тело требовало топлива с животной настойчивостью.       — А может, вы, наконец, меня покормите? — голос прозвучал хрипло и слабо, больше похожий на стон, чем на просьбу.       Охотница, не удостоив его даже взгляда, резко развернулась на каблуках.       — Вы двое. За мной, — отчеканила она. Фраза прозвучала как приказ, не терпящий обсуждения.       Она двинулась вперёд тем же беззвучным особым шагом, который выдавал в ней профессионала, привыкшего к долгим переходам. Они шли долго, сворачивая в ответвления. Сводчатые коридоры сменялись узкими техническими проходами, сырой камень — ржавыми металлическими листами. Луи шёл, почти не поднимая ног, волоча ступни и опираясь о стену. Боль в рёбрах и общая истощённость делали своё дело: мир периодически расплывался перед глазами, плыл зеленоватыми пятнами. Испанец, обычно такой буйный, на удивление молчал; его тяжёлые шаги глухо отдавались в тишине. Видимо, недавний разнос всё ещё висел на нём тяжёлым грузом, заставляя сосредоточенно смотреть под ноги.       Наконец они остановились перед массивной железной дверью, покрытой слоем ржавчины и конденсата. Охотница достала из складок своей униформы ключ и хорошо отлаженным, привычным движением вставила его в замочную скважину. Громкий щелчок прозвучал как выстрел.       Когда дверь со скрипом отворилась, Луи едва не рухнул от нахлынувшей слабости, но взгляд упал на открывшееся помещение. Это была походная кухня, суровая и утилитарная, но в тот момент она показалась ему раем. На металлических полках аккуратными штабелями стояли консервные банки, лежали мешки с провизией, а в углу дымился почти остывший котёл с остатками какой-то похлёбки. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим пылью, специями и едва уловимым запахом затхлости, но для Луи это был аромат спасения.       — Святоша, — голос охотницы прозвучал резко, возвращая к реальности. — Идёшь прямо и налево. Там резервуар с технической водой и одежда.       Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, громко захлопнув железную дверь. Поворот ключа в замке прозвучал отчётливо и безапелляционно. Луи лишь молча проследил взглядом за дверью, не выразив ни удивления, ни протеста. В его положении любая возможность привести себя в порядок была даром.       Он последовал приказу; шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Найдя указанное помещение, он остановился перед ржавым резервуаром. Медленными движениями снял с себя запачканную рясу. Ткань отлипла от ран. Его тело было картой недавних испытаний: багровые гематомы покрывали рёбра и плечо, а на боку зияла аккуратно зашитая рана — видимо, кто-то действительно пытался оказать ему помощь.       Открыв воду, он с наслаждением подставил тело под холодные струи. Грязь, кровь и следы рвоты смывались, обнажая бледную кожу и синяки. Процесс омовения был болезненным, но очищающим — с каждой каплей он словно смывал с себя часть того кошмара.       Обтёршись грубым полотенцем, он нашёл зубную пасту и щётку. Чистя зубы, с удивлением отметил их белизну — странный контраст с окружающим хаосом и его собственным недавним состоянием. Эта маленькая деталь казалась нелепой и выбивающейся из общей картины.       Наконец, он облачился в простую футболку и потёртые брюки из грубой ткани. Одежда сидела свободно, не стягивая раны. Перед тем как выйти, его взгляд упал на ожерелье с крестом. Он взял его, собираясь надеть по привычке, и вдруг замер.       На тыльной стороне ладони, там, где он держал цепочку, чётко виднелись четыре родинки. Они были расположены в строгом геометрическом порядке: три образовывали треугольник, а четвёртая стояла ровно по центру запястья. Слишком правильное расположение, чтобы быть случайным. Он долго смотрел на эту странную метку, ощущая, как в памяти шевелится что-то чужое и недоступное.       Чья это была рука? И что означали эти знаки?       Сжав крест в ладони, скрывая странную метку от собственных глаз, он глубоко вздохнул и направился обратно.       Вернувшись на кухню, Луи застал ту же картину, что и прежде, но с одной разницей: испанец, теперь облачённый в чистую потёртую рубаху и простые штаны, сидел на ящике из-под патронов, доедая свою порцию. Он залпом выпил остатки густого супа из металлической миски, движения были резкими, будто он выполнял неприятную обязанность.       Луи, не говоря ни слова, взял со стола другую миску и прислонился к столешнице рядом. Теплота еды приятно разливалась по измученному телу.       — А какой была твоя сестра? — спросил он почти небрежно, делая медленный глоток.       — Зачем тебе это знать? — тот отставил миску и схватил флягу с водой, сделав длинный глоток, отчего кадык дёргался при каждом движении.       — Ты мог бы быть повежливее со своим спасителем, — буркнул Луи, намеренно делая глоток супа, демонстрируя полное спокойствие. Его взгляд скользнул по аскетичному интерьеру базы: голые стены, ящики с припасами, тусклый свет.       Ничего, что могло бы выдать их местоположение.       — Ты? Спаситель? — Констаньетта фыркнул, и его обычная язвительность вернулась мгновенно. — Из тебя спаситель, как из меня повар. Тем более никто не просил спасать меня ценой своей жалкой жизни. Твои действия вызывают лишь раздражение, учитывая, что ты буквально сделал всё, чтобы сдохнуть.       Луи театрально закатил глаза, поднося миску к губам.       — Я не догадывался, что, если меня укусят эти… геммазы, я могу погибнуть, — произнёс он с наигранной невинностью, прекрасно зная, что умрёт.       — По тебе не скажешь, что ты тупой, — прямо, без обиняков, бросил Кир, отставляя флягу.       — Я польщён, — парировал Луи с лёгкой улыбкой.       — Это не комплимент. Ты единственная зацепка к моей сестре, и, если бы ты сдох, я бы вряд ли тебя за это благодарил.       — Так ты о ней не расскажешь? Вдруг я вспомню? — настойчиво повторил он, ловя взгляд испанца.       Тот с раздражением потёр переносицу, и на мгновение в его глазах мелькнула тень усталости.       — Моей сестре всего лет десять, — выдохнул он, и в голосе впервые прозвучала не злоба, а отголосок беспомощности. — А ты, придурок, нихрена не помнишь, чтобы помочь её найти.       — Вообще, ты сам говорил, что нашёл меня в гробу. — Луи поставил пустую миску на стол с тихим стуком. — Думаю, логично, почему я там лежал, разве нет?       — Ты сказал, что… предал их, — испанец пристально посмотрел на него, словно пытаясь разгадать загадку. — Хотя у тебя была странная манера общения, будто ты специально пытался так говорить, чтобы я тебе вышиб мозги.       — А я кажусь тебе суицидником? — Луи склонил голову набок, изучая реакцию испанца.       Тот фыркнул, отодвигая стул.       — Ты странный. Побежал меня спасать, несмотря на риск умереть, и при том, что не знаешь даже, кто я. Ещё более странным выглядит то, что ты сделал это, прекрасно помня, что это я тебя избил. Почему ты меня не боишься? Зачем завёл разговор? — брови удивлённо поползли вверх, выдавая искреннее недоумение.       — Действительно, ты же меня избил, — с притворным озарением воскликнул Луи. — Будешь извиняться?       — Нет, — последовал мгновенный, почти автоматический ответ.       Луи тихо усмехнулся, откидываясь на спинку стула.       — У тебя есть причина оставаться в живых — найти свою сестру. У меня же такой нет.       — Ты можешь просто помогать мне искать её, — предложил испанец, его взгляд стал оценивающим.       — А что мне за это будет? — Луи сложил руки на груди, изображая деловую заинтересованность.       — Целым будешь, — коротко бросил Кир, и в глазах вспыхнула знакомая угроза.       Луи сделал паузу, обдумывая предложение, а затем его лицо озарила широкая, почти детская улыбка.       — Я могу попросить тебя… сделать для меня кое-что, — он посмотрел на испанца с наигранной надеждой. — Я хочу тортик.