Во тьме

Страдания очищают. Верил ли в это сам вербовщик? Конечно, нет. Ну или только частично. Людей стало слишком много, но не каждый достоин зваться человеком. У него была своя метрика, тех кого можно было уважать и тех кто второго сорта. К ним нельзя испытывать ни сожаления, ни жалости, ведь они просто мусор. Те, кем можно пожертвовать. Те, кто умрут, чтобы выжил один. И только этот один, прошедший по трупам других, вырвавший победу из чужих рук, мог заслужить уважение. Большая честь давать возможность людям взойти вверх, очиститься, получить то, о чем они только грезели. Вербовщик же давал такую возможность. С него начинается каждая игра. С его ненавязчивого предложения. Это куда лучше, чем работать внутри игр. Только одна мысль, находится в одном помещении с кучей нищенского отродья, заставляла морщиться.

***

Вербовщик молчит. Идет за Ин-Хо, не пытаясь разговорить его. У обоих лица скрыты масками. Хотя маска вербовщика, обшитая золотыми витиеватыми узорами, больше походит на карнавальную, что делает из него ВИП гостя, нежели сотрудника. Возбуждение всё ещё давит. Вербовщик как мог прикрылся снятым пиджаком, следуя дальше за Ин-Хо. — Почему вы меня остановили? — с неким недовольством начинает вербовщик. Ведущий не отвечает. Ин-Хо противно лишний раз перекинуться фразами с ним. — Не твоё дело. — нехотя ответил мужчина, отмахиваясь. От Ин-Хо веет холодом и безмерным спокойствием. Будто его слова лишь показывают границы между ним и подчиненным. Но для того, кто давно следил за ведущим, суть ясна сразу. Ин-Хо сожалеет, впервые становится чувстевнным к другим. Это возмутило вербовщика. Неужели, игрок достоин хоть малейшей милости? Он ведь даже не человек. — А как же те двое? — ухмыльнувшись, шепчет вербовщик. Но его тихий голос впивается в слух. Ин-Хо остановился на секунду, в голове пусто. Яркие стены будто сдвигаются. Здесь в этих маленьких коридорчиках становится невыносимо тесно. В маске тяжело дышать. В глазах растушевывается окружение, взгляд немного плывет. Отголоски прошлого снуют в голове. Ведущему кажется, что его пальцы начинают слипаться, а воздух наполняет тяжёлый металл. — Разве тот доктор не заслуживал второго шанса? — вербовщик шагнул к ведущему, почти дыша тому в шею. — Таковы правила. — сухо вторит Ин-Хо, не поворачивая головы. — Ки-Хун же.. — Не ищите оправданий. — тот просто перебивает ведущего, в голосе лишь упрёк. — Вы знали, что может дойти до этого. Но позволили им продолжать. Не стоит выделять любимчиков, ведь они могут и умереть. — Оставь меня. — Ин-Хо поднимает руку, заставляя остановиться. — Мне следовало оставить тебя в Сеуле. Этим словам вербовщик улыбнулся, учтиво поклонился и развернулся. — Как закончите поиски, присоединяйтесь снова. Ин-Хо не удивился, что мужчина уже в курсе. Для вербовщика было обыденным делом знать всё об окружающей его системе. К тому же остались здесь и его старые друзья, те кто всё ещё живы и сопровождают игры. Так что пропажа одного из сотрудников, смерть другого, довольно быстро дошли до его ушей.

***

Темное обрамление коридора ласкало взор. Гостевые. Как называли их здесь. Места, где располагались ВИПы. Комнат было с запасом. Поэтому одну из них Ин-Хо предложил и вербовщику. Да и сам Иль Нам не отказал ему в этом. Всё же именно он подобрал неотесанного мальчишку с улицы. И взрастил в нём отчаянную ненависть к людям. Мужчина остановился перед дверью. Нарочито громко звякнул ключом. И застыл, обдумывая, что дальше. Руки немного взмокли, он достал белую тряпочку, обтирая их. Потом ровно сложил, спрятав обратно в карман. Дверь открылась плавно, даже не удосужившись скрипнуть и предупредить этим. Вербовщик медленно шагнул внутрь. В полутьме дрожащий силуэт на кровати. Всё ещё тихо сопит, давясь всхлипами. В комнате неестественно холодно. Не уютно. Он лежал на тёмных простынях. Всё жгло и ныло. Ки-Хун ничего не мог сделать с болью, кроме как терпеть. Игрок казался здесь лишним, не подходил к остальному наполнению комнаты. Единственное, почему вербовщик оставил его — тот неподдельный страх, ужас в мокрых глазах, которые случайно столкнулись с чужим взглядом. И следом он сразу отвернулся. Вербовщик стоит над ним, упивается его сломленным видом. Ликует, видя его таким жалким. Игрок не оборачивается, он прекрасно чувствует хищный взгляд, поэтому и замер, боясь лишний раз вздохнуть. Рука касается оголенного бедра. Ки-Хун вздрагивает, отодвигается, жмётся к краю кровати. Вдох даётся с трудом, словно руки уже вцепились ему в шею. Вербовщик настойчивей подсаживается ближе, гладит его плечо. Игрок дрожит, сильнее сжимает пальцы, лишь бы больше не плакать. Но отвлечься от чужих касаний не выходило, даже когда собственный ногти впились в кожу, оставляя алые полосы. Что от него ещё хотят? — Выглядишь отвратно. — начал вербовщик, в голосе всё звучит проклятая усмешка. Как же от неё режет слух. На эти слова хотелось огрызнуться, спихнуть его ладонь с тела, выкинуть его из комнаты. Но... — Тебе понравилось? Обычно он не такой нежный. ...Ки-Хун не мог. Не мог ничего произнести. Все слова застряли комом в горле, который сдавил дыхание. А над ним продолжали издеваться. Даже если не физически. Вербовщик знает на что давить, знает как недавние воспоминания режут по больному. — Отстань. — с дрожью бормочет игрок, хватаясь за свои плечи. — В...вы получили, что хотели, так оставьте меня. Хватит! — Лично я не закончил в тот раз. — вербовщик переводит взгляд на свои брюки. — Ну так давай... Ч-чего ты сейчас ждёшь? — заикаясь, ноет Ки-Хун. Он говорит, а на глаза слёзы. Это отчаяние. Конечно, он не хочет, чтобы его трогали. И уже сожалел, что заикнулся об этом. Только вербовщик не двинулся ближе. Ладонь ведёт по рукам, шее, забирается в волосы, нежно перебирает их пальцами. Ки-Хун противится до последнего. Ему мерзки чужие прикосновения, особенно от него. От незнакомца можно было ждать всего и сразу. Игрок был уверен: стоит потерять бдительность — пальцы вцепятся ему в горло. Это новая игра, ещё одно изощрённое издевательство над ним. Жалкий. Ки-Хун жалкое существо. Вербовщик разрывался между противоречивыми чувствами. Сделать игроку ещё хуже, наблюдать, как он дрожит от нахлынувшего страха, прося остановится. Ох, только от одной мысли об этом, тело покрывают мурашки. Или отступить. Дать почувствовать себя в безопасности. Сделать всё, чтобы Ки-Хун привязался к нему. — Видел бы ты себя со стороны. До чего жалкое зрелище. В голове крутятся множество едких слов, которые Ки-Хун незамедлительно выплюнул бы, но остаток сознания говорил, что стоит повременить с этим. Навряд ли мужчине понравятся такие слова. Впервые ладони вербовщика теплые. Даже мягкие. Игрок закрывает глаза, сопит. Он представляет, что его гладит кто-нибудь другой, неважно кто, главное чтобы не вербовщик. Он представляет, что его гладят потому что любят, а не из жалости. Но долго самого себя обманывать не получится. Ки-Хун плачет от понимая, что ему хочется, чтобы его продолжали гладить, чтобы не оставляли сейчас. А рядом только вербовщик. Поняв, что игрок начинает привыкать к внезапной нежности, он убирает руки. И с ними исчезает последняя иллюзия надобности. Без чужих касаний становится холодно. Ки-Хун, пересилив себя, поворачивает заплаканный взгляд на мужчину, будто спрашивая. Вербовщик не знал, что будет так просто, что игрок настолько подавлен, что ищет утешения в его руках. Он, конечно, поможет бедняге. Уголки губ чуть приподнялись, рисуя непринуждённую улыбку. Даже теплую. Взгляд скользит по растрёпанной фигуре игрока, каждая деталь теперь осталась в памяти ярким отпечатком. Рука тянется к Ки-Хуну. Он жмурится, отодвигаясь. Но ладонь легко касается щеки, смахивает слёзы. Ки-Хун неосознанно жмётся к руке, а из глаз продолжают течь слезы. Он прекрасно понимал, как жалко выглядел. Но что ему оставалось делать? — Насколько отчаялся, что принимаешь ласку от меня? — опять эта усмешка. Всё лишь бы задеть чувства, и это хорошо получалось. Слова привели в сознание. Ки-Хун хотел отдернуться, но вербовщик крепче сжал его подбородок. — Пусти, чёрт возьми. — голос дрожит от обиды. Игрок схватил чужую ладонь, сильнее впиваясь ногтями в неё. — Хватит со мной играться. — Как твоя шея? — вербовщик резко провел пальцем по недавней ране. Ки-Хун зашипел, вздрагивая. Только ставшие затягиваться мелкие ссадины тут же напомнили о себе. Внезапная резкая больно электрическими иголочками прошлась по коже. Отчего Ки-Хун скривил губы тонкой линией, прикусывая щеки. — Больно. — медленно, будто пробуя свой собственный голос на слух, зашипел мужчина. Первая мысль — отдернуться, силой убрать чужие руки и прекратить эту изнывающую пытку. Но следом идёт осознание: большее сопротивление вызывает больший интерес. Вербовщик его провоцировал. Проверял. Или наоборот только и ждёт, когда игрок станет покорным и беспрекословно будет терпеть любую дурь с его стороны? Ки-Хун продолжал лежать, но пальцы уже вцепились в простынь. Ему хотелось закрыть глаза, не видеть перед собой надменный образ вербовщика. Но было страшно. Страшно потерять даже такой мнимый последний контроль. — Тебе приятно? Приятно чувствовать тепло чужих рук? — начал мужчина, но в голосе больше не было той мерзкой усмешке. Звучало даже так, словно его хотят успокоить. — Нет. — Ки-Хун долго тянул с ответом, старался не говорить лишнего. Но молчать он не мог, ведь слова больно задевали его. — Такие как ты сейчас умирают в попытках достичь финала. Один за другим. Они перерезают друг другу глотки, предают во время игр. За этими отбросами даже любопытно наблюдать. — Не называй их так. — Среди них даже был двести восемнадцатый. На секунду сердце Ки-Хуна замерло. — Ты помнишь? Первая игра: тебя почти исключили, но в последний момент спасли. — вербовщик сощурил глаза, заинтересованно наблюдая за реакцией игрока. «Али?» Ки-Хун подумал про себя, но не решился сказать. В голове нарисовалась размытая картинка и номер. 199. Почему о нем вспомнили? К чему он ведёт? — Он проиграл. — мужчина вывел из размышлений. — Двести восемнадцатый убил его, того кто был добр к нему. Как забавно. Нет. Нет.нет. В нос снова бьёт запах медной крови. Снова мерещатся выстрелы. Ки-Хун избегал темы смерти, старался не думать о сказаном только что. Но предательские мысли уже показывали ужасающую картину. В голове не вязалось, как человек которого он видел буквально день назад, мог быть уже мёртв. Как самый близкий из друзей оказался таким... Ки-Хун зажмурился, стараясь отогнать мысли. — Возможно, если постарается, двести восемнадцатый будет достоин жизни. — он говорил так просто, будто в этом не было ничего странного. Слова звучали туманным шумом на фоне. Ки-Хун не хотел ничего слышать, не хотел думать о Сан Ву как об убийце. Не правда. Всё, что говорит этот разодетый напыщенный франт, это ложь. Игрока ломают. Морально. Капля за каплей. Ведь Сан Ву не мог так поступить. Не мог же? В голове плывет воспоминание совершенно недавнее. Их разговор. Когда Сан Ву задумался над вопросом. Когда молчанием дал ответ. Его глаза горели азартным огнём. Тем самым огнём, который возгорается, когда люди ставят всё на кон. И Сан Ву поставил самое ценное, что у него было — остатки человечности. — Но в отличии от него, — вербовщик перебил размышления Ки-Хуна, возвращая его в грязную реальность. — ты недостоин даже части этого. Жизнь — не право, её надо заслужить. Последняя фраза частая в его лексиконе. Ведь так он рос. Только потому что вербовщик стоил чего-то, он сейчас здесь. Только потому что смог среди сотни «квадратов» отличиться, он сейчас позволяет себе играться, не боясь последствий. — Это естественный отбор. — весело начал мужчина. Брови его радостно приподнялись, а глаза сверкнули в полутьме. — Недостойные должны умереть. — голос вмиг охладел, и последний блеск затерялся в бездонных глазах. Пальцы, ранее гладившие плечи, начали медленно тянутся к шее, всё больше царапая. Не спеша, сантиметр за сантиметром. Игрок громко сглотнул, чувствуя давление чужой ладони. Ещё чуть-чуть она сожмется, перекроет кислород. Холод бежит по спине, скатывается липкими каплями и впитывается в белую футболку. Ки-Хун колеблется секунду, думает о словах вербовщика. Глаза бегают по всей комнате. Лишь бы не смотреть на него. Лишь бы не видеть усмешки. — Ты должен быть благодарен мне. Я спас твою никчёмную жизнь. — он убрал руки, обтер их о простынь. Словно лишь одно прикосновение к игроку делает его таким же грязным. Паника мелкими шагами подбирается ближе. — Только потому что твоё отчаяние меня заводит, ты всё ещё дышишь. — вербовщик улыбнулся, чуть склонив голову. Это было худшее, что когда-либо слышал игрок. Он жив, пока его используют. Не хотелось верить в этот бред. Всего пару дней назад Ки-Хун не мог бы себе представить подобное. Оказывается в его разваливающейся жизни ещё было что-то хорошее. То чего он не замечал до сегодняшнего момента. — Стоит привести тебя в порядок. — фыркнул вербовщик, оглядывая игрока. — Выглядишь омерзительно. Он коснулся оголённого бедра, и Ки-Хун вздрогнул, собираясь сбросить чужие ладони. Но пальцы моментально впились ногтями в кожу, раздирая её. — Не думай, будто ты что-то большее чем игрушка. Игрок зашипел, вцепившись в его ладонь, и вербовщик сильнее надавил. — Встань. — беспрекословным голосом командует вербовщик. И напуганный Ки-Хун поддается, садясь на кровать. Его взгляд всё ещё мечется где угодно, но избегает лица похитителя. Ему не хотелось видеть на чужом лице удовольствие, которое, наверняка, тот испытывал, смотря за изнеможденным игроком. Вербовщик жестом, словно собаке, показывает подойти. Боясь ухудшить ситуацию, Ки-Хун приподнимается. Боль резкая бежит по всему телу, из-за чего колени сами подкашиваются. Игрок только сейчас удосужился натянуть испачканные штаны обратно, наконец скрыв от чужого взора свою наготу. Горячий пар поднимался над ванной, застилая зеркало и стены влажной пеленой. Насколько всё стало странным, даже чересчур абсурдным. Возле наполненной ванны стоит Ки-Хун, не решаясь сдвинуться и на миллиметр. Холодный кафель морозит босые ступни. Он ещё не осознаёт происходящего. Теплый воздух от горячей воды ласкает кожу. Ки-Хун не помнит, когда купался в ванне, не помнит чтобы удосуживался набирать её для себя. Может только для дочки, когда та была совершенно маленькой. Ка-Ён весело разбрызгивала воду всюду, смеялась, показывая прорезавшиеся молочные зубы. Она всегда норовила плеснуть мыльной водной и в Ки-Хуна, тот улыбался, тормоша мокрые волосы дочки. Но приятные воспоминания прошлого разбиваются о мысли настоящего. Сейчас его, будто уличную псину, пихают ближе к воде. А он противится. Ки-Хуну кажется его сейчас начнут топить. И это всё лишь ещё одна глупая игра. Вербовщик внезапно подходит со спины, кладёт руки на его плечи, легко подталкивая ближе к воде. — Чего ты ждёшь? — спокойный голос рвёт тишину. Он слишком близко, так что жар дыхание обжигает, противно опаляет шею. Ки-Хун чувствует, как мурашки ползут по спине и в горле пересыхает. — я хочу... — игрок отшатывается от прикосновений. — ...побыть один. — Нет. — Но почему? — Ки-Хун не оборачивается, чтобы посмотреть в глаза. До сих пор боится. Но стоять спиной к мужчине ещё хуже. Только сил не хватает обернутся. — Снимай одежду. — он потянул за рукав футболки, что выбило Ки-Хуна из равновесия. — пожалуйста! — игрок вздрогнул, вырывая подол одежды из чужих рук. Но мимолётно глянув на мужчину, Ки-Хун уловил искры раздражения, что ещё больше испугало. Он медленно стянул с себя мокрую футболку и сложил её аккуратно в стороне. Но вот снять с себя штаны при нём было страшно. Ки-Хун застыл, держась за резинку штанов. — Тебе помочь? — скучающе тянет вербовщик. И его рука с силой хватается за ладонь Ки-Хуна, тянет штаны вниз. — Нет! — взвизгивает Ки-Хун, отходя от него. — Я...сам. Сам сниму. — тараторит он, нехотя скидывая одежду. Штаны легко скользнули по ногам, оставаясь на щиколотках. Он уже стоял голым, прикрываясь руками как мог. Вербовщик окидывает взглядом его дрожащее тело, подходит вплотную. Ки-Хун жмурится, ожидая удара. Лишь бы его не трогали снова, лишь бы не прижали к стене. Но его толкают ближе к воде, говорят лезть в ванну. Вода чересчур горячая, обжигает моментом. Но Ки-Хун терпит, не может кричать. Не хочет, чтобы вербовщик наслаждался его болью. Кожа слегка краснеет. Игрок резко выдыхает. Вербовщик стелет полотенце под ноги и встаёт на него коленями, чтобы быть на одном уровне с игроком. Он закатывает аккуратно рукава, облокачивается о край ванны и легко улыбается, смотря на Ки-Хуна. Будто на забавную куклу, с которой можно поиграться. Соверешнно новую куклу, ещё целую. Ох, как жаль, что вещи не могут вечно оставаться новыми. На любимых вещах появляются царапины, мелкие потёртости. И в какой-то момент становится проще заменить, чем полагаться на старую игрушку. Вербовщик пристально рассматривает игрока. Тёмные пятна на шее и ключицах контрастируют с телом. Они выглядят омерзительно, слишком пошло. Ему нравилось оставлять засосы, но как они выглядели на теле было ужасно. Словно чистый лист был запятнан кляксами от пера. Хотя, вряд ли Ки-Хуна можно было назвать чистым, не после того, что с ним было. Немного шампуня оказалось на руке, как ни странно выраженного запаха он не имел, просто как мыло. Неприятно чувствовать чужие руки на себе. Непривычно. Чем дольше вербовщик трепал его волосы, тем небрежнее были действия. Он намеренно тянул волосы, царапал голову, но продолжал играться. В один момент руки спустились к шее. Ки-Хун нервно сглотнул, ощутив давление сжимавшихся ладоней. — Боишься? — мягко говорит вербовщик, и пальцы всё больше сцепляются на горле. Его забавляла испуганная реакция. Смешило как сердце игрока начинает ускорять ритм, отбивая в грудной клетке. Воздуха начинает не хватать, но горло не сдавливают. Ки-Хун сам задыхается, чувствуя свою беспомощность. Руки вербовщика легко сдавили пульсирующую вену на шеи игрока. Тот быстро отдернулся от прикосновений, прикрывая горло руками. Пена с волос равномерно сползала дальше, по лбу стекала прямо в глаза. Ки-Хун щурился, часто моргал, чувствуя как глаза щипят, но ничего не мог с этим сделать. Он не мог поднять руку, чтобы протереть лицо. Не сейчас. А вербовщик прекрасно видел, как игрок жмурится от пены, и специально ничего не предпринимал. Но вот внезапно холодная вода ошпарила лицо. Вербовщик включил душ, решив всё же смыть остатки шампуня. Ки-Хун начал откашливаться, ведь пена попала в рот. Весь шампунь начала струями сползать по телу. Было сложно вздохнуть, всё свело судорогой. — Встань. Вода течет по коже, громко ударяется о себя же, и следом всплески по меньше въедаются в рубашку. Привыкнув к горячей ванне, Ки-Хун чувствует, как лёгкий сквозняк пробирается через распахнутую дверь. Он встал боком к нему. До сих пор пытался прикрыться. До сих пор дрожал от чужих ладоней. Мочалка скребёт по телу, оставляя красные полосы. Ки-Хун выгибается дугой, лишь бы отстраниться от этих касаний. Игрок терпел как мог. Во всё это не верилось. Ему почти пятьдесят. Выглядит он так себе, да к тому же никогда особо не следил за собой. Почему это сейчас происходит с ним? Почему его используют как какую-то куклу для утех? Вдруг жёсткая мочалка перестала царапать нежную кожу, и её место заняла его рука. Аккуратно спускаясь всё ниже, поглаживая кожу, она остановилась у прохода, довольно легко проталкивая пальцы внутрь. — Эй! П-подожди. — Ки-Хун почти отпрыгнул, упираясь спиной противоположную в стенку. Часть воды выплеснулась, попав на белоснежную рубашку. Щеки моментально опалились румянцем. Игрок со всей силы вцепился в края ванны, перепугано дыша. — Что? — вербовщик непонимающе поднял взгляд на краснеющего Ки-Хуна. — В тебя кончили, а ты даже не хочешь отмыться? — Прекрати...пожалуйста. — он сглотнул, сдвигая ноги. — Я...я сам всё. — Я хочу убедится, что ты будешь полностью чист. — мягко начал мужчина, второй рукой успокаивающе поглаживая бедро игрока. Пальцы вновь скользнули внутрь, и Ки-Хун сжался, громко вдохнув ртом. Он чувствовал каждое движение, каждое касание о стенки. Это вправду было необходимо, но игрок не мог терпеть чужие руки на себе. Не в том месте точно. Ведь задача вербовщика была не вымыть, а унизить. Показать насколько Ки-Хун беспомощный, раз его моют. Игрок даже не представлял, что может быть что-то хуже этого. Но боялся, что вербовщик уже представил. Он вынул пальцы, стряхнул их, обтирая о полотенце. Эта же рука хватает Ки-Хуна за подбородок, гладит большим пальцем щетину. Та тихо шуршит, колется. Игроку противно, он морщит нос, старается отстраниться. Но его самого отпускают. И вербовщик в ту же секунду поднялся, как всегда хмыкнул, и ушёл. Ки-Хун не знал, что делать сейчас. Вряд ли его могли просто оставить. Игрок обнял свои колени, опустил на них голову, и пара слёз скатилась по щеке. Вербовщик вернулся с бритвой. Той самой. Блестящей. Ки-Хун вздрогнул, прикрывая шею. — Ты... ты что собрался..? — его голос сорвался, став болезненно тонким. — Не льсти себе. — тот рассмеялся, прокрутив лезвие в руке. — Ты ещё недостоин так просто умереть. А теперь будь хорошим и не вертись. Ледяной металл касается распаренной кожи. Холодно. Игрок резко задышал через нос, закрыв глаза. Пальцы мертвой хваткой вцепились в края ванны. Аккуратные действия. И вдруг. Резкий мороз, перерастающий в пламя. Капля крови бежит по щеке, скатываясь к шее. Ки-Хун мычит, но вербовщик крепко держит его подбородок. — Не вертись. — раздражённо рявкает он, сильнее прижимая лезвие. — Ты же не хочешь, чтобы я тебя ещё порезал? — Н-нет. — на выдохе шепчет Ки-Хун, ослабляя хватку. Закончив срезать щетину, вербовщик просто встаёт, отряхивается и поднимает полотенце с пола. Он протягивает полотенце Ки-Хуну. — Теперь ты чистый. — мужчина разматывает рукава, застегивет манжеты. — Хотя, ты вряд ли отмоешься когда-нибудь по настоящему. — он говорит это вскользь, словно в шутку, даже не смотря на игрока. После ванны правда стало легче. Немного. Горячая вода смыла с кожи липкий ужас, но память она не сотрёт. Глаза до сих пор ещё щипали, а красные следы на коже ныли. Но это мелочи. Вербовщик даже удосужился сменить испачканную простынь. Или это был не он? Но главное что сейчас Ки-Хун чувствовал себя никак. Боль отошла на второй план. Лёгкие шаги приближались к кровати. Игрок зажмурился, сильнее сжимая края одеяла. Кровать прогнулась под весом вербовщика. Он выглядел слишком спокойным. В этот раз Ки-Хун позволил себе впервые взглянуть на него. Вербовщик слегка приподнял уголки губ — не улыбка, а лишь блеклый намёк на неё. И только заметив её, игрок отводит взгляд. «Не смотреть на него. Не провоцировать.» Рука тянется ближе к игроку. И тот напугано отдаляется, ожидая боли. Но лишь мягкий смех вербовщика. Всё ещё такой надменный и ядовитый. Пальцы касаются щеки. Аккуратно гладят её. Холодные руки, странно что теплая вода их так и не согрела. Но они были слишком мягкие, удивительно гладкие. Словно вербовщик никогда не знал работы, борьбы или грязи. Это фальшивая ласка. Ки-Хун стиснул зубы. Он кричал у себя в голове, кусал губы, только бы не соблазниться, не прильнуть ближе. Но он разбит. Ему нужна хоть доля нежности. Игрок устал от дрожи. Тело жаждет чего-то кроме нескончаемой боли. Оно охотно подставляется под чужие ладони. И когда вербовщик провел большим пальцем по его скуле, Ки-Хун напряжённо вздохнул, всё же желая отстраниться. — Расслабься, Ки-Хун. — прошептал он, и его голос звучал почти искренно. Так что ему хотелось верить. Нет. Он не попадется на эту удочку. Не станет молить о нежности того, кто использует его, кто наслаждается его беспомощностью. Ки-Хун уверен, от него только и ждут, когда он сломается, когда прильнёт ближе. Руки внезапно убрали. Стало пусто. Внезапно холодно. Ки-Хун неосознанно потянулся за ладонями. Приподнял голову, удивлённо смотря на мужчину. Рот приоткрыт в немом вопросе. — Ох, бедняга, — наигранно говорит вербовщик, возвращая руки обратно. Гладит его как запуганного зверька по волосам, чуть оттягивая пряди, что Ки-Хун прикусывает язык, скрывая боль. — хочешь, чтобы я тебя приласкал? Игрок промолчал. Стыдно было признаваться себе, ведь ему хотелось, чтобы эти руки продолжали нежно касаться его. Игрок закрыл глаза, чувствуя, как предательские слёзы катятся по щекам. Это не страх — унижение. А следом чужое дыхание оказалось совсем близко. Не открывая глаз, Ки-Хун почуял это. В нос ударил запах одеколона. Рука вербовщика убрала челку игрока в сторону. И Ки-Хун почувствовал лёгкое касание губ в лоб. Сухое, теплое касание. Донельзя нежное. И в следующую секунду вербовщик отдалился, будто ничего сейчас и не было. Холод промчался по спине игрока, когда он стал осознавать, что ему всё же понравилось это. Мягкие подушечки пальцев скользят ниже. С плеч перебираются на живот, поддевают ткань футболки, скользят внутрь. И лёгкая пелена грёз спадает с глаз Ки-Хуна. Его всё-таки хотят использовать. За ним не ухаживали, нет, его просто готовили к новой игре. Эта дрожь, этот страх в глазах так напоминали его. Ещё игроком. Вербовщик облизнулся, смачивая пересохшие губы.

Ин-Хо

Хван Ин-Хо

Отчаянный блеск тёмных глаз впервые заинтересовал. Впервые вербовщик всерьёз поставил на игрока, хотел его победы. И это произошло. Выигрыш. Но вместо привычной ненависти — в чужих глазах пусто. Смерть соперника застыла кровавыми каплями на ладонях; Ин-Хо до сих пор чувствует, как пальцы слипаются от засохшей крови. Игрок сто тридцать два изменился полностью. Его мягкий характер закрыла маска. Последние капли человечности утонули в океане собственных правил. Случайно поймав его взгляд на себе, вербовщик насторожился. Впервые лёгкий холод скользнул по спине. Замечательный эксперимент над остатками души. Вербовщик считал себя творцом новой личности Ин-Хо, тем из-за кого игрок стал человеком. Но странно. Он скучал по тому жалкому Ин-Хо, который ещё верил. Верил, что можно остановить механизм игры. Верил, что отбросы общества — которых он старательно звал людьми — способны быть снисходительными. И сейчас смотря на Ки-Хуна, он видит параллель их жизней. Четыреста пятьдесят шестой такой же сломленный, в его глазах блестит холодный ужас. Но стоит игроку мимолётно взглянуть на вербовщика. Того настигает приятное осознание. Ки-Хун не такой. Нет. Ему не хватит сил стать таким как Ин-Хо. Он навечно останется лишь отголоском сто тридцать второго, напоминанием о том, что когда-то ведущий был так же ничтожен. «Удивительное сходство» — подмечает вербовщик.