Кузнецы Агонии

1

Дорога змеилась меж холмов. Куда ни взгляни, везде возвышалось одно и то же: острые камни, редкие кустарники, обрубки деревьев. Разреженный воздух обдирал легкие, понукая шагать до изнеможения. Петя тащился сзади и жевал корешки с такой жадностью, будто всю прошлую неделю не шарился по огородам, а по дурной клятве сидел на сухарях. Милорад шел впереди, то останавливался, щурясь в сторону голых склонов, то тер друг о дружку озябшие ладони. — Что, шерсть дыбом встала? — окликнул его Аарон, не сбавляя ходу. — Тихо слишком, — процедил Милорад. — Даже для такой дыры. У нас хоть Тихушники за каждом кустом ныкались. Аль волчары какие… Доброслав страдальчески закатил глаза, точно услышал, как старик по десятому кругу гутарит про беззаботную молодость: из-за этих мшистых тварей он превратился в безвольного заморыша, повисшего у Аарона на шее, и пусть он уже несколько дней передвигался без подпорки — из памяти всего позора вытряхнуть не смог. Эти бы кусты, на которые он напоролся, подчистую срезать, да в Рельвану, да в кнутодельню — там бы им цены не было. А Братьев Тишины всех туда же, на рудники — и лупить, пока зеленью весь континент не зальют. — Думаешь, здесь опаснее, чем в твоем вонючем угле? — вздернув бровь, спросил Доброслав. — У нас четко знаешь, кто тебя трахнет, — ответил Милорад. — А тут… кто только глазенки не таращит. Дезертиры, каторжники, сволочь степняцкая. Не обижай мародеров. У нас хоть какой-то порядок есть. А тут — как выйдет. Иногда — боком. Подъем дался туго: камни мелко крошились, забиваясь под голенища, дыхалка изодралась в клочья, ноги едва переступали. Но до вершины все же добрались. Туман повис между зубьев скал. Сквозь мутную завесу промелькнул крупный силуэт с изогнутыми рогами. Милорад вскинул лук, стрела выскочила из-под пальцев, и из тумана вывалился подбитый козел. — Ужин, — хмыкнул Милорад, шагая к туше. — Набивайте брюхи, пока не протухло. — Ты собрался жрать это сырым? — скосил губу Доброслав. — А ты котелок притащил, благородие? — осклабился Милорад. — У нас дома и не такое едали! — У тебя дома хоть огонь разводили. Или забыл, как огниво выглядит, травокур? Милорад блеснул зажатой меж пальцев железякой. — Проблемы — это для тех, кто их ищет. — Довольно, — рявкнул Аарон. — Солнце клонится. Не жрать надо, а ночлег искать. Милорад вздохнул, сунул обратно нож и огниво и, не церемонясь, швырнул тушу на Петю. Кабан рявкнул, встряхнулся, но не повалился — не впервой тащить мертвечину. — Че встал? — Милорад шлепнул его по загривку. — Шевели копытцами, животина! Доброслав подступил вплотную. Взгляд вперил в кабана, потом в Милорадовы глаза, подернутые скудоумием, и нарочито медленно прочертил пальцем себе по горлу. Милорад глянул вскользь, ковырнул ногтем в зубах. — Все, батя, урок усвоил, — деловито приподнял он бровь; взгляд вспыхнул плутоватой зарницей. — Хряка не трогать, а то хер на суку повиснет. Ценю, ох как ценю. Петя поплелся дальше, оставляя на камнях рваную багровую полосу. Спуск вышел еще более гнусным, чем подъем: ноги подкашивались, камни ехали из-под подошв, воздух становился все суше, а желудки — все скрученнее. К сумеркам добрались до долины, поросшей чахлой травой. Неподалеку расплеснулся ручей, рядом с ним громоздился сложенный на скорую руку костер. У огня сгрудилась пятерка облезлых бродяг с давно не мыленными рожами и телесами. Вонь прелых портянок и застоялого пота чуялась паче похлебочного пара. Один сразу бросался в глаза — темнокожий крепыш со спутанными космами до плеч, нашептывающий что-то под нос. Остальные прихлебывали жижу из котелка, чмокали и, отстраняясь от кромки, запрокидывали головы. Дредастый поднял глаза, кивнул своим, и те замерли. — Приветствую, путники. Я Горм, — он дернул подбородком в сторону остальной четверки. — А это мои товарищи. Что привело вас в эти края? Аарон шагнул было вперед, приосанился, раскрыл рот и тут же мягко получил ладонью в грудь от Доброслава. Не хватало еще, чтобы один разжалобился, а второй взбеленился. — Вечер добрый, — проговорил Доброслав натянуто-ровным тоном. — Мы не за подаянием. Просто ноги сбили и носом чуем, что дальше идти не сможем. Горм слушал внимательно, руки его одеревенело покоились на скрещенных ногах. Не простак. Это Доброслав понял сразу. С таким лучше быть наполовину честным, а остальное приукрасить. Просто так, потехи ради. — Мясо тащим, — кивнул Доброслав на тушу, что все еще болталась на боку Пети. — И истории прямиком с обочья Мародерских земель. — Истории, говоришь… — протянул Горм, не сводя взгляда с туши. — А вы кто такие будете? Доброслав улыбнулся краешками губ. Нужно было втереться в доверие, не сразу, но прочно, чтобы делили хлеб, а в идеале еще и выпивку. А там уж можно и за спины заглядывать. Люди, когда у одного костра греются, язык развязывают охотнее, чем на исповеди. — Этот, кудлатый — паяц, — он махнул рукой в сторону Милорада. — Со сдвигом. Смилом кличут. По сраму людей хватал в липаргской харчевне, так хозяин и выставил его куда подальше. Милорад фыркнул, но, кажется, удовлетворился тем, что его упомянули. — Меня зовут Эйнсли. Рыбачил, пока долги не задушили. Теперь… сам как рыба, мечусь в чужих водах. А тот, — он указал на Аарона, — зовется Мартеном. Из братии обветшалой, что у Погребной Рощи. Половину устава наизусть помнит. Аарон промолчал. Горм все еще смотрел на них. — Ладно, — наконец вынес вердикт. — У нас, правда, не трактир, но место найдется. Остальные скитальцы не обрадовались, но и не вскипели. Один зыркал из-под нахмуренных бровей; другой отводил глаза, тешась надеждой, что Горм прикажет гнать их прочь. Место у костра нашлось. Жрать дали, но не из милости. Скорее, как приблудившимся собакам, что за ухом без конца чешут лапой: авось блохастые, авось просто хозяйской ласки не знавшие, и оттого ополоумевшие. Мутная похлебка с плавающими ошметками зеленушки давно окостенела в треснутых мисках. Лепешка попалась явно вынутая из печи уж дней с восьмерик тому, но Доброслав поглощавший кушанья и похуже, пихал ломоть в горло, силясь не задушиться. Петя, вжавшись в землю, шумно сопел и шевелил пятаком, ловя исходящие от еды запахи. Когда все отставили миски, Доброслав негромко заговорил: — Сошлись мы с ними в Мародерских чащобах, — голос стал глуше, чуть охрип. — Их, как видно, живьем сжигали, но обосрались. Не дышат, не рычат, только пучатся, глаза выцарапать думают… Глянешь — и рука сама рвется сечь наперед… Он выдержал паузу. Сработало. Горм чуть наклонился вперед, чесанул локоть. — Один к нам подошел… И тут Милорад вскинулся на ноги. — Глазищи как вылупил, тварина, я о таких даже слыхом не слыхивал! Но стоило по брюху вмазать — сразу скрючился, грохнулся, а дальше дело двух ударов… В глазах Горма зажегся интерес. — Слушай, ты. Смил. Ты раньше где бывал? — Под бабой. И над ней, — тягуче ответил Милорад. — А вообще, всюду. Куда только ноги не заведут… — Ты, часом, не мародер? Милорад пожал плечами. — А то… — начал он, но, заметив, как Доброслав бросает на него предостерегающий взгляд, сменил тон. — Тьфу, не, господин, какой там мародер. Я паяц. Говорун. Балагур. Лук у пьяного охотничка стянул, когда он в канаве пузо прочищал. Доброслав, изо всех сил сдерживая вздох облегчения, поддакнул: — Вот именно. Болтун он. Все выкладывает, что на ум взбредет. Горм беззвучно усмехнулся, не сводя глаз с Милорада. Ложка застыла над миской. — Забавный ты… А я сам из Эльтара. Слыхали? Аарон и Доброслав переглянулись. Ну еще бы. О таком не слышать разве что глухому. Паркая трясина Кветиара, где лианы душат покруче мясницких рук, а тени простираются до самого горизонта. — Слыхали, — ответил Доброслав. — Только думали, в здешние края вам хода нет. — Все возможно, — возразил Горм, поведя плечом, — если есть причина. В Эльтаре сейчас туго приходится. Ша’атарцы давят, войной грозят… Вот и пришлось ноги в руки, да через море. Сначала до Рельваны, перебежками. Оттуда уже на корабле с ардегонийцами. По пути половина полегла. Остались мы впятером. Аарон нахмурился. В памяти тут же всплыли битвы с ша’атарскими отрядами: рваные животы, тонкие сабли, разодранные доспехи и разрубленные кони. Он только собрался что-то сказать, как Горм добавил: — Берадийцы нам помогли. Славные ребята. Из независимых только мы да они остались. Остальные пали под этими… уродами. Милорада же разговоры про кветиарские распри занимали не больше, чем жевание сырого табака. Он подался вперед. — А чего это твои товарищи молчат, как наш козлик? — спросил ехидно. — Ша’атарцы им языки отрезали, — ответил Горм с таким жутким спокойствием, словно речь шла о чем-то обыденном. Милорад дернулся, шумно прочистил горло, но не выглядел ни смущенным, ни растерянным. — Не повезло.

2

Костер дожевывал последние ветки. Доброслав, Аарон и Петя храпели вповалку. А Милорад сидел, подтянув колени, покусывал край трубки и слушал лес. Куцый, чахлый, но все-таки лес. И в этой скупой заросли было что-то до боли знакомое — облезлый обрывок милого сердцу родного края, где если прислушаться, можно было услышать, как мать зовет из хаты и тут же навсегда замолкает. Он вытянул руку, пошевелил пальцами. Воздух был прохладным. Совсем как в Жевнице по вечерам. Перед тем, как душевье стерли с карты. За спиной раздались увесистые шаги. Милорад не обернулся. Пальцы рефлекторно сомкнулись на рукояти, кинжал скользнул в рукав. Губы сжались в тонкую линию. — Не спится? — голос Горма звучал мягко, почти масляно. — Случается. Горм присел на корточки. — Прогуляемся? — кивнул в сторону леса. — Словом перекинуться надо. Милорад не шелохнулся. «Перекинуться словом» — это у них так теперь называется? Вдруг «разговор» потечет не изо рта, а из пореза под кадыком. Мягко так, душевно, по-эльтарски. Урод. Но что, если этот черномазый нарыскал для него тепленькое дельце — например, сопливую деревеньку с трухлявым частоколом, и сторож там беспробудно пьянствует, и двери на ночь не запирают? Милорад встряхнул трубку, зацепил за пояс. — Дерзай. Только без фокусов. — Как скажешь, — ответил Горм и первым нырнул в темноту. Они шли молча. Звезды висели низко-низко — казалось, что стоит ветру дунуть хотя бы вполсилы, и парочка из них свалится да саданет по макушке. Поляна нашлась случайно. Горм остановился и, обернувшись, в упор посмотрел на Милорада. И тут особенно четко врезалась в глаза разница: приземистый эльтарец едва доставал поджарому мародеру до плеча. — Слушай, — прервал тишину Горм. — А пойдем с нами. — Ха, — сплюнул Милорад, облокотившись на дерево. — Я вечно пьяный ловкач, не более. Хочешь кого покруче — шагай за перевал. — Дело не в этом, — спокойно ответил Горм. — Ты… внушаешь уважение. Башка у тебя варит. И не надо мне тут сказок про шутов, — он пнул камешек, глядя в сторону. — Я устал. Правда. Вокруг только немые калеки, даже поговорить не с кем. А ты… другой. Живой. Если собьемся в стаю — выживем. Даже Монтеланам зад надерем. Что скажешь? И в тот самый миг из лагеря донесся надрывный визг. Ей-же-ей, у любого здравомыслящего мужика в штанах бы что-то прянуло, и далеко не от вожделения. Кинжал сам юркнул в ладонь и коротким толчком вошел Горму в живот. Тот дернулся, застонал, зажал рану обеими руками. Милорад сорвался на бег. Сапоги приплющили траву, плащ трепыхнулся. Он влетел в лагерь с разгона. Лук лег в руку, пальцы оттянули тетиву. Эльтарец уже размахнулся, целясь вырубить Аарону хребет. Стрела сорвалась четко в шею. Враг сделал два шага, кашляя багровым, и рухнул. Милорад наложил на тетиву вторую стрелу, но опоздал. Бой вовсю расползся по поляне. Доброслав рубил. Один остался без уха, второй — без руки, но держался стойко. Третий, самый калеченный, растекся по земле, точно его разварили изнутри, вытрясли и подозвали на пиршество окрестных шавок. Тяжело, даже неуклюже рядом двигался Аарон. Дышал хрипло, на губах пузырилась пена. Петя визжал, носился по кругу. Вцепившись в противника, наколол того на бивни, выворачивая внутренности. Милорад выстрелил, и подползавший осел, как яйца прищемивши. И тут внутри у Милорада что-то кувыркнулось. Их набежало слишком много. Было трое, может, четверо. Счет не сходился. Доброслав развернулся, и неприятельская сабля полоснула по руке. Ярость заклокотала в горле, он поудобнее схватился за меч, взмахнул. Вражеское горло распоролось, кровь залила грудь. Проклятая лесостепь не отпускала. Они вышли. Высокие, чернокожие, с пепельными полосами на расплывшихся лицах. Один держал арбалет, остальные прихватили цепи, сабли, разноцветные намотки. Аарон шагнул назад. Доброслав сжал рану, кровь заструилась меж пальцев. Петя попятился, ударил копытом. Факелы надвигались, покачиваясь. Красные пятна на щуплых ветках разрастались, как сыпь на теле кровоплясной шлюхи. Жар лип, норовя не просто опалить ресницы, как от неудачной прикурки, — охлестывал лица целиком. Победа, уже выцарапанная из грязи, сорвалась обратно. — Съебываем, — прошептал Милорад. Они запетляли зигзагами через кусты, похлюпали по ямам. Петя рвался первым, визжа и пыхтя. Доброслав мчался следом, прижимая руку к груди. Боль выла в предплечье. Горло пересохло, легкие судорожно втягивали воздух. Милорад держался сбоку: огибал, нырял под сучья, чуть не изодрался о сухие ветки. Аарон замыкал, едва переставляя окаменевшие ноги. Лицо вспрело, капли пота застлали глаза. Сзади щелкнула тетива. Болт ударил в землю у самых пят Доброслава, разворотил грязь. Петя, взвизгнув, вильнул вбок и чуть не сбил куст. В темноте завиднелся овраг. Первым в сухую осыпь провалился Петя, подняв облако пыли. Жухлая трава слетела с края, брюхо прошуршало по земле. Остальные сиганули вслед за кабаном. Над оврагом еще слышался треск, виляли факелы, свет которых цеплялся за кусты, но не опускался. Доброслав нащупал у бедра Аарона кусок тряпки. Намотал на руку, стянул настолько туго, насколько сумели дрожащие пальцы. Неба над головой не виднелось, вместо него возлегал дырявый полог из редкой ершистой травы. Непроглядная тьма омрачила взор, в такой лишний раз щуриться — в старости света не видать. Они лежали впритык. Все зудело. В легких шуршала пыль, мешалась со зноем прокопченной изнутри груди. Каждый чувствовал, что если слишком громко дыхнуть — услышат. И, нет, тогда не будет больно. Тогда настанет пиздец. Милорад дрыгнулся, размял плечо и нечаянно заехал в Доброслава. — Осторожней, — прошипел тот. — Не в койке. Наверху все еще стояла тишина. Где-то затрещала ветка. — Кто… — севший голос Милорада прозвучал бескрасочно. — Эти? Аарон лишь покачал головой. Доброслав хрипло выдохнул. — Ты их привел? — спросил он, даже не глядя на «виноватого». Милорад повернул голову. — Я привел? Ты ебнулся? — Горм с тобой гулял. И потом… — Ага, — перебил Милорад. — Только вместо прощального поклона отхватил кинжальчик под бочок. Доброслав с непомерным усилием поднялся. — Мы в дерьме, — сказал он без интонации, даже без тишайшей нотки раздражения. — Добро пожаловать домой, — озарился недоброй улыбкой Милорад. Аарон поднял голову. — Тихо. Слушайте. Сверху скрежетнуло, дрогнул камень, посыпалась пыль. Кто-то полз. Петя зарычал. Милорад уже взялся за кинжал. Аарон сжал кулаки. Сердце уползло в живот, заколотило вразнобой. Шорох сверху становился все громче. Поначалу тень казалась просто зыбким пятном, потом уплотнилась. До них доносилось хлипкое дыхание, перемежавшееся кротким гортанными свистом. Тень начала по-пластунски сползать, огибая корни, цепляясь пальцами за землю. Втянулись сопли, раздался всхлип… Петя сорвался. Оба бивня воткнулись в тело. Раздался визг. Мелькнул нож, но сразу же исчез. Доброслав попытался подскочить, но отзвеневшая в плоти боль пригвоздила к месту. Оказавшийся ближе Милорад всадил кинжал в глотку. Рана схаркнула теплую кровь. Тело брыкнулось, желая выкарабкаться наверх, но соскользнуло, податливое и мокрое. Петя отпрянул. У пасти скопилась пена, на морду легла каплями кровь, шерсть на загривке вздыбилась колючим веником. — Сука, — выдохнул Милорад, отлепляя от ладони липкий сгусток. — Чуть брюхо не подрал, ублюдок. Аарон, уже наклонившийся к телу, внимательно его разглядывал. Парнишка оказался совсем зеленый: гладкокожее лицо да круглые щеки, с утра, наверное, на прощанье щипанные матерью. Под боком скомкалась накидка, шедшая дырой по локтю, в наплечной сумке покоились нож с обломанным лезвием, фляга и полмешочка чего-то жевательного. Жил этот недоросль, наверное, так же неловко, как и умер. — Разведчик, — прошептал Аарон. — Не-а. Идиот, — хмыкнул Милорад, вытирая клинок о накидку мертвеца. Доброслав молча стянул с трупа тряпку и, сложив вдвое, перевязался поверх старья. — Если остальные такие же, у нас еще есть шанс, — сказал Милорад, дыхнув на ладонь и почесав подбородок. — Если остальных нет, — поправил Доброслав. Они легли, и ни один больше не заговорил, даже Милорад. Лишь Петя негромко всхрапывал, прижимаясь боком к ноге Доброслава. Луна блеснула прямо в глаз. Доброслав отвернулся, потер запотевший лоб грязной ладонью. Хотелось спать и не смыкать глаз одновременно. Милорад цедил остатки трубки, да все равно не тянулось. Вкус был такой, будто в чашу кто-то щедро взблевнул желчью.

3

Ручей они признали не сразу, настолько помутился рассудок. Опустившись на колени, Доброслав зачерпнул воду, отхлебывая, провел по лицу, по шее. Содрал повязки, подкатал рукав. Рана уже затянулась коркой. Кровь смывалась вместе с песком и пылью, оставляя на коже полупрозрачные разводы. Милорад нагнулся, умываясь и поглощая воду жадными глотами. Аарон стоял чуть поодаль, спиной к ним, глядя за ручей, — там тянулась тонкая полоска дыма. — Степняцкое, что ли, — предположил. — Хрен там, — ответил Милорад, вытирая щеку. — Будь это они, мы б уже косточек недосчитались. Доброслав поднялся, отряхивая колени, взглянул на дым. — Будет чудом, если впустят. А чудом побольше, если не укокошат. — Лишь бы не настучали чумазым, — ответил Аарон. Доброслав кивнул, и они пошли вдоль ручья. Петя вздрогнул, замотал рылом и свернул в ту сторону, где небо курилось черным чадом. Они вышли на открытое. Земля распласталась. Трава ушла. И увидели. Не город. Даже не деревню. Только пепел. Все, что могло сгореть, уже успело полыхнуть и потушиться. Балки обуглились до черноты, крыши просели, щепки торчали из земли. По ветру плыла черно-серая изгарь. Разило жареным и тухлым одновременно. Тела, — вернее, то, что от них осталось, — валялись вразброс. Одних вспороли и оставили выпотрошенными. Других сожгли живьем, и от того до сих пор поблескивала кургузая трава. Один дом наполовину уцелел. Его стены были исписаны грубыми надрезами — тремя вертикальными чертами, перечеркнутыми горизонтальной. Последний плевок в лица оседлых. Милорад остановился, поджал губы. — Ширь, уют, радушие… Доброслав шагнул вперед, наклонился к трупу и, подцепив изорванный край рубахи, подкатал. Под одеждой таились изжаренные, ссыпавшиеся кишки, полосующие землю чернотой. Милорад потер нос. — Ну нахер. Я, пожалуй, тут порыскаю… Может, травки найду. Аль хлебнуть чего. За упокой, — он осклабился, претенциозно отклячил губу. Аарон проводил его взглядом. — Мародер мародерствует. Кто бы мог подумать. Доброслав качнул головой, но ничего не сказал. Милорад заковылял меж улиц, которых, по правде, уже не существовало. Местами он притормаживал, втягивая воздух полной грудью. На перекрестке, где раньше, бывало, катались телеги, препирались соседи и трещал утренний торг, валялась разбитая подвода: одно колесо разошлось в щепу, из-под днища выставился забытый в спешке ящик, в котором отыскались наполовину полные банки. На деревянной стенке виднелось выжженное: «Иршанна. Травы. Бесплодие, кашель, ожоги». Было бы славно, конечно, если бы Милорад умел читать. Но ему пришлось тупо крутить банку с черным порошком да нюхать ее содержимое — от ударившей в ноздри горечи в глазах затрепетали искры. Вторую обнюхивал дольше, сметая на бегу мысли, на что может сгодиться. Ай, да хрен с ним, все в хозяйстве пригодится. Обе запихнул в сумку. В углу полуобвалившегося сарая лежала плетеная корзина, в которой лежал кувшин с узким горлышком, чернеющий от копоти, но целехонький. Милорад выкрутил затертую пробку, глотнул — жидкий огонь прострелил горло и скомкался жаром под ложечкой. Рядом на полке пылилась торопливо выструганная лошадка с двумя зарубками заместо хвоста. Милорад повертел деревяшку, ожидая, что она растрындит все тайны этого злачного места. Бестолковщина. Отбросил. В куче пепла что-то блеснуло. Милорад выворотил носком сапога нож — железо обгрызла ржавчина, рукоять обмотали уже износившейся кожей. На ней вытесали две линии и точку, не то символ рода, не то древнее клеймо, смысл которого канул вместе с тем, кто держал этот нож в последний раз. Милорад опробовал пальцем затупленный край, пожал плечами, кинул в сумку. В ступе, стоявшей в щели меж стенами, нашлась пригоршня монет с дырой посередине. Здешние. Некогда шли за ковригу или за девку, а нонче, разве что, за безухабистый путь до Котлована. За стеной кто-то завозился. Милорад прислушался, но ветер перетянул звук на себя. Решив, что мозги окончательно плавятся в кисель, Милорад поспешно смылся прочь. Теперь в его сумке болтался разношерстный хлам, а в душе сидел груз потяжелее. О таком за столом не болтают, только заливают и закусывают чем поострее. Доброслав сидел, привалившись к обломанной стене — та более не могла удержать ничего, кроме спины взмокшего наемника. Петя, улегшийся рядом, шевелил пятаком, тыкался в его бедро и порой облизывал пальцы, в которых еще отдавал дымком кусок жилистой закуски. Доброслав отломил остаток, швырнул кабану, тот ловко поймал и захрюкал от удовольствия. Сидящий неподалеку Аарон гонял медяк по костяшкам и, подбрасывая, прижимал к ладони. Доброслав втянул носом воздух, глянул на приближающегося Милорада и бросил: — Ну че, чем разжился? — Травы, бухло, нож, — откликнулся Милорад, мостясь на бревно. — Все как у людей. Он плеснул из кувшина в глиняную чашу и протянул Аарону. Тот взял, выпил и, не сказав ни слова, передал Доброславу, который, что удивительно, хряпнул меньше. Милорад глянул на Доброслава и, опустив взгляд на рану, шумно вдохнул. Встряхнул пальцами, скидывая полупьяное оцепенение. — Давай, красавец, снимай тряпки. Ща будем выжигать все, что на тебя не похоже, — голос дрогнул: пред болью не изгаляются, коль не дурак. Доброслав со вздохом задрал рукав. Запекшаяся влажная ткань отлипала с трудом, тянулась за кожей. Под ней разошелся порез с загноившимися краями. Милорад накренил кувшин, щедро окропил тряпку, дождался, пока пропитается насквозь, и прижал к ране. Доброслав качнулся, но только раз. Остальную боль зажал меж челюстей. — Держись, князь, — процедил Милорад. — Это у нас заместо масел. Он промыл рану, скатал с нее все, что липло да воняло. Потом вытянул из сумки щепотку трав, высыпал в ту же чашку, добавил еще каплю огняка, размешал пальцем. Смесь зашипела, потемнела, затянулась густой пузырящейся кашей. — Трава сожрет гной, огонь выпалит дурное, остальное трухнет и само выйдет, — с этими словами Милорад налепил кашицу на рану, зажимая ладонью. Аарон глянул на дерьмо под ладонью Милорада, потом — на него самого. — А ты гляди, умеешь, — усмехнулся. — Почти с умом. Кто учил? Милорад растянул лыбу, не отрывая рук от Доброслава. — Я ж охотник. По батяне, по дедуле… У нас знаешь как? Не научился из говна примочку лепить — вспреешь наглухо. Был у меня один знакомец, Йефан. Так тот сосновыми иглами раны себе штопал. И, прикинь, все зарастало, как не бывало. Аарон одобрительно кивнул, но улыбаться в ответ не стал. Стальной взор крепко ухватил Милорадову физиономию. — Благое дело. Полезнее, чем специями духов стращать. Милорад недоуменно приподнял бровь и, отпустив плечо, вытер пальцы о штанину. — Эт как? — Торговал я специями до всего этого. Лавка была. Хозяин учил меня тем товаром злых духов гнать, чтобы не пожрали все подчистую. И непременно гвоздику в угол, перец в мешочек над косяком, соль по щелям, да молитву пришептывая. Говорил, если не так положишь — покусают. Я думал: шутит, или тронутый… Но ладить с ним можно было. Я как сюда собрался, так он меня и отпустил. Даже слова поперек не сказал. Милорад глянул в сторону пожарища. — Знаешь, — протянул, — мне в жизни ни один лавочник добра не желал. Кроме одного… В Эрктале жил бакалейщик. Жуть как вонял луком, но сызмала знал толк в человечности. Я у него курагу тырил, а он мне подмигивал, мол, кушай, а то совсем отощал, сиротинушка… Как-то, помнится, тоже отсыпал втихую да приговорил… Щас даже не вспомню точно. Что-то навроде… напутствия, что ли. Так и че думаешь? С тех пор глаз попусту не смыкаю. — Милорад глотнул из кувшина, перекатил огневку на языке. — Бывает, — добавил, — что те, кого считаешь чудаками, потом молятся за тебя паче родни. Он передал кувшин Аарону, и тот сделал большой глоток. Пауза затянулась. Кувшин пошел по кругу еще раз и, пустой, коцнул о землю. Ветер перестал ворочать сажей. Аарон медленно поднялся, подошел к развалинам, осмотрелся. Шагнув к трупу женщины, взял его под руки и осторожно поволок. Доброслав подошел к нему. — Че ты? Аарон положил тело к обломкам и, повернувшись, глянул в ответ. Глаза его поблескивали, губы едва заметно кровили. — Мы живы, — отрезал. — А они нет. Найдя взглядом обугленное тело, Доброслав подхватил его одной рукой и потянул к несчастной женщине. Милорад притащил доски, служившие раньше крышей, стал укладывать сверху. — Если пиздец прикрываем, давайте хотя бы по-человечески. Сложили тела, как получилось, небрежно, зато с душой. Без провожающих в последний путь звенящих колокольцев, без причитаний об упокоении душ. Повалили камень к камню, притулили доску к доске, образовывая остроконечный холмик. Пыль въелась в ладони, трупная вонь — в носоглотку. Когда закончили, встали рядом. Аарон выпрямился. Посмотрел на курган. — Мы даже имен их не знаем. А все равно ведь не пустое место. Доброслав кашлянул, смахнул копоть с подбородка. — Может, хоть кто-то глянет да вспомнит. Милорад чиркнул пяткой по щебню, выдохнул: — Я бы щас слово задвинул… Но язык не ворочается. Совсем, — он уставился вдаль, не моргая; в глазах защипало. Петя громко захрюкал. Напряглось грузное тело, зацокали, перетаптываясь, копыта, потянулась вбок морда. В развалинах что-то шевельнулось. Доброслав поднял голову, Аарон обернулся, Милорад встал на мыски. Доска треснула, выпуская наружу нечто. Мальчика. Или то, что раньше им было. Серая кожа пошла складками не только на пузе, как привычно, но и на шее с руками. Глаза выдавились из орбит, пялились бестолково. Волосы лезли клочьями, на макушке расцвела плешь. Ноги дрожали, нос вышмыгивал сопли, оставляющие слизкие ручейки на подбородке. Он стоял. И смотрел. Путники подошли ближе, но уродец так и не ворохнулся. — Что за дрянь… — хрипло выдавил Милорад. — Ребенок, — сказал Аарон. — Уже нет, — возразил Доброслав. Рука Милорада одним точным движением врезала кинжалом под челюсть. Горячий пар испустился из горла. Глаза мальчишки застыли. Он слизнул вниз. Милорад дожал, выдернул. Кровь вяло вытекла и тут же обагрила землю. Они пошли дальше, а за спиной остался мертвец — безымянная тварь, так и не доросшая до звания человека. И осталась от нее обметанная серостью кожа да раскрытые глаза, в которые время от времени будет заглядывать ночь.

4

До Меритера оставалась всего пара дней — два с половиной, если не жрать и скакать без устали. Путь лежал через Вельсхан — ардегонийскую околицу, что гордо звалась «воротами к свету». По словам местных, указывавших путь, все там было как в книжках, пусть книг они никогда в руках не держали. Внутри же поджидали зеваки, пялящие глаз на Петю, и трактиры, где на смену щам шла жареная курица с кориандром и чесноком. А главное — бани, да такие, что после каждой кружилась башка, а нос шел кровью. Взяли с торга четырех лошадей — трех ездовых и еще одну для груза. Доброслав ехал, не оборачиваясь. Аарон — за ним. Петя бежал рядом. Так четверка двигалась от пристанища к пристанищу. В разгар третьего дня дорога пошла под уклон. Слева теснились холмы, справа расстилались травы, впереди разлеглось распаренное солнцем предместье. И все равно, невзирая на жару, дышать стало легче. Меритер встретил их безупречной белизной. Грязь вычистили, сорняки выпололи, даже шавки местные вышагивали, как при дворе служивые. Ну красота же! Все старались выглядеть выше собственного роста: прически налакировали до небес, воротники будто целиком выкраивали из крахмала. Мужики сверкали усеянными кольцами пальцами и расшитыми пестрыми нитями штанами, которые треснули бы, застань их нужда. Бабы заматывались в шелка, втягивающие животы и вываливающие груди. Розовощекие как поросята детишки бегали с привязанными к палкам колокольчиками, а старики с выпачканными золотистой краской ладонями сыпали наставлениями. На одной из улочек Петя нашел корзинку с персиками и, недолго думая, запустил туда рыло. Торговка завизжала, но Доброслав ее окоротил: сунул в ладонь медяк, подмигнул, сказал, мол, это благословенный кабан, приносящий плодородие и семейное счастье. Вечером же жители спешили домой, дабы залечь на лавку и не переступать порог до рассвета. На улицах появлялись другие, не разлепляющие губ, остроносые и светлоглазые, прячущие ножи в засмоктанных рукавах. Уже привыкшие к такой своеобразной кутерьме горожане затворяли ставни, а особо суеверные и пугливые мазали двери куриной кровью. И путники шагали, окруженные этим желчегонным блеском. Один шел, ища угол для раздачи храпа, другой — ожидая, когда из подворотни вынырнет давний встречный, третий — задрав подбородок и покручивая в руках трубку: он всю эту ярмарку уже видал, только с другой стороны плахи, а четвертый — приклеившись рылом к земле.

5

Милорад плелся под руку с пустотой и зыркал на беленые стены, прикидывая, где водится голытьба, а где жирный купчик хоронит серебряк. Только положил глаз на ларек с блестяшками… и в тот же миг получил хлопок по плечу. Милорад резво крутанулся, выхватывая кинжал, и натянул на морду оскал. Перед ним стоял невразумительный старик. Из-под спущенного к носу капюшона торчала колючая борода, плечи прогнулись. — Че надо? — шикнул Милорад, подбросив и перехватив кинжал. — Я приценяюсь, вишь? — Выглядишь… потерянным, — просипел старик, не двигаясь. — Угу. А еще я вонючий и вшивый. И рожа у меня перекошенная. — А в глазах-то у тебя — жажда, — капюшон качнулся. — В глазах у меня зрачки. И песок. Все, — отрезал Милорад. — А ты че? Ведуньей подрабатываешь? — он вертел кинжал в пальцах, выбирая, с какого уха начать. Старик подался ближе. — Не спеши. Я знаю, чего ты ищешь. И я могу тебе это дать. — Ой, да ладно, — картинно закатил глаза Милорад. — Я сказками уже, знаешь ли, по горло сыт. Кто ты? Владыка обоссаных подворотен? Старик откинул капюшон. И стало хуже. Ни туда, ни сюда. Не полудохлик, как ожидалось, но и не щен. Щеки усохли, нос скрючило так, что его кончик почти доставал до верхней губы, взгляд беспросветно черных глаз опустел, и пустота эта не зеркалила ничего, даже недозволительно красные глаза Милорада. — Меня зовут Силарий. И тебе надо пойти со мной. — Куда? — Узнаешь. Там нет твоих утех. Ни дурмана, ни карт, ни хмеля. Зато есть то, от чего даже ты, Айерс, замрешь. Милорад упер кулак в бок и нагнулся, глядя в черноту стариковских глаз. — Только попробуй наебать — я тебя от башки до жопы раскрою. Силарий улыбнулся. — Рискни, — и зашагал к центру Меритера. Стоило ему повернуться спиной, как Милорад потянулся метнуть кинжал. Но в следующий миг рука дрогнула, а клинок сел в ножны, будто и не вынимался вовсе. Пальцы не слушались, ноги — тем более. И вот он плелся за старым хмырем сквозь меритерские улочки — мимо лавок, где продавали всякую вонючую дребедень, от пряностей до засушенных жуков; мимо девок в платках, окантованных посеребренными нитями, да попрошаек с перевязанными культями; мимо музыкантов, что рвали душу, теребя струны. Все это обычно лезло прямо под кожу, манило к себе. Но не сейчас. Глаза затянуло пеленой, внутри гомозился один зуд: «Кто ты, падаль? Куда ведешь? Почему я иду?» Площадь, что шире любого рынка, возникла неожиданно. Посреди вымахал храмина из мрамора, но не девственно белого, а с прожилками; черненный его купол не переливался, как у позолоченных богатейских шалманов в центре, а втягивал весь свет. — Храм Боготворенной Вечности, — представил Силарий. Милорад не понял, как ноги подняли его по широким ступеням. У дверей бдили два стражника в доспехах уж настолько блестящих, что глаза ожгло. Силарий копотливо качнул подбородком, и тяжелые бронзовые створки расползлись в стороны. Милорад шагнул внутрь. И понял, что уже не выйдет прежним. Высокий сводчатый потолок весь разрисовали. На фресках жрали, пили, трахались и умирали с эпическим размахом. Там, в центре, кринарский бог Теллин разлегся посреди жирных кабанов — собратьев Пети. А чуть левее мародерские Драгмар с Мелдрой сидели в обнимку, звякали кружками в хмельном раже. Герои-любовники. Остальных богов Милорад не знал, но лица казались знакомыми. Один вообще смахивал на жевницкого дурня, что херачил прутиком всех окрестных мальков. Все было расписано с таким придурошным вниманием, что сводило скулы. Стены увесили гобеленами — тонкая работа, спору нет. Все извивалось, сплеталось: то змея, то бог, то змеебог, без приглядки не разберешь. Пол уложили мозаикой, позвякивающей под ногами. Силарий все шел и шел, а Милорад крался следом, как юнец, впервые угодивший в бордель, озираясь. Они остановились перед дубовой дверью, украшенной глубокой витиеватой резьбой. Силарий толкнул дверь, и Милорада втянуло в круглую залу. Сверху мягко стекал свет, не солнечный и не факельный. Посреди торчало зеркало. Здоровенное, в раме из темного шершавого дерева. Милорад встал перед ним, как присосавшийся. И лицом к лицу столкнулся… С собой. Но не с тем, кто нонче перемазан всякой дрянью, не с собой-безродной-скотиной, а с тем, кого рисовало раздерганное воображение. Напяленные на него черные доспехи переливались так, что слабоумная девица сочла бы их за зеркало, в руках покоился махина-арбалет, а на башке мерцала корона. Не золотая, не вычурная. Железная. Без позолоты, без цацек, без слащавого лоска. А все ж корона. Милорад покосился на отражение. — Глянь-ка… почти король, — он горделиво распрямился, любуясь. Он протянул руку. Отражение потянулось в ответ. Холод стеклянной глади — и в тот же миг свет лупанул в глаза. Уши пробил рев, будто заверещали тысячи детей, пожираемых огнем. Кости выгнуло, суставы скрутило, кожа заискрилась жжением. Он кричал, но звука не было, зато в количестве присутствовала боль, хохочущая на задворках сознания. Свет сдох. Рев смолк. Милорад открыл глаза. Звон в ушах. Площадь. Зеркала не было. Храма — тоже. Только он, один одинешенек, раскорячившийся у каменного забора. Милорад поднял голову. Мир качнулся. — Ты что тут, блядь, устроил? — голос Аарона прошиб висок. — Рыжий? — Милорад закашлялся так, что чуть не выплюнул кишки. — Че… че случилось? — Что случилось?! — передразнил его Аарон. — Ты зарядил в свою вонючую трубку какую-то дрянь, сел жопой в пыль и уржался! Люди кругом… смотрят, пальцами тычут! Милорад сполз по стене, хлопая глазами. Голова гудела. Вокруг столпились зеваки и глазели, будто шута увидавши. — Я ни хера не помню, — простонал он, зажав виски. — Вообще… — Отлично! — фыркнул Аарон. — А траву ту, что ты выменял на свой блестючий кинжальчик, тоже не помнишь?! Тебя ж предупреждали: «Только для зелий». А ты — сразу в трубку и до дна! Дурила… Где-то в памяти мелькнул старик с мутными глазами и идиотской лыбой. И мешочек с сушняком, покоящийся в узловатых пальцах.«Сильная штука. Видения, голоса, предки могут заглянуть», — сказал, как бы поучая. И ведь заглянули, суки. — Хер с ним, — отмахнулся Милорад. — Было весело. Наверное. Аарон подал ему руку. — Пошли отсюда, пока стража не явилась. И трубку свою выкинь. Или в следующий раз смокчи где-нибудь подальше. Милорад отряхнулся. — Бля… Сильно было. Я ж… я будто тронулся. — Не обольщайся. Ты и был тронутый.

6

Доброслав, развалившись за столом, лениво выплевывал небылицы в уши худого мужичонки в поношенном зипуне. Тот сидел, ссутулившись, одной рукой хватался за цепочку на шее, а пальцами второй сбивчиво выстукивал ритм по столешнице. Петя же, распластавшись у ног хозяина, довольно хрюкал, перекатывая башку из стороны в сторону. Дверь трактира рявкнула ветром, и вместе с ним ввалились двое — это Аарон тащил Милорада за шкирку. Взгляд мародера бегал по округе и находил лишь корявые размыленные силуэты. Аарон без церемоний спихнул чужака с лавки, тот пискнул и растворился в толпе. — У меня новость, — сказал Аарон и грохнул ладонью по столу. — Вечером здесь будет выступать Нельда. Доброслав вскинул бровь. — Нельда? Это кто? — Для здешних почти что святыня. Катается по всей стране, от поместий до крепостей, а в столицу почти не наведывается. Нечасто им такие праздники, вот и бьются в поклон. — Ну-ну, — щелкнул языком Доброслав, прихлебывая и косясь на Петю, издавшего сдержанный фырк. — И чем же она лучше любой кабацкой шмары? — В Нельде… — Аарон запнулся. — В ней есть что-то… настоящее. Ты вряд ли поймешь, больно юн еще. Милорад сидел, как по темечку приложенный. Взгляд прилип к полу, нога дергалась вверх-вниз, а губы еле заметно шевелились. — Слыхал я о вашей Нельде. Потаскуха, — заявил он, очухавшись. — Не песни, сопли а какие-то. Лучше бы про Кассиана и Лайру послушали! Вояка и королева трахаются — все честно и понятно. — Ты о той херне, что горлопанил всю дорогу? — Душевно же! Про страсть. Про свободу, в конце концов! — Не путай страсть с дрочкой на дохлую королеву, — вмешался Доброслав. — Пошлость, — выдохнул Аарон. — Вся твоя «песня» — грязь без искры. Любая прачка текст побогаче сходу сочинит. — Искра, говоришь? — Милорад навалился на стол. — Вот где-где, а в ее говнистых завываниях днем с огнем искры не сыщешь. Доброслав с размаху стукнул носком сапога по ножке стола, и тот едва не повалился, гремя тарелками. — Да еб вашу… Два межеумка! Милорад, расправив плечи, наклонился к Аарону. — Рыжий, скажи честно: ты че, втрескался в эту шалаву? Аарон поджал губы. Рука его дернулась так, словно метилась впечатать Милораду вразумляющий подзатыльник. И тут все головы разом крутанулись. Нельда с двумя амбалами по бокам уже стояла в дверном проеме. Розовые кудлы стянула в две тугие косы, походящие на веревки. Платье сидело аляповато, красное, с золотой ползучкой, вьющейся по бокам сразу к сиськам. А сиськи-то были, полнокровные, стиснутые корсетом. Двигалась она не как блядушка-побирушка, не как затюканная девица из околицы. Шагала, прощупывая обстановку прицельным взором. Петя отвернул морду. — Что-то с ней не то, — шепнул Милорад. — Ага. Сиськи шикарные, — согласился Доброслав. — Но в остальном… я б не станцевал. На самом деле, ни сиськи, ни юбка Милорада не парили. Намазана, вылизана — таких в Ардегонии по три на медяк, с рюшами и без. Но у этой… у этой за спиной раздувался сквозняк. Цветочный дух щекотал ноздри до жжения, но под сахарной коркой маячило невнятное тление — право слово, Нельда была тряпкой, в которую закатали покойника и прикопали за гумном, чтоб никто не учуял. Но Милорад чуял. Когда он, еще будучи мальчишкой, бегал по душевью за старым охотником, тот ему шептал, тыча в щель под лопнувшим крыльцом: «Так воняют крысицы, малец. С виду баба, а нутром поганка. Ни ублажить, ни пристукнуть без последствий». Так и запомнилось. Аарон сидел, влитый в песню, в глазах его стояла благоговейная отрешенность. А Нельда тем временем вытряхивала балладу о битве с кочевниками: виверны, кровь, сердца на пиках… Красотища. Житейская ардегонийская спесь. Когда куплеты стихли, Нельда объявила перерыв. Аарон поднялся и пошел к ней, не замечая ни столов, ни людей, ни кабана. — Гля, — сказал Милорад, кивнув подбородком. — Под чарами он. Помяни мое слово. — Сука… Неужто и вправду влюбился? — Он не влюбился, он ебанулся, — резонно заключил Милорад и пошел к двери. Путь ему перекрыли двое мордоворотов. — Ты куда, рожа? — рыкнул один, перекрестив руки на груди. — Мне туда, — объяснился Милорад. — Товарищ мой там. — Никого не впускать, — прорычал второй, подбирая губу. — Приказ госпожи. — А рыжего вы, значит, пустили? — А ему разрешила. Милорад застыл, навострил ухо. За лакированной дверью что-то сочно хлюпнуло. Потом раздался глухой стон. Милорад вернулся к столу и опустился на лавку с таким видом, будто ему только что харкнули в душу. — Рыжий твой ебется с крысицей, — он махнул на дверь. — Вон там. Прям щас. Доброслав, уставившись на Петю, хлопнул себя по лбу. — Гонишь. Не мог он повестись на мою ебанутую затею только потому, что у него яйца зудят! — А может, мог, — криво улыбнулся Милорад. — Знаешь, че старая Элла толкует? Этих тварей только молоком и бери. Или раскаленной палкой в сраку. Доброслав вновь перевел взгляд на Петю, беспомощно водя плечом. Кабан заворочался, зарычал. — Во-во! — оживился Милорад. — Даже хряк не рад этой мымре! — Хрен с ней, — буркнул Доброслав. — Крысица — так вывернется. Не крысица — хоть поржем. — Только не жмись с молоком, понял? Коль обосрется — ну, пиздец, хватайся за палку. А коль шерсть полезет — значит, в жилу пошло. — В худшем случае нажремся, — Доброслав цапнул кружку, хлебнул. — И забудем про эти ссаные чары. Может, оно вообще не колдовство, а любовь у них такая, знаешь… — Любовь — это одна трубка бодрянки на двоих. Все остальное — блуд и наебалово, — подытожил Милорад. Губы Доброслава вытянулись в то, что можно было бы назвать улыбкой, кабы в ней не было столько недоверия. В глубине светлых глаз Милорада дрожало то же дикое пламя, что время от времени проедало и его самого. Ни товарищ, ни кровный братец, всего-навсего пришлый выродок, с которым, коли уж суждено лечь в одну яму, то хотя бы навеселе. Аарон вернулся как раз в тот момент, когда Милорад закончил трындеть. Следом за ним выпорхнула Нельда и продолжила петь, вся переливчатая, толстогубая, тянущая до посинения одни и те же ноты. Милорад поднес кружку к губам, захлебнулся смехом. Доброслав взглянул на Аарона: лоб того блестел, а щеки зарделись. «Вот на старости лет понесло…» Нельда допела и улыбнулась, распахивая руки. Затем вильнула к их столу и, взяв Аарона под локоть, увлекла его вперед. Тот послушно поплелся следом, начисто забыв и о своем досточтимом кринарском происхождении, и о том, что сиськи — не повод сдавать рассудок внаем, и даже о самом существовании у себя мозгов. Доброслав попытался окликнуть их, мол, еще посидели бы, пару кружек опрокинули, но пронзающий взор Нельды срезал попытку на корню. — Да-а, мародер, — протянул Доброслав. — Упорхнули наши голубки. — Пущай курлыкают. А мы пока продолжим наше… более тесное знакомство, — равнодушно проурчал Милорад, поднимая кружку. Эль окончательно сорвал замки с его пасти. — Слушай, — сказал он, прищурившись, когда кружки стали подозрительно легкими, — а ты-то че здесь? Ну, кроме желания устроить жопу на ардегонийский табурет? Доброслав допил остатки и, с задумчивым видом повозив дном кружки по столу, встал. — Пойдем на воздух. Тут душно. Они бросили пару монет на стол и вышли, прихватив Петю. Кабан по пути чесанул брюхом о крыльцо, толкнул рылом камень и, как ни в чем не бывало, потрусил следом. Доброслав уставился ввысь, надеясь выловить там хоть что-то, что не смердит брехней или грядущей расплатой, но не узрел даже облачка. — Наемничаю, — выдал он без фанфар. — В Кринаре все в говне. Из работы там — только на суку висеть. Так что я тут. На заработках. Милорад потер щеку. — Во, по-нашему, — кивнул. — И че, если кому череп проломить, сильно дерешь? — А тебе-то что? — Один урод душу трет… Колченогим звать. Доброслав шевельнул бровью. — Ты ему сапог, что ль, обоссал? — Хуже, — рыкнул Милорад, скребя ногтем по застежке плаща. — Дочурку его в жинки выклянчил. — Семейным, значится, был? Да ну, — Доброслав подбоченился. — Ага. Пока эта шалава не встряхнула задом и не слиняла с каким-то подмазанным жеребцом. Ну и батя ее решил, что я ее где-то прикопал. С тех пор гонит. — Зовешь кишки ему выпустить? Милорад потянулся, хрустнул пальцами. — По-честному? Да. Но сперва надо вынюхать, где он яйца отмачивает, кто кружку с ним лупит, чья жопа рядом трется… Петю совсем разморило: он едва стоял на лапах и терся о хозяйский бок, прося ласки жалобным хрюком. Доброслав легонько стукнул его по спине и потрепал, приводя в чувство. Кабан заворчал и широко зевнул, обнажая блестящие от слюны клыки. — Ладно, понял, — кивнул Доброслав. — Пока нюхаем. Взгляды сцепились. Доброслав чуть наклонил голову, взвешивая, откуда проще вмазать, если рыпнется. Милорад выдавил улыбку. Петя поднял морду, хрюкнул, заозирался — ждал команды. — Петя! Наперегонки до поворота! — рявкнул Доброслав. Кабан взвизгнул и дал ходу так прытко, что булыжники за ним закувыркались. Милорад вприпрыжку двинул за ними. Доброслав снял комнату на Рыбном ряду — не слишком близко к центральной площади, чтоб не дохнуть от городской вони, но и не на задворках, где к утру можно очнуться без штанов. Где обоснуется Милорад, его мало волновало: мародер и на свином пузе выспится, была бы шкура потолще. Аарон? Тот и вовсе, похоже, приживется у певички. Доброслав сел за стол, разогнал мух, обмакнул перо в чернильницу и с нажимом вывел: «Решаю проблемы. Быстро. Тихо. Написать «Ночь темна» и оставить у трактирщика». Посидел, поковырял ногтем махристый край пергамента и подумал: а не наплодилось ли тут своих резунов-самохвалов, притачанных к месту, размахивающих именными клинками? Вдруг его бумажонку сдерут, чтоб не позорил ремесло? А может, к херам все, и найти честную работу? Смех вылетел из глотки. По полу метнулась крыса. За ней — вторая, крупнее. Одна спасалась, вторая гнала. Доброслав увидел себя. И всех, за кем мчался по пятам. «Честная работа» — как плевок в рожу. Ничего кроме рукояти и глотки эти ладони не сжимали. Хотя… Он и впрямь шил, строил, писал, да все по нужде. Накидку, пожранную молью, заштопал, чтоб было чем морду прикрывать. Курган на днях сложил от скуки — дело благое, почему бы и нет? Слов, что мог прочесть и вывести пером — с добрый десяток, и то половина бранных… Нет. Все не то. Он был кузнецом агонии. Если у простого кузнеца молот высекал искры из железа, то его локоть вышибал зубы, а клинок пробивал животы. Если кузнец ковал топор, то у него получался труп. Да и клиенты находились всегда, безымянные, да с увесистыми кошелями. Свеча докуривалась, чиркая по воздуху неровным языком. Доброслав ее задул, и комната сразу облачилась в темноту. Слева лежал мешок, а на нем, свернувшись, расположился Милорад. Под шею подоткнул то ли узел с тряпьем, то ли свою же вонючую рубаху. Ночку перекантуется и даст стрекача. Чего уж тут. Хотел бы прирезать — давно бы прирезал. А так… просто нашпигованный дурманом идиот, сбившийся с дороги. Вон, даже трубку у локтя положил. Доверяет, значит. Да и рану, между прочим, прополоскал. Доброслав не признался вслух, но стало легче. Что-то настойчиво выгрызало внутренности. Благодарность, может. Только пристроиться ей было некуда: в рот она не лезла, в мыслях не укладывалась. Пусть уж Милорад считает ночлег платой за свою доброту. Пусть думает, что это он Доброслава пожалел, а не наоборот. Доброслав растянулся на своей половине и улегся поудобнее.

7

Утром Петя захрюкал с таким гонором, будто возжаждал сожрать хозяина. Потом что-то завозилось у трактира, люди сжались у дверей. Доброслав вышел первым. Милорад — за ним, забрасывая мешок на плечо. Перед входом болталось голое тело, подвешенное за пятки, со вспоротым пузом и вываливающимся языком. Густая темная кровь собиралась в лужу под головой, приманивая мух, а на груди красовалось вырезанное: «Я тебя вижу, Айерс». Доброслав прищурился, разглядывая кровоточащие засечки. — Он тебя пасет. Милорад медленно выдохнул, и уголки его губ поползли вверх. Улыбка вышла нерадостная. — Пасет?.. — хмыкнул. — Братец, он уже мясо валяет.