Кузнецы Агонии

1

Околица Меритера выглядела куда менее помпезно, чем его чересчур расфуфыренная сердцевина: беленые камни сменились простыми серыми, замест грубых ветронепробиваемых полотнищ окна завешивали тряпками толщиной с палец, готовыми разойтись по волокну при первом же сквозняке. Но все-таки, думалось Доброславу, жить здесь предпочтительнее, чем куковать за решеткой вдали от Пети, и тем паче приятнее, чем корячиться в рельванских каменоломнях. В ардегонийцах не было ничего от кринарцев, однако же в Меритере угадывалось многое от Ваклая: оба начинали крепостями, не преломившимися под мятежной оравой, оба поглотили окольные деревеньки, оба стали приманкой для авантюристов. Но ваклайский градничий дом, ровно как и весь столичный центр, сравнивать с соседским глазокольством мог разве что неисправимый тупица. Почему Доброслав вообще сунулся в Ваклай? Те, кто его вынюхивал, рыскали по деревушкам, захаживали к мародеркам, лопоча на коверканной крушве, за что частенько отхватывали под дых чем потяжелее, останавливались в тавернах и чесали языками с подавальщиками. А он укрылся в столице, высовывая нос лишь по острой надобности, отрастил космы, выкупил у старухи пудру, чтоб затирать всеми узнаваемый шрам, да жил припеваючи до поры до времени… Боль закипела в предплечье, отвлекая от мыслей. Доброслав хрипло взбранился и зажмурился, размазывая муть по векам. Петя пыхтел сзади, потом метнулся в кусты и вывернул облепленный глиной череп. Раздувшись кабаньей спесью, подтолкнул находку к Милораду: дескать, глянь, морда мародерская, тут раньше весело жилось. Милорад, опустив взор, скособочил губы. — Щас твой хряк чье-то семейство раскопает, — он повернулся к Доброславу, щурясь от шедшего из трубки дыма. — Слуш, давай вот че рассудим… Крысица твоему рыженькому хозяйство уже сгрызла, как думаешь? Доброслав сцепил кулак на здоровой руке и мысленно досчитал до пяти, чтоб ненароком не гаркнуть во всеуслышание. — Не. В узелок завязала. — Ну и хрен с ним. Сдохнет — не нам мозги забивать. Доброслав вскинул взгляд, задержал на небе. Там не было мародеров, головорезов, Ааронов Тернвиров и их сисястых крысиц — только гладь синевы с отливом в золото, и с каждым мигом то золото расползалось все шире. Оно лезло в просветы между крышами, бликовало на камнях, лизало глаза так мягко, что даже щуриться не хотелось. Хотелось упиваться этим светом взахлеб, будто он способен был вытравить все, что грызло задубелую душу и трижды проклятую руку, распоротую черномазым ублюдком. — Не сдохнет. Запах отсырелых трав потянулся с того конца дороги, где солнце уже схоронилось за кроны. Чуялось Доброславу, это здешнему банщику до такой степени опротивело житье, что он сгоряча спалил в канаве все веники, какие попались под руку. Они взобрались на холм. То, что под ним распласталось, в глотке не удержал бы даже накуренный бард: коцанные меритерские башни, воспеваемые на окраинах, шпили, торчащие пустыми флагштоками, мосты, растянувшиеся через илистую жижу, которую все еще упорно звали рекой. Глянешь — вроде красиво. Понюхаешь — захочешь зашить ноздри. Доброслав опустился, — не видов живописных ради, на эту размалевку он клал с кабаний, — просто стой он дальше, вгрызся бы кому-нибудь в кадык. Милорад, главный кандидат на растерзание, бухтел рядом. Доброслав не слушал, но уверился, что мародер подзуживал на дрянь — то ли мечтал плечом к плечу пойти на мокрое дело, то ли грезил сам сложиться под сосенками. Ему-то оба расклада пришлись бы по нутру. Добивала дорога, умотавшая ноги, да хребет, чешущийся так, словно кожа готовилась облезать клочьями. Милорад, как добиваючи, блаженно проворковал: — Вот оно как, а. Гля, ну че за красота. Аж жить захотелось. На браге пировать, перины мять, да не вспоминать никаких… — он резко притих. Видать, заметил, как подергивается Доброславово веко. Доброслав зажмурился, помолчал с полминуты и после этого ответил: — Ну так оставайся. Обдирай мертвых, ищи новую женушку… если кто на тебя вообще глянет без слез. Милорад хохотнул и двинулся вниз по протоптанной дорожке, к деревеньке-привеску Меритера — может, эдакой житнице-хранительнице обычаев, а может, обиталищу своенравного люда, не согласившегося променять деревянные домишки и мычание коров на холодные камни и ржание столичных щеголей. По крайней мере, шелка там не терлись и хвальбы Монтеланам не распевались. На смену квелой траве холма пришла плотно утрамбованная земля, редко усеянная деревянной стружкой и битыми яблоками. Плетни срослись с домами, и уже не разобрать было, где хата, где пристройка, где калитка, и кому, случись чего, первым делом красить морду. Из-за ставни, за которой слышалось выстукивание теста, выдавило старика. Он оглядел пришлых подхмеленным глазом и, лающе гоготнув, втянулся обратно. Те в свою очередь свернули направо, и Доброслав рубанул воздух ладонью. — Там харчевня. Или что-то под нее. Меж двух расчерченных углем стен зиял спуск. Петя остолбенел у входа, зарычал. Доброслав цыкнул, и кабан, понурившись, поплелся следом. Народу было много. Не настолько, чтобы удавиться, но чтобы и сесть нельзя было, не вмазавшись в чужую харчу. Под подошвами разляпывалась черноватая мазня, стены отрыгивали плесенью, у самого входа трясся щеновидный пацан, уже подгулявший и едва соображающий. Доброслав и Милорад протолкнулись в угол, Петя уселся рядом. Все-таки здешние столешницы — не те, что для эрегардской каланчи обтесывают. Под такую кабан уже не пролезет. По соседству одноглазый смерд да верзила, до посерения ужавший кольцами пальцы, махались в карты. Верзила, кажется, брал верх. Корчмарь, коротышка с налитым пузом, хлопнул глиняной бутылью по стойке. Брызги прыснули на свечу, фитиль вспыхнул ярче. — Так, ублюдки, — прорычал он, намеренно огрубив голос. — Огневка у меня последняя. Кто первым чужую рожу поджарит… тот и загребет. Ежели сдохнет кто — дык ваш головняк… Я, если кто спросит, не при делах. Доброслав огляделся. Слева паслись двое в залатанных штанцах, хищнорожие, наверняка за карточный долг и мать родную готовые спустить в переплав. Ворюги, ясно дело. Чуть правее топтались на месте усатый хмырь с луком и троица таких же, вшитых в звериные шкуры. Охотнички с дальних кущ, но явно не из Погребальной рощи — не-а, там на таких волчары первоочередно зубья точат. Милорад размял плечи. — Разевай пасть, — шепнул Доброславу. — Халява уж на языке пляшет. Корчмарь вышвырнул жаровню в середину зала. Искры прожгли в дыму прореху. Усатый сорвался с места первым. Доброслав полоснул его здоровой рукой, вывернул локоть и вдавил в раскаленное брюхо жаровни. Угли зашипели, лицо прожглось до черноты, волосы вспыхнули смрадным факелом. Истошный вопль распорол трактир до потолочных балок. Кружки затрепетали на столах, одного забулдыгу стошнило, а вся прочая пьянь разом притихла, зажав ноздри. Милорад, не мешкая, подсек второго под колени. Тот влетел грудью в стол. Доски треснули, карты разлетелись и повалились веером. Петя прыгнул на ворюгу, бивнем снес колено. Мужик взвыл и скрючился, хряк вторым ударом вспорол грудь. Милорад умыкнул у мертвеца флягу. Все в хозяйстве пригодится. Последний полз вверх по лестнице. Милорад подхватил табурет, вскинул, саданул ножкой по затылку. Дерево раскололось, череп окатило багряным, тело скатилось по ступеням. Доброслав взял обмякшего за шиворот и кинул на угли. Со всех сторон поднялся вой: — Дави! Добей! Но давить было уже некого. Одни валялись в золе, другие — под копытами, а кто не валялся, тот считал выбитые зубы. Корчмарь шлепнул ладонями по стойке и растянул рот до ушей. Если бы батька Милорадов был сейчас жив, точно заявил бы, глядя на него: «Прям целой кадкой лука закусивши». — Огневка ва-а-а-аша! — едва ли не пропел, распахивая руки. Перехватив крынку, Доброслав вознес ее над головой. — Да воспоем же благословенный город Меритер! Милорад отобрал кувшин, отпил. Огневка прошибла до затылка, глаз на миг окосел. Но что есть глаз, когда кругом такая благодать? Корчмарь пересчитывал выручку, мужичье с засученными рукавами тащили мертвяков за стойку, а мародерские монеты так и звенели в сумке — веселье обошлось всухую. Доброслав провел рукавом по Петиной морде, утирая кровь. Какой-то дымоглот полез потрепать кабана, но получил локтем по зубам. Выбрали угол потемнее, сгребли табуреты да развернули лавку боком, чтоб Петя не торчал в проходе. Одни мужики хлопали и галдели, другие по-прежнему пучили глаза, а две девки кланялись, точно божка кабацкого умасливая. Небось, здешние срамопродавки. Приличную барышню в таком месте не встретишь. Доброслав всполоснул две кружки, налил поровну, плеснул Пете на пол – пущай нюхает. Милорад взял кружку, ухмыльнулся. — Дармовая выпивка… Кто б че ни порол — она таки лучшая травница! — он обвел зал лихим взглядом, желая напомнить, что балаган еще не свернулся. — Ну, — выдал, садясь, — за то, что живем. — За то, что живем, — повторил Доброслав, стукнув кружку о кружку. Хлебнул не морщась. В неполной кружке плескалась нужная доля забвения — ядреное же попалось пойло! Такое если хряпнуть за раз в одиночестве, то и рожу собственную позабыть можно. Однако огняк свое дело знал: придавил боль в руке теплой лапой, не дав ей даже пискнуть. Узналось это благодаря Милораду, подавшемуся вперед и ткнувшему пальцем в обмотку. — Че, не отваливается? — Не, — Доброслав отпрянул, скидывая загребущую лапу. — Терпимо. — Ну и чудненько. Еще не одного урода размотаем. Доброслав спрятал руку в тень стола. Милорад тянул пойло мелкими глотками. Знал, гад, как растягивать пламя, чтобы оно стекало куда положено, а не лупило сразу в темя. Но к пятой кружке флаг на шальной башке таки развернулся. Улыбка ширилась, а вместе с ней — готовность учить, кого целовать, с кем кутить, а кого топить. Истории летели одна за другой безоткатно: как ебал кривоногую вдову, как тяпнул другую за ухо, как подкинул дохлую крысу в мешок с апельсинами, потому что «жирная мразь оборзела сверх края». — А че оборзела-то? — постарался скорчить дружелюбие Доброслав. — Может, это… стряслось чего в жизни. — Хер ей под рыло стрясся, — укоризненно прошипел Милорад. — Я ей сказал: «Баба, у меня ни дома, ни курятника, ни медяшки, сделай цену поприветливей». А она че? — он упер руки в боки. — Отвечает, мол, не хо-о-о-очешь — так дуй в степь и ссы против ветра! — А я вот Вшивого вчера видел, — лениво перебил его Доброслав, колупнув в зубах острием кинжала. — Опять. Милорад, только и ожидавший момента затычки, прищурился и с упреком спросил: — Кого? — Рыжий ему харю подгримировал. А после того с крысицей усвистал. Помнишь? Милорад мигнул, пошарил мозгами по темным углам — пусто, но кивнул важнецки. — Ага-ага. — Говорит, знает одного головастого. — И че ж не бежит к нам на радостях? — Боится, — Доброслав пожал плечами. — Про погоду че-то мямлит, а глаза прячет. Будто я его ебать собрался. Милорад одним махом выпил остатки огневки. — Можно и не ебать, — он облизнул губы. — Можно ножичком пощупать. За бочину, там. Или ниже. — Я б под ребра. — Годится. Только не с порога, братец. Гиблое дело. Пальцы Милорада забегали по шее, улавливая толчок крови. Доброслав гадал: то ли живость свою проверял, то ли высчитывал, сколько кружек еще осилит. Однако страдальческий припадок быстро прошел, и мародер вновь запуржил, на этот раз про жевницких крыс, что могли сожрать целую корову. Трактирный гул к той поре уже умолк. Доброслав поднялся и поправил пояс, убеждаясь, что кинжал затолкан в ножны, а пряжка не расклинилась. Кивнул Пете. Кабан недовольно фыркнул в ответ, но все-таки встал, протяжно хрюкая и тыча влажным пятаком хозяину под ребра. Они пошли к выходу по межстольному коридору. Доброслав оглянулся, встречая море налитых пьяным лихачеством рож и вспухших краснотой подглазий, толкнул дверь плечом, и ночь втянула троицу. Заночевали в темной конюшенной каморке. Отмылись там же, над корытом. Доброслав похрипывал, когда тер запястье — отож: кровь засохла, не давалась, да и щипало так, что в глазах скакало разноцветие. Петя утонул в ворохе сена и захрапел, распугивая мышей. Доброслав, устроившись на лавке, сменил перевязку. Милорад разложил плащ поверх досок, присел на корточки и, негромко засвистев, погнал клинок по кремешку. По стали запрыгали искры. Мир за низкой дверцей булькал дождем, и оттого Доброславу делалось неспокойно. Память подсовывала скверную историю из юности: он, тогда еще мальчонка на побегушках, выкрал письмо у мародерского гонца и стремглав поскакал по лужам, поскользнулся на размокшей земле, не успев выставить рук, и расквасил харю — не насмерть, но левая ноздря до сих пор частенько забивалась. Гонец хватанул его за шкирятник, а затем выволок в сарай и выхлестал мокрым ремнем так люто, что спустя пять лет трактирная подружка Доброслава аж заахала и захныкала, жалеючи, когда тот повернулся спиной. А тогда, лежа перед озверелым мужиком, Доброслав гадал, на каком суку заболтается… И заболтался бы, кабы Старик не явился с горстью серебра. Доброслав взглянул на Милорада, перегоняя раздражение в перевившие запястье пальцы. — Опять Лайру с Кассианом зазываешь? Милорад провел пальцем по кромке и кивнул сам себе. Надавил бы сильнее — наверняка отчекрыжил бы фалангу. — Хрен. Один дохляк подкинул. Я тогда у Эллы отлеживался, а он рядом… с пращурами своими калякал. И все мурлыкал че-то. Кровь уж из пасти хлыщет — ручаюсь, любой бы шуфлядочку задвинул, но только не этот… Потом всхлипнул — и здрасьте. А у меня в башке застряло. «Ну да, у мародеров весь фольклор от мертвеца к мертвецу кочует», — хмыкнул про себя Доброслав, приглаживая кабаний бок. — Раз застряло — выдай, — лишь это проговорил вслух. — А то мы тут от тоски удавимся. Милорад пожал плечами, прочистил горло и осипшим голосом затянул: — Ненасытница-мать, дай покоя взаймы, Серебро в избе, да чужое, да ржавое. С грехом мы в карманах, и жар кутерьмы Приведет нас к столу — на закуску лукавое. Ненасытница-мать, при шипенье свечи Вознесем тебе клятвы да выплюнем кровь. Замести наши сны ревом тех палачей Да прибей прямо к сердцу неведомый зов…

2

Ярмарка Святого Феониса ежегодно собиралась чуть восточнее центра Меритера, у белокаменного Дарвесалего столпа, венчавшего Площадь Побирушек. Местность та изобиловала всякого рода рваньем, и в безъярмарочные времена народ старался обходить ее десятой дорогой. Конечно, столп отгрохали великолепный, недаром считаемый достоянием всея Ардегонии, но за кошели все-таки было боязно. А вот когда наступал день, тысячи лет назад омрачившийся мучительной смертью Феониса… Ужас, что творилось. Нищие словно двоились, если не троились, светили фингалами и полыми ртами у каждой лавки, липли к торговкам, особенно чужестранкам, набивали карманы орехами и мясом и, раззадорившись, затевали мордобои. Доброславу, Милораду и Пете посчастливилось повариться в этом визжаще-свистящем котле. Мясницы загородили проход клетчатами передниками, предлагая отведать «горячего кабанчика» — на деле обглоданные ребра, щедро политые мутным соусом — и при этом как-то недобро зыркнули на Петю. Но как только их взгляд напоролся на близкостоящего хмыря, перемахивающего на полторы головы любого здешнего, хабалки обомлели. Хотя один бессмертный все-таки отыскался — жуликоватая морда с отвисшей от тяжести серьги мочкой. Он шаткой походкой направлялся к ларьку северян, крутя в руке ополовиненный кувшин, как вдруг застыл, потянулся к Пете и тут же отдернулся, морщась от кабаньего душка. — Эй, хозяин, — вытер нос, — где такого хряка надыбал? Хто продал? Доброслав уставился на него в упор. Словно бы сам Святой Феонис, оберегатель всех ардегонийцев, решил вразумить «кринарскую сволокуду»: выровнял ей дыхание, заплеснул в нутро успокоительное и напоследок погладил по голове. — Давненько взял, лет пять уж будет, тут же, на Феонисовой, — Доброслав потрудился, чтобы голос его звучал мягче обычного. — Думал: хряк кветиарской породы, бате на подворье в самый раз… вымахал — сам видишь. Мужик прыснул, размахивая кувшином, грозящим вот-вот выскользнуть из рук. — Не надуешь, тятька. У тя ж кринарский свинтус! — унявшись, он сощурился, склонил голову набок и шепотом добавил: — Клейменный-то хоть? Трюки какие делает? Мож, пляшет там? Аль через брусья скачет? — Не без таланта, — тон Доброслава сделался шулерским, с хитринкой. — Разнузданный у меня кабанчик-то… Бывало, и человека напополам рвал. Мужик вновь рассмеялся. — О, эт номер! А пойдем-ка на помост, а? Люду покажем. Возьмешь сердца дрессурой… Укротитель бушь, во! — Не беру сердца, — теперь шулер полностью перенял бразды у кротости. — Мне б монету, хату и прислугу. Навродь тебя. — Да че ты такой скучный, — мужик махнул рукой. — Королевская ж кабанина, низзя прятать! А это… погладить можно? — Нельзя. — Разочек… — Пшел вон. — Боюсь, господин укротитель, — несмотря на иронию, мужик таки поторопился отдалиться — как видно, понял, что железки на поясе визави висят не для красы. — Боюсь. Ухожу. И удрал в ту сторону, где висели гирлянды из сушеных мараманских кальмаров. Они маняще покачивались на ветру, а мужичок, татуированный по самую челюсть, нахваливал товар, ручаясь, что морской твари вкуснее этой люд еще не жрал. За спиной его сновали пацаны: один уже сжал в ладони кошель, а второй отвлек мясницу воплем «Крыса!», выхватил сыр из корзины и, опрометью кинувшись к столпу, вгрызся в засохшую корочку. Полуденный свет отскочил искрами от десятка начищенных шлемов. То пробежали ярмарочные бдители, иными словами, городские стражники, за добавочное жалованье согласившиеся страшить попирателей порядка. В самых дальних шатрах, упрятавшихся в тени, разместились девководы и их жопоторговки. Девки, козыряя вываливающимися из корсетов грудями, кричали вслед прохожим, подуськивали: «Эй, бравый! Заглядывай, не робей!». Одного лобастого две такие цапнули за рукава и распяли на месте. Жертва поначалу лягалась, потом стала клянчить скидку, а в итоге вывела обеих в подворотню — и там уж стало неизвестно, кто кого ошкурил. Милорад, покружившись у ларьков и совсем приуныв от скуки, по подсказке татуированного утопал именно туда. У шатра как раз выставилась рыжая негодница, клацающая веером. Заприметив лучника, она пригладила скомкавшуюся на животе ткань и дразняще крутанула бедром. — Красуня, — льстиво улыбнулся Милорад, прищелкнув пальцами, — по чем забытье толкаешь? — Для тебя-я-я, — протянула та, обдувая Милорада табачно-коричным шлейфом, — серебрушек пять. Только сразу. — Пять? — Милорад усмехнулся. — А любителям рыженьких поблажка полагается? Рыжая рассмеялась, оценив, как талантливо он танцует бровями, и шагнула ближе. Милорад ощупал переплет шнурков на ее груди, очертил пальцем набухший сосок и, поведя ладонь выше, сжал перетянутую лентой шею. Шлюха тяжело выдохнула, и Милорад, ответно запустив пятерню в кудрявые космы, впился ей в затылок. Девке ничего не оставалась, кроме как увлечься в поцелуй и порывно обвить ладонями его лицо. И в тот же миг, прикрывшись намерением сжать ягодицу, пальцами другой руки Милорад распахнул набедренную сумочку у юбки. Ремешок лопнул, едва слышно хлестнув по ногтю. Мягко отстранившись, Милорад чмокнул девку в лоб, вновь щелкнул пальцами, мол, «полюбовалась — и довольно» и нырнул обратно в людской поток. Рыжая, обалдевшая от всего произошедшего, только парой минут позже обнаружила пропажу, да вот таинственного обольстителя уж и след простыл. Милорад же застал Доброслава с Петей у полуростовой ограды. Беззастенчиво проползши меж грузных мужицких тел, мародер прилип к деревяшке и перебросил руки через колья. Удивительно, но никто даже не решился его оттащить — видать, решили, что дуралей нарывается на бесславную гибель. А вид на такую гибель действительно имелся: на насыпи топтались два петуха со срезанными гребнями; крепленные к их шпорам железные гаффы расчерчивали песок. Дядьки, стоявшие на обнесенных деревяшками выступах, — стало быть, кормители клювастых бойцов — сверкали улыбками. Молоденький рыцарь, отгородившийся ото всех таким же деревянным коконом, записывал на дощечке ставки. Милорад хотел было приумножить добычу с ворованного кошеля, но хрен — вдруг шлюшка, напялив чепец, тоже сюда заявилась. И запричитает же, бестолочь, и поднимет «держиворный» вой, и заломают ему рученьки… Рыжий петух, что красовался по левую Милорадову руку, расправил крылья. Правый же, черныш, пританцовывал, пятясь кругом. Первый нахлест не пришелся по нраву публике: парочка коротких ударов, выклеванное перо да поднявшаяся столбом пыль — смех смехом! Народ, пихая пальцы в рот, освистал и петухов, и мужиков с выступов, заставив тех вжать головы в плечи и потоптаться на местах. Милорад тоже засвистел. За компанию. На третьем круге рыжий поднырнул, летуче ударил под крыло. Под железом проступила кровь. Черный сипнул, но грянул в ответ, распарывая противнику зоб. Брызнула алая струйка. Народ решил, что это весомый повод хвастнуть мощью глоток, засвистел еще громче, но уже одобрительно. Мальчонка пробежал вдоль ограды, выловил трофейное перо и, ойкнув от прилетевшей оплеухи, поспешил затеряться. Спустя минуту рыжий уже едва переставлял лапы, шатался, но все-таки подпрыгнул — острие гаффы прошлось прямо по шее соперника. Черный распахнул крылья и припал книзу. Песок мгновенно впитал обильно вытекающую кровь, и один из мужиков с выступа объявил, что бой закончен и победа засчитана. — Ну и пиздец, — подытожил Доброслав, когда вся их троица добралась до тенька от палатки с невнятным хламом. — Че ж ты так? — Милорад похлопал по сумке, ощупывая и краденное, и законное — если у мародеров вообще таковое водилось. — Забыл, че на твоей землице с кабанами творят? — «На моей землице» много чего творят, мародер, — Доброслав наклонился, чтобы поровняться глазами с Милорадом. — И я этого не отрицаю. Если уж у нас пошел пересчет грешков, то давай поговорим… об Аркрайтах, например, — теперь Доброслав уже скалился. — О том, скольких сельских девок обрюхатил Рейнар… — Знаешь, че я думаю о Рейнарских-то гулянках? — Милорад скрутил фигу, пихнул ее Доброславу под нос. — О, глазей. Мне до властьимущих дела нет. Пусть ебут, кого хотят, пока правят справно. А Аркрайты, поверь, тем и заняты. Вдруг Доброслав замер. С губ слетело едва слышное: «Сука». Среди всего ярмарочного буйства стоял себе, жуя сухари, Вошь. Волоокая тварь с безустально звенящей цепочкой. Едва завидев Доброслава, он скукожился, как судорогой одоленный, запрятал грызанный сухарь в карман и боком подался прочь. Доброслав кивнул подбородком. — Смотри. Тот самый. Нырнув из-за угла, Милорад цапнул Вошь за шиворот и дернул так, что у бедняги затряслись коленки. Мародерский кулак улетел под ложечку, испаряя остаток духа, колено въехало в брюхо — Вошь сложился пополам, ладонь наотмашь ударила по щеке — зрачки уплыли, локоть хрястнул по хребту — и готовенький, только держи, чтоб не растянулся под ногами. Вошь взвыл — и повалился бы, если б Милорад не подхватил. Слезы, перемешанные со слюной, блеснули на заросшей щетиной челюсти. Вошь всхлипнул, а толпа, знай себе, делала вид, что пристально изучает прилавок напротив, словно и нет тут никакой драки, есть только чудесные ша’атарские шелка. — Не бей! — взмолился Вошь, складывая ладони. — Не бей, прошу! Я скажу! Все скажу! Доброслав хватанул Вошь за подбородок, вынудив того поднять глаза к свету. — Где он? Вошь заелозил, вспенивая губу. — В борделе… «На Изломе». Там гнездится… Важный он, понимаешь, видный… — Во как запел, — прошептал Милорад и, притиснув кинжал к дрожащему кадыку, повернулся к Доброславу. — Просвети-ка: какого гусака мы щас песочим? Доброслав мученически вздохнул. — Приятеля старого. Коль не сдулся — выручит… — Выручит, выручит! — подвякнул Вошь. Доброслав поморщился. Терпеть не мог он этих — жмущихся, сопливых, что начинают с рыданий, а кончают в сточной канаве, раскинув ноги и запрудив портки. Щелкнул пальцами у самого Вшиного рыла. Тот дрогнул, втянув сопли. — Дальше, блядина, не мямли. Вошь сглотнул и, подобрав плечи, затараторил: — У него… люди. Не просто пьянь… Гости стра-а-анные. Один глухой, другой одноглазый. И еще… еще один — хромой, да-да! Ток вот нездешний. И вот… он руками машет, а за ним — мясо… мясо… — затянул нараспев. И тут Милорад словно ослеп. Попытался проморгаться, приправиться усмешечкой, но губы шевельнулись сикось-накось, а взор застлался еще непрогляднее. Землю выдернули из-под ног. Тотчас же подсунули вновь. Милорад прозрел, но вместо Ярмарки Святого Феониса перед глазами встал Аверон. Он, кашляя, поплелся по брусчатке. Грудь болела от пытки мракозелью — в следующий раз он лучше яйца вслепую побреет, чем попортит трубку этим говном. Навстречу ему вышел… ну, этот самый. Лысина сияла от пота, левое колено обездвижилось под железякой. Уж кого-кого, а этого старого рукоблуда годы не брали. И ряха-то все так же коробилась… — Гляди-ка, явился, — прохрипел он, уперев костыль в лужу. — Позорище ты, Милорад. Йанкош приколотил бы тебя к доскам, кабы руки его были грязнее твоей задницы. Слова пытались вползти в уши, но до рассудка доходила лишь визготня, точно в паре улочек отсюда кочергой лупили свинью. Милорад стер смоляной налет с губ и гадко ухмыльнулся: — Забы-ы-ыл, дружок, как мы с твоей дочуркой?.. — и хлопнул ладонью по кулаку. — Не смей! — крикнул Колченогий. — Ты ее ухайдокал, паскуда! Рывшаяся в помоях собака, одурев от таких воплей, подпрыгнула и юркнула вон. — Я тебе ноги переломаю, выблядок! Милорад приблизился. — Ломай. Все равно в одной яме… того. Токо я хоть жил, — смрадный выдох выскочил хриплым хохотом, — а не за именем ныкался. Кривой палец ткнулся Милораду в грудь. — Ты — да жил? Ты пресмыкался. Токмо верещал зазря да девок портил, — увечная ласта шаркнула по земле, острый носок соприкоснулся с тупым. — Я доберусь. Или ты сам ко мне приплетешься. Псины, вон, выкопают тебя раньше, чем земля остынет… А я пересчитаю, что цело осталось. Вдалеке ударил колокол. И обратно раззявилась горластая ярмарочная пасть. Милорад встряхнул головой, заставляя прошлое отползти в трещины сознания, и зашелся коротким смехом. Отсмеявшись, клацнул языком. — Значит, таки приполз, сука. Доброслав нахмурился. — Че, висельника мало было? — Мало, — презренно процедил Милорад. — Я ж, понимаешь, молился даже… Доброслав выдохнул, разминая пальцы. Мародер этот — чем не дохлая курица? Где ни пролезет, везде потом воняет. Это ж надо было так у себя в халупе нагадить, чтоб через Меритер потянуло… Он вновь схватил Вошь за подбородок. — Послезавтра на рассвете ведешь меня к Гаррету. Сам. Понял? Вошь кивнул так, что чуть не свернул шею. Хренов подхалим. — Молодец, — улыбнулся Доброслав. — Живи, покуда разрешили. С рукояти хватку не снял.

3

Теперь в Рыбный ряд ходу не было. Все из-за ярмарки: с Площадки Побирушек туда всего с полчаса хода, и народ наглухо забил улицы. Всем скопом туда повалила и городская стража. Каждый четвертовал воздух подозрительным взглядом, гадая, кого из голоштанников стоит огреть цепью по пояснице. На конце переулка, которым решили пойти нездешние, стоял прилавок. За ним прятался сухощавый торговец. Голосок его мог пробить особо жалостливый люд на слезы, а лицом он походил на козьего последыша. Путников этот «козленок-недоросток» одарил тем взглядом, коим удостоил бы лекарь роженицу без повитухи. Они же глядели на него с той же мучительной надеждой, какую возжигала студеная водица в сердцах степных потерянцев. Доброслав положил на доску монеты. — Чердак. Две ночи. Торговец покатал серебрушки между пальцев, кивнул, пошарил под прилавком и раскрыл ладонь. На ней лежало три темных куска. Толстенький палец попеременно вдавился в каждый. — Это вот — от ломоты. Это — для сна, а это… держи под языком, когда… ну, кирдык. Милорад, смекнув, что торгаш лишнего спрашивать не рискнет, сцапал все и тут же распихал по карманам. «Козленок» проводил тройку косым взглядом и, решив, что пожаловали двое сбежавших сладострастников с кабаном, невинной жертвой срамных игрищ, отвернулся, боясь запачкать душонку. На чердаке пахло прелью, по углам его разметались хрустящие от обилия крупы мешки. Доброслав сел к стене и, промыв рану настойкой из фляги, пригубил оттуда же. Петя устроился рядом с хозяином, обнюхивая рану. Слизкий след от пятака высветлил кровь, налив ее розовинкой. Милорад, развалившийся в шаге от них, неторопливо набил трубку, щелкнул огнивом и, дождавшись искры, вдохнул — дым заструился в черноту. Заметив, с какой осоловелостью играют желваки на щеках Доброслава, протянул трубку. — Хошь? Доброслав взял, втянул — и тут же вернул, сплевывая в щель. — Говно. Башка аж загудела. Милорад прижал мундштук к губам и, отдуваясь дымом, засмеялся. — Закуси язычок. Это ж друг давнишний! — он довольно вытянул ноги, запрокидывая голову на мешок. — По малолетству в темечко шибал, теперь в душу ластится. Что поделать, коли остальных смели жизни шальные ветра… — последние слова странновато протянул. Точно очередная мародерская завывайка. Доброслав усмехнулся. — Другов у тебя, гляжу, не густо. Милорад повернул голову. — А на кой они мне? Сопелка не перебита, тетива не лопнута, фляга не пуста — и я уже на карман позолотистее, чем ты, братец. Вдруг внизу зашептались покупатели, и Милорад едва удержался, чтоб не припасть ухом к полу. — А расскажи че-нить, — предложил, повторно подпаля труху. — За богатея своего, к примеру. Че он, взаправду маститый какой? Иль ты пред битым фанфаронил? Доброслав щелкнул ногтем по горлышку фляги, подыскивая нужный тон, и нехотя заговорил: — Его я вторую десятку зим знаю. Тогда он был наг и вонюч, а теперь… сам слыхал. Одна надежда: лишь бы не запамятовал, кто его из говна вытаскивал, — он замолк на пару мгновений, роясь в мыслях. — Но да, человек надежный. Милорад шевельнул бровью. — А с рыжим че мудрить бушь? Доброслав мрачно на него уставился. Прибился-то он к Аарону неспроста. Вышла прежде парочка промашек, за которые Доброслав по давней глупости решился отвечать головой… Только вот крысица хвостом все переворошила, и дело припряталось на «после». Но все тонкости на мародера вывалить — что себе же в тарелку харкнуть. — Да ничего, — Доброслав вновь глотнул из фляги. — Условились до ворот держаться вместе. Дальше — он сам себе кустарь и кормилец. — Мы ж ту дуру молочком… эт самое хотели, не? — Хотели, — Доброслав клацнул зубами, ощутив колотье чуть выше пупа. — Но за чужую шкуру на цепи гнить — уволь. Зудит же этому Айерсу! Но что поделаешь, так сочинен мародерский уклад: без пакости день прожит впустую. Доброславу оставалось надеяться, что Милорад терпеливо обождет до встречи с Гарретом, а тот уже и крышу постоянную найдет, и медяшкой поманит. Глядишь, пристроит мародера к кормушке, и тот продолжит беззаконичать, но уже под приглядом. Такого исполнителя, как Милорад, терять ой как непохвально: рану заштопает, глазки состроит, до кровавых соплей забьет, смоется шустро да наврет без запинки. Чего еще надо для счастья? Милорад отфыркнулся от забившейся в ноздрю пылинки. — Ловко, — ухмыльнулся. — Уважаю. Прям эрегардская кровь в тебе кипит, не иначе. Петя зарычал, отстаивая серьезность хозяйской породы. Какой там эрегардец! Чистокровный кринарский разумник! — Скажи-ка, — голос Милорада шутливо заиграл, — с тем богатеньким одну бабу на двоих делили? — И на четверых делили. — Деньга у меня, — Милорад вывернул карман и показал звонкий мизер, — сам вишь, а шлюхам зазря платить — себя не жаловать. А хочется ж, скотиняка. Че посоветуешь? Доброслав по-волчьи улыбнулся. — Устроим. Не переживай. Петя одобрил громким хрюком.

4

Больше, чем знойное южное лето, Милорад ненавидел только утренние прихорашивания: ну как же — к блядям, да не холененьким! Помнится, когда матушка совсем тронулась головой, он перебрался к приятелю, иглолечителю Йефану. Жили они в верхней горнице, пили редко, но каждый раз по-черному, как гласила мудрость: «Пока горло сухо — зверь уходит глухо». Пили — и, покуда находились в сознании, таскали девчонок: стройных и пухлых, смуглых и молочных, крючконосых и толстогубых, но неизменно сладких и глупеньких. К хате была пристроена банька, и теснота нисколько не помешала ей пережить несколько десятков, а то и сотен содомических натисков. Стоило Милораду напариться до красноты, как взмыленные девицы плюхались на колени и, сверкая голодными глазищами, принимались его обласкивать. Вот тогда он понял: бляди тогда старательнее всего крутят жопами, когда гость ухожен — даже если лишь резво сполоснул хозяйство, уже вполовину меньше шансов, что дурында станет кривиться, фыркать и выплевывать семя. Он-то знавал одну такую, привередливую… Принимала только в одной позе, лежа на спине, а ротик марать — ни-ни. Дура бесполезная. А еще большие дураки — те, кто ей платили. Доброслав же мыслил иначе. Какие там бляди, когда под окном развернулся рынок, живущий лишь по одному правилу: чем раньше протолкнешься, тем больше ухватишь. Так и вышло, что Милорад отправился в парилку в гордом одиночестве — правда, продлилось это одиночестве недолго: вместо мордатого банщика его встретила чернобровая пигалица. Моментально взвесив все «за» и «против» Милорад решил, что хватит его и на эту девку, и на ту, что он распилит с кринарцем, и затворил деревянную дверь. Пар встал стеной, и чернобровка, растерев Милорадовы плечи, принялась поливать его из ковша. Женские пальцы занырнули в волосы, длинный ноготь продрал клок — и Милорад разразился тихим, но злобным «блядьканьем». Девицу это не смутило и, вконец обнаглев, она увлекла ладонь ниже, к крепкой мужской груди, а позже и к животу. Запах прогретой древесины смешался с невнятной пряностью масел — оттого в мародерских висках начало постукивать, а язык присох к небу. Милорад довольно прищурился, поднял ногу на скамью и, заглянув девице прямо в глаза, прихватил ту за затылок. — Да не стесняйся, курочка, — мурлыкнул, утыкая ее носом в пах. — Ну-ка, услужи. Чернобровка сперва замялась, но настрой ее мигом подперчился — то ли от приторно-ласкового тона, то ли от настойчивой хватки. Глубоко втянув воздух, она размяла пальцы… Пересекшись с Доброславом и Петей в переулке подле лавки «Козленка», Милорад хищно улыбнулся — пущай знает, харя кринарская, отчего сынам Драгмаровым всякое ложе радо. Но Доброслава, казалось, это совершенно не заботило. Хлопнувшись с мародером ладонями, он махнул кабану и молча устремился вдоль улицы. Непотребный дом, согласно наводкам местных, располагался в часе ходьбы отсюда. Идти нужно было прямо, у размалеванного красным дома свернуть направо, шагать до городских врат и уже там выискивать огороженное плетнем здание с черной крышей, выдающее свою внутрянку симпатичными балкончиками и десяткой стражников с выкаленными на нагрудниках орлиными головами. — Че, так и бушь молчать? — пройдя уже более половины пути, Милорад остановился и, прильнув спиной к стене, разжег трубку. — А че хочешь услышать? — Доброслав тоже встал и свистом подозвал Петю. — Какой хер вас с рыжим дернул тащиться через Погребальную рощу? Блядство. Милорад сам не понял, почему это сморозил, и почему именно сейчас. Он неделями не забивал этим голову, и изначально воспринял кринарское вторжение как данность. Посчитал, что боги послали, мол, лови, Айерс, обеими руками, обдери до исподнего и сматывайся… А он, полудурок, потоптался по их дарам и как привязанный поперся в эту Ардегонию. Но толку теперь выть? — Такой, что у тебя в жопе не поместится, — даже не взглянув на Милорада, Доброслав тронулся с места. Петя засеменил за ним. Нихреново застрекотал, ублюдок кринарский. Верно джарняки говорят: «Свињу опери, кринарцу веруј — исти грех». И все-таки Милорад пошел следом, мысленно обругивая уже мать, раздвинувшую ноги перед первым сносным на вид мужиком. Вот и жил теперь сынуля не только с батиной рожей, но и с его страстями: дурманом, блядями да деньгами. Чесотка кочевала от башки к члену, а раскошеливаться лишний раз — тьфу, лучше уж шею свернуть. Милорад знал: удавится он этим говном. Закашляет кровью, вздернется, когда хрен перестанет стоять, или кончит еще раньше, обезглавленный перед таким же ворьем. И подсказал бы кто, как вильнуть с проторенной дорожки… Из раздумий его вывел тычок в плечо. Милорад отнял глаза от земли и огляделся — вот и оно, место силы: плетень ниже человеческого плеча, весь в затеках неясного происхождения, балкончики с причудливыми оградами, с которых свешивали локти девки, щебечущие о чем-то своем. Стражники, как видно, заметив кабана, прогремели латами навстречу дорогим гостям. — Сумку откройте. Ан нет, не в зверюге дело. Милорад послушно расстегнул пряжку и, откинув клапан, выудил со дна задорно звенящий мешочек. — Заплатить смогем, хозяйва, — поспешил уверить, заметив разглаживающиеся складки на лбах. — Мы законы чтим. А девок меритерских чтим еще больше. Стражник глумливо улыбнулся, но легшие в его ладонь медяки мигом сбили всю спесь. — Милости просим, — и ворота отворились. За плетнем вилась выложенная из камня дорожка, походящая на сцепление откормленных змей. Овивая негромко журчащий фонтан и огибая душистые пестрые клумбы, она устремлялась в недро порока. Из-за цветника выскочил конюх — упитанный мужичок в выправленной рубахе, — отряхнул ладони, прочистил горло и смерил гостей настырным взглядом. — Кабаны в бордели не ходят, — сказал, хмыкнув. — Даже такие… крупненькие. — И че предлагаешь? — скучающе отозвался Доброслав. — В конюшне ему тесновато будет, да и с кобылками навряд поладит. Конюх поводил глазами, замешкался, разглядывая увешанный интересностями пояс, на приосанившегося Милорада времени тратить не стал и слегка нагнул голову. — Могу тут постеречь. У воды. К скотине я привыкший, подобного зверя тоже гладил… Ежели чего не по плану пойдет — девки шум поднимут… Петя глухо зарычал, но стоило хозяину приласкать его за ухом — и кабаний гнев сменился на милость. — Серебряник, — отчеканил Доброслав. Конюх скорчил морду: упер язык в щеку, увел взгляд вбок, постучал по ремню ровно три раза. — Кабан, — протянул, — это вам не овечка. Надбавку хо… — Два. — Идет. Доброслав вытянул из кошеля две блестящие, не роняя ни одной в ладонь мужику, и положил на фонтанный парапет. Конюх аккуратно прибрал монеты, точно боясь обжечься, и уже хотел было отвесить благодарственный поклон, как Доброслав спросил: — Как звать тебя? — Риас. — Смотри, Риас, — Доброслав закинул руку ему на плечо, — если с моим товарищем чего приключится — головы на плечах не снесешь. Понял? — Понял. — Вот и молодец. Если кто спросит — кабан дрессированный, а укротитель пока развлекается. За окованной железом дверью витал запашок того же масла, каким обливалась коротышка из бани. Милорадов сапог смял расстеленную в прихожей тряпку — и, судя по растянувшимся по дереву разводам, не успевшим взяться коркой, мутузил ту тряпку не один лишь мародер. Красный шелк, обивающий стены, местами провис, а где дело обстояло совсем худо — виднелись цветные ленты. На окруженных тюфяками круглых столиках телепали огненными языками свечи, а на самих тюфяках сидели, притомившись, полунагие девки. Услышав скрип двери, белобрысая повернулась к пришедшим, улыбнулась и приглашающе похлопала по свободному месту рядом. Слева располагалась стойка мамки, за ней поднималась широкая лестница с тесемками на перилах, видать, ведущая к шлюхам. По правой стороне виднелась лестница поуже, и Милорад, прикинувший, что там вполне себе может обосновываться игорный дом, предвкушающе потер ладони. Мамка оказалась крупна телом и хитра глазами, щеку ее метило родимое пятно, а мочки оттягивали медные серьги. Массивная рука лежала на книге, перо стояло в чернилах, и выглядело все это так, словно она готовилась распрощаться с жизнью и напоследок решила накропать мемуары. Что ж, ее счастье, что Аркрайты ладили с ардегонийцами. Подняв голову, она выпрямилась, прикрыла книгу и промолвила привычное ардегонийцам приветствие: — Жаркий огонь вашему очагу и тихая вода вашему колодцу, — она прищурилась, оценивая ножи, плечи, одежонку и лица пришлых. — Ну и морды… Откуда ж вы такие? Чей ветер занес? Милорад повел плечом, кость приятно хрустнула. Локоть оперся о стойку, тело само подалось вперед. — Из мест, где лес со степью дружен. Мамка хохотнула так, что серьги еще несколько мгновений покачивались. — А я ту землю, милок, непонаслышке знаю… И где ж, извольте рассказать, ваши матушки разродились? — В Жевнице, на востоке, — Милорад улыбнулся. — Слыхала? — О-о, — встрепенулась мамка, в голосе ее вместо сахара зазвучало уважение, — Труда шла — земља шкрипела, Стефан срао у кольчугу, брате… — Онда чучну — цркла окољца, — подхватил Милорад, — ни село, ни пут, ни мате. — Чудесно! — мамка хлопнула в ладоши. — А дружочек твой чего молчит? — Так он эт самое… одурел от красоты ваших девок. Крутятся тут, жопами вихляют… — Во-о-от оно что, — мамка широко улыбнулась, сплетая пальцы в замок. — И какая боле всего приглянулась? — Та, что повыносливее, — Милорад вытащил из кармана мешочек с монетами, подбросил, взглянул на Доброслава и вновь обратился к мамке. — Смекаешь, злаћо? Мамка кивнула, подошла к лестнице, коротко свистнула, и из полутени вышла рослая молодка, затянувшая выгоревшие добела волосы в две тугие косы. Черный корсет так сжал невеликую грудь и выправил спину столь жестко, что блуднице едва удалось сложиться в поклоне. — Ступай, Лиора, — велела мамка и, погодя, вновь повернулась к столу. — Для земляков — десятка за час. Наверху отыщете дверь с зеленой ленточкой. Милорад отсчитал пять серебряников, Доброслав добавил пятерку сверху, и они поднялись по лестнице. Нужная дверь отыскалась быстро, и, замерев перед ней, Милорад вновь сверкнул монетой. — Не будем ж причиндалы друг дружкины разглядывать, — он в упор уставился на Доброслава, недоуменно вскинувшего бровь. — Смари, какое дело. Ваш божишко явит личико — ты первый. Меч — я. — По рукам, — кивнул Доброслав. — Только монету покажи. С обеих сторон. Вот дерьмо! Милорад тряхнул рукой, якобы разминаясь, и поддельная монета укатилась в рукав. Из лежащей на другой ладони горстки он выхватил медяк, повернул одной стороной, где хмурился курчавобородый Белдон, затем другой, где вскинулся меч безо всяких погремушек. Дождавшись кивка Доброслава, Милорад щелчком подкинул монету в воздух и придавил к руке. Снял ладонь. Меч. — Иди, — бросил Доброслав. — Сколько провозишься? — Минут двадцать, — Милорад упрятал монеты в мешочек, крепко затянул. — Ну, может, тридцать. Не боись, томить не буду. Милорад толкнул дверь, и прямо с порога его ноздри поприветствовал запах перебитого благовониями жасмина. Комнатушка оказалась неширокой, но забитой под завязку. У стены расположилось ложе, перетянутое блестящим, уже лысеющим от частых стирок покрывалом, на умывальнике подле наглухо зашторенных окон теснились всякие штуки для наведения марафета, а над всем этим коптила маленькая лампада. Умывальник, заставленные барахлом полки, кресло с высокой спинкой… Ничего стоящего. Лиора сидела к Милораду вполоборота, упершись локтем в узкую столешницу, и держала зеркало, обрамленное облупившейся фальш-позолотой. Она сосредоточенно пудрила щеки, шлепая кистью так, что и корсет, и скатерть пачкались белым. Услышав шаги, она развернула зеркало и слабо улыбнулась, но кисть от пудреницы не отлепила. — Не утруждайся, — промурлыкал Милорад, закрывая дверь. — Красу наводить толку нет. — Привычка, — отозвалась Лиора, вставая. — Здесь без таких ритуалов — как без юбки… Неловко, понимаешь ли. — Один хрен юбка твоя долой пойдет, — Милорад подошел ближе и отодвинул стул, освобождая проход к креслу. — Давай, гаси свет, — и вальяжно уселся на набитую сеном подушку, снимая рубаху. Лиора прихлопнула фитиль, во тьме зашуршала юбкой, скидывая ее прочь, подалась к Милораду и села на пол меж разведенных бедер, подогнув под себя ноги. — Угадал, красавчик, — успела выдохнуть, но Милорад уже сжал ее косы в кулак, потянул вниз, заставляя поднять лицо, и большим пальцем грубо прошелся за ухом, цепляя кожу ногтем. Она коротко пискнула, но не отпрянула, и Милорад повел ее к паху, не давая выпрямиться. Вторая его ладонь помедлила на плече, перекатывая тепло от пальцев к коже, неспешно спустилась к груди и сжала так настырно, что пальцы ощутили стук сердца. Милорад вздрогнул, когда Лиора опалила дыханием расцелованный живот, и на миг возжелал дурного: увезти девицу домой, в Аверон, да запереть там, чтоб ни один сукин сын глаз не положил. Хороша она была, эта белобрысая. Даже непозволительно хороша. Дрожащие руки и сбившееся дыхание выдали Лиору лучше всякого слова, и Милорад сильнее сдавил ее затылок, решив, что будет выжимать из нее все, пока не выжмет досуха. Когда Милорад ослабил хватку, Лиора глубоко вдохнула и потянулась к его ремню. Милорад позволил ей поковыряться, наблюдая за тем, как извивается стройное тело. Пряжка поддалась, звякнув. — Умница, — Милорад ухватил Лиору за подбородок и вгляделся в заискивающий блеск глаз. — Дальше сама. Она кивнула, не пытаясь отвести взгляда. Ее ладони уже занырнули под штаны, скатывая их на пол. Милорад чувствовал, как дыхание скользит по оголяющейся коже, как грудь намеренно задевает колени, и притягивал Лиору все ближе, не позволяя отодвинуться даже на полпальца. В ответ она, как почуяв, почти невесомо погладила его бедра и обхватила наливающийся нетерпеливой кровью член. Милорад ухмыльнулся, потрепал Лиору за щеку и прихватил за горло — такое же меченое, как у рыженькой с базара, — упиваясь вмиг утяжелившимся дыханием и изгибами послушно запрокинувшейся шеи. — Не тяни, — приказал тихо, но властно. Она подчинилась, опустила голову, и теплота выдохов окатила Милорада так близко, что спину ощекотали мурашки. Если эта паскудница прямо сейчас его не утешит, он, чего доброго, развернет ее задом — а там и пяти минут хватит с лихвой. Даже трех. Даже двух… Но Лиора сообразила — обхватила губами головку и медленно задвигалась. Милорад откинулся на спинку кресла, буравя блудницу надменным взглядом. Растрепавшиеся волосы, исчерченные соленой влагой щеки, полуприкрытые, такие же влажные глаза… Красивая. Поначалу Милорад ее не поторапливал — пусть войдет во вкус, но когда лоснящийся от слюны член свободно пролез в горло, а все тело расперло от неги, вновь примял ее волосы и ускорил темп, подаваясь бедрами навстречу плотно сомкнувшимся губам. — На меня смотри, — прохрипел. И только Лиора подняла на Милорада глаза — он оттянул ее от члена, шумно втягивая воздух. Вот ведь кудесница хренова. И глаза эти ее здоровенные, хоть вешайся… Слезы-то бабьи он терпеть не мог, и в иной обстановке отрезвил бы эту потаскуху, но сейчас… Сейчас он готов был свистнуть какому-нибудь уличному мазиле, готовому увековечить этот вид. Он быстро вытер ее лицо брошенной на подлокотник рубахой, отпустил волосы. Но смягчаться не собирался. Толкнул Лиору к ложу, ее колени стукнулись о край. Запыхавшаяся Лиора инстинктивно уперлась ладонями в покрывало. Милорад навис над ней, запустил руку под живот, вновь цапнул за затылок и повернул голову, дабы Лиора уловила его хищный взгляд. — На карачки, — прошептал, надавливая ей на живот. Дождавшись, когда Милорад с нее сползет, Лиора согнула ноги в коленях, прогнула спину и отклячила зад, беззастенчиво им повиливая. Да уж, мамка знает, кого кормит… Двумя пальцами Милорады толкнулся в увлажнившееся лоно — и, услышав стоны, зашевелил ими, ощупывая стенки. Лиора беспрекословно насаживалась, целиком принимая проворные пальцы, а когда к ним добавился третий — аж вскрикнула и пошире расставила ноги. — Не стесняйся, — ухмыльнулся Милорад, шлепая ее по ягодице. Такая разрядка его спасла: семя отхлынуло, но член набух еще тверже. Его колотило от нетерпения, жар рвался наружу, норовя разлиться по телу новой волной мурашек. Или чем похлеще. Пристроившись сзади, Милорад резко вошел и вновь шлепнул Лиору по ягодице, но уже сильнее, до красноты. Он придержал ее за талию и задвигался — сперва неторопливо, наблюдая за тем, как член с громкими хлюпами погружается все глубже с каждым толчком, потом ускорился, переместил одну ладонь с талии на трясущуюся грудь и сжал соски, понукая Лиору стонать до сипения. Руки его гуляли от груди к талии, от талии к спине, от спине к заднице — и лупили так ретиво, что у Лиоры наверняка темнело в глазах. Лиора прогибалась все ниже, в то время как ее раскрасневшийся зад выпячивался все охотнее. Она стонала, кричала, сминала покрывало и дрожала, когда Милорад удостаивал ее короткими, но пылкими поцелуями или входил во всю длину, приклеиваясь лобком к разгоряченной коже. Милорад вытащил член, рывком перевернул Лиору на спину и продолжил выдалбливать из нее стоны уже в этой позе. Ноги обхватили его за бока, пятки прижались к спине, и Милорад, прошипев удовлетворенное: «Ах ты ж сука драная…», схватил Лиору за ягодицы и чуть приподнял, меняя угол. Все путы разом слетели, рассудок удрапал бражничать… и Милорад излился внутрь, прижимаясь грудью к груди Лиоры. Придя в себя, он поцеловал ее в шею, встал и отошел к креслу. — Готовься, — сказал, путаясь в штанах. — Там еще второй на подходе. Лиора, уже проходящаяся лоскутом ткани между ног, кивнула. — Передай, пусть подождет еще минуток пять, — не будь Лиора шлюхой, наверняка зарделась бы на этих словах, но вместо этого лишь растянула губы в широченной улыбке. — Передам, — Милорад уже подпирал спиной дверь. — Еще пересечемся, красуня, — и, подмигнув, вышел прочь. Стоило Милораду спуститься, как мамка махнула ему рукой, подзывая к стойке. — Ну что? — протянула выведывающе. — Лиора не оплошала? — Да я б сказал, превзошла. Чуть вскачь с ней не пошел, — Милорад снял с пояса трубку. — Мой тебе совет: ты ее монеткой лишней не обидь. Старается девка. — Не вопрос, — мамка хохотнула. — Тут кабан твой такой раздрай устроил… ух-х! — Не мой. Безъязыкого. — Так вот, он Риасу чуть брюхо не распорол. Чует, животина, от кого дерьмом разит… — мамка раскрыла книгу, пошуршала страницами и ткнула в накорябанную кабанью морду. — Вот, смотри. Нравится? Милорад перевел взгляд на лобастую морду с выпирающими бивнями. Один в один Петя. — Толково намалевала, — одобрил. — А че пишешь-то? — Да так, — мамка захлопнула книгу. — Выплескиваю все, что в голове скопилось. Говорят, так старческое слабоумие стороной обходит, — усмехнулась. — Это я в Кринаре таких кабанов видала — будь здоров. Твой, вернее, безъязыкого, из их стаи, это сразу видно, да вот в подметки им пока не годится. Мелковат, — мамка постучала ногтями по обложке, уперев руку в бок. — Ты мне нравишься, Џарњацка крвца. Коли с работенкой будет худо — дуй сюда, чего-нибудь придумаем… — Заметано. Дужан, — Милорад благодарно склонил голову. После такой встряски Милораду меньше всего хотелось молоть языком, и он отошел к столам. Так себе набитый тюфяк продавился под весом, но Милорад, не заморачиваясь, разжег трубку. Одна из шлюх порскнула к нему, но мамка пригрозила ей пальцем, и та остолбенела. Когда в дверях показался Доброслав, Милорад с трудом сдержал смешок, представляя, как тот будет брюзжать на странную липкость Лиориной промежности и мысленно костерить весь род Айерсов до десятого колена…

5

С десятилетие назад и вихри громче шуршали пылью, и вина горячее услащали засохший зев. В ту пору жизнь виделась Доброславу уже разжеванной чужаком и без милости сплюнутой в его глотку. Старик поучал его вязанию сетей, дабы не скопытиться на голодной чужбине, простецкой грамоте в два десятка слов и заточке всякого металла, способного проткнуть. Так и зазубрилась мораль: водятся в мире господа при монете и славе, а водятся такие, как он, без медяка и без чести, и остается таким единственная участь — угождать кошелистым. В тот самый полдень, когда глаза щурились из-за летающего по ветру песка, а пояс распустился после утренних жрачно-пойловых побед, ничего не сулило неприятностей. Пятерку — Доброслава, совсем молоденького Петю, круглобрюхого Гаррета, косоглазого Квинта и молчаливого Доана — согнали в кучу и приставили к шедшей в гавань шайке разбойников. Богатые господа, однако, решили, что безусые наемнички сами смахивают на каторжников, разве что кандалов недостает, и велели Старику с пятью десятками кринарских воинов идти с ними. От ворот Свартана тронулись они вразвалочку: сперва по Великому Мосту над заводями, потом вдоль изжеванных ветром пашен и прилегающих к ним деревенек, усыпанных овчарнями. Как только отряд показался, местные захлопали и засвистели; взбалмошная детвора попыталась щипнуть кабана, и Доброслав махнул кулаком, отгоняя их. Овцы блеяли без передыху, самые тупые выскакивали на дорогу, а спотыкающийся о собственные ноги подпасок едва за ними поспевал. Старик хохотал в седую щетину, хлопал Доброслава по плечу и вспоминал, что тот, когда впервые переступил его порог, был таким же оторвиголовушкой. Карту держал один из воинов. Он поглядывал на метки и твердил, что нынче разумно держаться Соляной дамбы: южнее, в степях да лесах, чернь режет чернь без разбора, и императорская плеть до туда не долетает. Мародеры-разбойники перехватывали каждый проходящий караван, и, совершенно того не тая, тащили все добро в кринарскую столицу, всучали пару монет зазывалам и стояли довольные. Твари — и этим все сказано. Все согласно кивали и не сбивались с маршрута. Гаррет обрадовался, завидев на горизонте таверну, но, ознакомившись с тамошними ценами, окрысился — спасибо зачастившим на постой мародерам. Вечером, когда пот начал холодить затылки, а опустелые животы загурчали битыми псами, сообразили привал. Котелки гремели, дым костра тянулся к небу, вылизывая звезды, жир аппетитно потрескивал на огне. Доан, чуть ссутулившись, сидел на корточках, жевал табак и, вычерпывая языком кашицу из-под губы, втягивал слюну сквозь зубы. Вид при этом делал такой, будто не в глухомани очутился, а на Онсагерском пиршестве. Право, уж кто был на редкость угоден богам, так это Доан: и лицом ладен, и в деле надежен, — кинжалы швырял так, что и пчела бы ужалить не успела, глаз имел цепкий, руки — хваткие. Редчайший образец, едва ли не единственный на тысячу, а то и на две. Доброслав, умаявшийся от бестолковой ходьбы кругами, опустился рядом и подозвал Петю. К Квинту он идти не собирался — тот и так весь день мозолил глаза, а Гаррет… ну, с Гарретом в такие минуты лучше не садиться, если не хочется слушать безумолчное ворчание о том, как все в мире криво да косо устроено. Доан же обычно сидел молча, и таилась в этом молчании своя правда, оберегаемая от чужого ума. — Дай жменьку, — Доброслав кивнул на кисет. Доан высыпал табак на его ладонь. Доброслав затолкал крошку за щеку и сразу же ощутил, как под языком разливается горечь. Тяжелый поступью подкатился Гаррет, несущий огромный кусок мяса. Вот кого для счастья-то не хватало. — Присмотрел я тут котелок, — сообщил он, швыряя добычу на разостланный Доаном плащ. — Этим вообще насрать, как вам такое? Доброслав крамольнически прошептал: — Квинту не давать. Пущай сперва за хмель вернет. Гаррет одобрительно рыкнул и задрал рукава. Троица разодрала ломоть голыми руками, марая пальцы жиром, струящимся до самых локтей. Один кус отлетел в кабанью пасть. Плащ Доана, претерпевший самый сокрушительный удар, замаслился и завонял хуже всего их сброда вместе взятого. Оставшийся кусок Доброслав завернул в тряпку, прижал подмышкой, затем похлопал Петю по макушке, чтоб не клянчил добавки, и направился к шатру, где безвылазно отсиживался Старик. Доброслав откинул полог и шагнул внутрь. Старик сидел, склонившись над ножнами, тянул вощеную нить и время от времени ее прикусывал. На Доброслава глянул только мельком и указал подбородком на низенький табурет возле стоптанного ковра. — Присаживайся, — буркнул, не переставая стягивать шов, — ноги-то все одно отвалятся, покуда доберемся. Доброслав плюхнулся на табурет, откинул меч в сторону и вытянул ноги. — Задолбало, — выдохнул, и Старик рассмеялся. — Скажешь тоже. Ремесло у нас такое: идешь, бьешь, жрешь, спишь, а как проснулся — опять идешь. Это вы, молодые, думаете: дорога длинная, время бесконечное, успеешь и дом построить, и бабу завести, и за детьми приглядеть… — он на миг взглянул туда, где сквозь ткань шатра угадывались отсветы костра. — Когда я только ступил на этот путь, руку поднять на человека проще простого было. Или он тебя, или ты его. И у тебя так же, я знаю. А потом… потом труднее становится, когда понимаешь: он ведь тоже человек, пусть и врагом зовется… Доброслав молчал, перебирая в голове невеселые картины из прошлого, потом вкрадчиво проговорил: — Я вот думаю… Может, хватит уже за чужими драчками гоняться. Платят крохи, да и коль полягу, убери Белдон, так и оставят… шакалов кормить. Старик заржал, глядя на него из-под кустистых бровей. — У таких, как мы, нет будущего, Доброслав. Есть только дорога — шагай, пока ноги держат. А захочешь остановиться — свои же сожрут, — он затянул последний стежок, обрезал нить, провел ладонью по ножнам и, словно подытоживая, промолвил: — Пока не начал о доме мечтать — ты наемная тявкалка. Начал — значит, скоро рехнешься. — На, — Доброслав сунул ему сверток с мясом, сворачивая разговор. — А то кишки узлами закрутит. — Годится, — Старик перехватил сверток. — Что там у наших? — Квинт на принудительной голодовке, — Доброслав поднялся и, встряхнув ноги, подобрал меч. — Остальные целы. — Вот и ты бывай здоров, Доброслав, — Старик махнул рукой, мол, «дуй отседова». — Спать пора. Спать-то, может, и пора, да только не Доброславу. Стоило ему выйти из шатра, как вояка ткнул пальцем в дерево — настал его караульный час. Остальную четверку тоже разогнали под сосны, а стеречь шатер с разбойниками поставили троицу в железе. Час этот, казалось, длился вечность. Доброслав сперва пытался стоять смирно, перекрещивая руки на груди да вглядываясь в полутьму, но скоро понял, что ни хрена там, окромя иголок, не видать. Потом стал разминать затекшую спину и переступать с ноги на ногу, будто так можно было отогнать тянущее к земле дремотное оцепенение. Поначалу он считал, сколько раз ухнет сова, а потом и вовсе пустился в счет собственных вдохов. Раздающееся вблизи кабанье хрюканье и редкое побрякивание лат троицы напоминали, что глаз смыкать нельзя. Меж сосен прокатился лязг цепей, перебившийся криками. Доброслав мигом сообразил: кто-то из вояк либо поддался на жалобное блеянье разбойничьих глоток, либо и вовсе был с ними в сговоре. Бородатые морды тут же кинулись врассыпную. Одни рванулись к оружию, загребая оставленные у шатров мечи, другие и думать забыли про битву и сразу метнулись в темень. Доброслав похлопал себя по вискам, отгоняя полусон, выхватил из ножен меч и прислушался. У шатра, где ночевал Старик, уже шел бой. Лавируя меж мешков, корчащихся тел и обескураженных лошадей, он рванул туда… И успел увидеть только, как из-за плеча Старика выпрыгнула тень. Блеснуло лезвие. Густая кровь тут же полезла из разрезанного горла, заливая ворот. Доброслав кинулся на убийцу, но в круговерти стука и крика схлопотал ножом в бок. Дыханье сперло, ноги подкосились. Петя, взревев, метнулся следом за подлецом, что ударил хозяина, и, нагнав, пронзил бивнями. Доброслав прижал ладонь к течи в боку. Пальцы увязли в крови, но он все же выпрямился. Шагнул к подскочившему разбойнику, с размаху огрел его кулаком по щеке, так, что зубы разлетелись. Ударил коленом в живот и, ухватив за волосы, перерезал горло тем быстрым движением, каким кончили Старика. Лишь после этого он подбежал к самому Старику, увидел, что взгляд того уже застыл, и осторожно провел ладонью по лицу, опуская веки. Только он оторвался от мертвеца, как сбоку вынырнул разбойник с поднятым клинком. Подоспевший Гаррет сбил нападавшего плечом, повалил на землю и, не давая опомниться, вогнал меч в грудь. Перемигнувшись, они вдвоем укокошили еще пару беглецов. Остальных уже брали в круг воины. Доброслав сел, до боли в груди хватая ртом воздух. Рубаха быстро намокала, тяжелела от крови. Он поднял глаза к тому месту, где распростерся Старик — еще часом ранее сыплющий наставлениями, а теперь уже неподвижный. Доброславу показалось, что из него выдернули что-то важное, то, что держало, вело и учило. Перед внутренним взором мелькнуло, как Старик в первый день сунул ему в руки тупой меч и велел точить до крови на ладонях, как таскал его по пышно украшенным улицам, вонючим трактирам и стоптанным дорогам, как пинал под зад, чтоб не отставал, как ворчал про его невежество и вечную спешку… Гаррет сел рядом и дернул Доброслава за плечо. Нахмурившись, прижал к ране мокрый и пахучий комок тряпья, буркнул что-то зло и невпопад про криворуких щенков, а потом, замявшись, почти шепотом выдохнул: — Ты ж как брат мне. Понимаешь? Доброслав осознал, что это, пожалуй, самая чистая правда из тех, что ему доводилось слышать. Отведя взгляд от Старика, он зыркнул на перепачканного кровью Гаррета и охрипшим голосом прошептал: — Понимаю.