Вивисекция

Каждый раз, когда она возвращалась на Даргонус, губернатор устраивал в ее честь торжественный прием, и каждый раз во время этого приема кто-то норовил ее убить. Способы убийства варьировались. То горе-отравитель незаметно пытался подсыпать пестициды в подаваемые гостям рюмки с амасеком, то горе-мятежник вел чернь штурмовать неприступные стены дворца (как правило, безуспешно). Случалось даже, что прихвостни Кунрада Войгтвира умудрялись призвать посреди тронного зала какую-нибудь порожденную Хаосом нечестивую тварь. После каждого покушения губернатор, седея от ужаса, падал перед Ариссой на колени в надежде замолить свои грехи и избежать сервиторизации. Арисса только смеялась. По крайней мере, подобные инциденты придавали скучным деловым визитам остроту, которой им так не хватало. С появлением в ее свите Маражая, впрочем, смельчаков поубавилось. Люди остерегались не то что находиться с ним рядом — они остерегались на него смотреть. Хотя в Просторе Коронус по сравнению с другими регионами Империума нравы кому-то могли показаться вольными, ксеносов тут ненавидели и боялись так же, как везде, а может, и больше, потому что от угрозы вторжения не был защищен ни один здешний мир. «Противны нашему Владыке твари чужеродные, ибо ни наружностью своей, ни укладом внутренним не похожи они на представителей рода человечьего, — прочитала как-то Арисса в запылившемся сборнике проповедей, найденном в дальнем углу спальни Теодоры. — Не ведает он терпимости к ним, не знает жалости, поелику всякий ксенос есть зараза и гнусь, поразившая вселенную подобно язве… Так и вам, верной пастве Бессмертного, надлежит в себе грех терпимости всеми силами искоренять. Изничтожайте без тени сомнений погань инопланетную, выжигайте ее огнем болтерным и зарядами мельтовыми, не щадя никого. Помните, что даже сам вид ксеноса неугоден Императору и оскорбляет взор Его. Так и вы должны отводить глаза свои, дабы уберечься от пагубной ереси, разъедающей их…» Неудивительно, что в присутствии Маражая заговорщики вели себя смирно, да и не только заговорщики — все поданные Ариссы при одном взгляде на ксеноса так дрожали, будто наяву увидели самый страшный кошмар. — Отдыхай, Торговка, — промурчал он, когда они в очередной раз вернулись на Даргонус. На Ариссу он по-прежнему глядел как хищник на добычу, но разговаривал с ней так мягко, что голос его становился тягучим и приторным, будто переслащенный амасек. — Я позабочусь о том, чтобы ни один волос не упал с твоей головы. И правда: прием прошел без сучка без задоринки. Гости были, пожалуй, немного бледны, особенно те, кто не мог похвастать крепкими нервами, зато весьма обходительны и сговорчивы. Вычищенный перед празднеством до блеска, дворец сиял; сияла и его хозяйка в новеньком кителе с пуговицами из чистейшего золота в двадцать четыре карата. Арисса вдоволь насиделась на троне, выслушивая просителей, вдоволь выпила с парой деловых партнеров амасека — на сей раз не отравленного, по счастью, — и даже станцевала несколько танцев с Абеляром и с наследным принцем одной из соседних планет. К себе она направилась уже за полночь, когда разошлись последние гости. Устав от кутежа, дворец быстро погрузился в оцепенелую дрему. Редкие люмены мерцали вдоль стен, будто сонные светлячки. Пройдя по лабиринту пустующих коридоров, Арисса добрела до своего крыла и обнаружила, что дверь в ее покои приоткрыта. Узкая полоска неяркого света, проникающего сквозь щель, лежала на мраморном полу. Стражников у входа не оказалось. Насторожившись, Арисса сняла с портупеи пистолет — с оружием она не расставалась даже на приеме — и сделала несколько шагов вперед. Прислушалась. Из покоев донесся едва различимый стон. Она потянулась к закрепленной на вороте бусине вокс-передатчика, чтобы вызвать охрану, но тут же следом за стоном прозвучал знакомый приторно-сладкий голос: — Ну-ну-ну. Не думал, что стража Вольной Торговки так плохо умеет терпеть боль. Вздохнув, Арисса вернула пистолет на место и зашла внутрь — сначала в кабинет, потом через боковую дверь — в спальню. Мягкий ковер, устилавший пол, заглушал звук шагов, но Маражай все равно наверняка услышал. Друкари отличались невероятно чутким слухом — если бы она ступала абсолютно бесшумно, он все равно догадался бы о ее приходе по стуку сердца в ее груди. Нет, он определенно знал, что она здесь, просто сейчас это, казалось, совершенно его не интересовало. Маражай был слишком занят своей жертвой — кудрявым юным стражником, распятым в центре идеально застеленного Ариссиного ложа. Положив клэйв на атласное одеяло по правую руку от себя, Маражай навис над бедолагой с нежной улыбкой жениха, созерцающего прекрасную невесту, и бережно утер капли пота с веснушчатого лба. Стражник запрокинул голову, дернулся и застонал. Арисса пригляделась. В приглушенном свете люменов едва заметно мерцали металлические нити друкарской осколочной сети, тонкие, будто рыболовная леска. С каждым движением юноши нити врезались все глубже в парадный мундир и панталоны. Та нить, что петлей затянулась вокруг шеи, уже распорола кожу — не сильно, совсем чуть-чуть. Распахнутыми от ужаса глазами юный стражник взирал на своего мучителя. Губы несчастного едва заметно шевелились — видно, он хотел воззвать к Императору в молитве, но не мог. — Полюбуйся, Арисса, — вдруг сказал Маражай, не повернув к ней головы. — И вот эти ничтожные мон-кай должны защищать твою жизнь? Мне потребовалось несколько секунд, чтобы обездвижить его. Как думаешь, сколько секунд у меня уйдет, чтобы его сломать? Арисса стянула китель — в комнате было душно — и небрежно повесила на спинку стула. — Была еще стражница, — припомнила она. — Где она? — Я позволил ей уйти, — ответил Маражай, склонившись над юношей. Потом выпрямился, для верности придавив добычу коленом, и через плечо оглянулся на Ариссу: — Не беспокойся, она не успеет позвать на помощь. Сонный токсин подействует раньше. — Ты не убил ее? Как неожиданно видеть подобное милосердие от друкари. Расплывшись в недоброй улыбке, Маражай ласково потрепал юношу по пылающей румянцем щеке. — Мы ведь договорились. Я не убиваю твоих людей, — сказал он, царапнув розовую кожу выкрашенными в черный когтями, — пока ты мне не разрешишь. — Так это не милосердие, а послушание? Похвально, — сказала Арисса, расстегивая золотую пряжку на портупее. — Тогда отпусти мальчишку, будь добр. Не хочу, чтобы кровь пропитала мое одеяло. — Уверена? — Голос друкари был таким сладким, что казалось, будто крупицы сахара вот-вот заскрипят на заточенных зубах. — Мы могли бы хорошо провести время вместе — ты, я и он. — Маражай. Безошибочно распознав в ее тоне отказ, Маражай недовольно фыркнул и закатил глаза, но Арисса сомневалась, что он действительно недоволен. Ксенос пришел сюда не для того, чтобы играть с добычей. Он пришел к ней. — Скажи своей госпоже спасибо. Благодаря ей я не заберу твою ничтожную жизнь, — сказал он, глядя на стражника теперь уже безо всякой нежности, и потянулся к клэйву. — Ну? Я не слышу. Ты проглотил язык или забыл, как звучат слова благодарности на вашем убогом языке? Как только с губ стражника сорвалось едва различимое «спасибо», микроскопические зазубренные лезвия, усеивающие осколочную нить, погрузились в беззащитное горло еще на несколько миллиметров. По-прежнему прижатый к постели коленом Маражая, стражник снова непроизвольно дернулся и застонал. От этого остальные нити затянулись только туже. Маражай медленно облизал губы. То, что он явился к Ариссе с иной целью, не означало, что он откажет себе в удовольствии посмаковать этот момент. — Громче. — Спаси… кх-х-х-х… бо… — Громче. Арисса была уверена, что при следующем «спасибо» струна осколочной нити разрежет стражнику глотку с легкостью, с которой маленькая кухонная гильотина режет сыр, но Маражай, как ни странно, контролировал ситуацию — в тот момент, когда стражник вновь раскрыл рот, он ловким движением сдернул с шеи несчастного петлю. Арисса и моргнуть не успела. Еще мгновение — и Маражай уже стоял у кровати, выпрямившись перед ней с многообещающим оскалом на лице. Сеть мелькнула в его пальцах — крошечная серебристая паутинка, усеянная бусинами крови, как каплями дождя. Несколько секунд он любовался ею, потом без сожаления отбросил. Пальцы второй руки сжимались на клэйве; другой такой же клэйв покоился на бедре. Уж куда было двум стражникам, пусть вышколенным, пусть прекрасно вооруженным, справиться с ним? Тут и целой гвардии бы не хватило. — Оставь нас, — велела Арисса стражнику, продолжая изучать Маражая, замершего напротив. — На помощь звать не нужно. Не забудь сказать Клеменции, чтобы всыпала тебе и той второй стражнице плетей. Я проверю утром. Путаясь в ногах и без умолку шепча благодарности, стражник вскочил с постели и стремглав бросился прочь. Арисса утомленно вздохнула, взглянув на смятую постель. Похоже, кровь все-таки запятнала одеяло, да и любимому ковру Теодоры досталось, хотя юнец изо всех сил зажимал ладонью израненное горло, пока бежал. Держался он, между прочим, не так уж плохо: при личной встрече с друкари присутствие духа нередко теряли и более опытные бойцы. Впрочем, порка не помешает — с последующим разжалованием, конечно, и ссылкой куда-нибудь на Веабос-6. — Для владычицы такого количества миров ты непозволительно мягкосердечна, Арисса, — произнес Маражай, когда за стражником захлопнулась дверь. — Одних плетей недостаточно. Впрочем, что взять со столь примитивного народа? Как я успел убедиться, вы не умеете должным образом наказывать слуг. — Так ты за этим явился? Учить меня? Арисса не торопясь расстегнула подвеску, генерировавшую защитное поле, и вернула в ларец с украшениями, стоявший на краешке комода. Потом сняла серьги. Рядом с ларцом положила глазной аугмент — замысловатый приборчик из отполированной латуни с ярким, как изумруд, ядрышком вид-скрина внутри. Маражай разглядывал ее, по привычке склонив голову набок. Покончив с украшениями, она расстегнула корсет — от стальных спиц к концу празднества ныли ребра — и повесила поверх кителя на стул. Из одежды на ней остались штаны и облегающая шемизетка из плотного, как кольчуга, кружева. Впрочем, даже так Ариссе по-прежнему казалось, что в комнате душновато. Отвернувшись от наблюдавшего за ней Маражая, она вышла из спальни и, миновав кабинет, распахнула двери, ведущие на балкон. Во-первых, на балконе легче дышалось. Во-вторых, с высоты открывался чудесный вид на столицу. Несмотря на поздний час, на главных улицах, залитых светом, все еще продолжались гуляния, устроенные в ее честь. — Нет, я явился не за этим, — раздался за спиной голос Маражая, теперь совершенно лишенный недавней приторности. — Я явился за своей наградой, маленькая мон-кай. — Наградой? — обернулась Арисса к нему. Маражай приближался к ней с другого конца кабинета так медленно, будто она смотрела запись с пикт-рекордера, замедленную не в четыре, а в шесть раз. Зрелище было зловещее. Одним ударом огромного клэйва, зажатого в руке, он мог бы без труда отсечь голову ласераксу. — Друкари на твоем месте давно бы всё поняла, — произнес Маражай почти раздраженно. — Но ты не друкари. Арисса не шевельнулась. Мягкий восточный ветерок перебирал ее волосы, убранные в гладкий высокий хвост. — Поэтому я решил, что надо быть снисходительнее к тебе. Ей снова вспомнилась проповедь из запылившейся книги, которую никогда не читала Теодора. «Человечество подобно светочу, озаряющему вселенную, а нелюди подобны буре, что стремится погасить сей светоч и погрузить вселенную во тьму. Не ведом им трепет перед Богом-Императором, Пастырем нашем, и не страшатся они суда праведного, и несть их злодеяниям конца…» — Я наблюдаю за мон-кай уже довольно долго, и за это время вы разочаровали меня не раз. Вы позволяете предрассудкам управлять вами. Вы строите свою жизнь, основываясь на чувствах, для которых в моем языке никогда не существовало названий. Верность. Дружба. Любовь. «Сердце ксеноса чернее обсидиана, а потому горе тем, кому не посчастливилось повстречать Врага Человечества на своем пути. Ежели Бог-Император вложил в вашу руку меч, разите нелюдя мечом беспощадно. Ежели нет меча в руке вашей, молитесь и уповайте на милосердие Его…» — Мы — наследники великой цивилизации истинных эльдаров, Арисса, а потому лишены подобных уязвимостей. Нам не знакома постыдная привязанность, которую мон-кай называют любовью. У нас есть только потребность обладать… и принадлежать. Прислонившись к увитому плющом парапету, Арисса наблюдала, как Маражай медленно приближается к ней с грацией хищника, уверенного в собственном превосходстве. Ничего удивительного, что в ксеносском языке нет слова «любовь»: откуда ему взяться, если отношения между индивидами воспринимаются как пищевая цепочка, вершиной которой каждый друкари, несомненно, считает себя? — И почему ты счел нужным сообщить мне это? — Молчи. — Маражай нахмурился, недовольный тем, что она прервала отрепетированный монолог и сбила его с мысли. — Ты же хотела познать мой народ, мою культуру? Хотела утолить свой… научный, как ты выражаешься, интерес? Я помогу тебе. Я расскажу тебе всё, что ты так страстно хотела знать. Друкари… нечасто образуют пары. Но когда образуют, мы называем это «иньон лама-кванон». — Что это значит? Поясни. Замерев перед входом на балкон, Маражай задумался на несколько мгновений — похоже, он не так представлял их беседу, и теперь ему было сложно облечь мысли в слова. — Это значит, что один доминирует, а другой подчиняется, — нехотя пояснил он, будто с трудом вспоминая низкий готик, хотя тот был выжжен в его мозгу. — Один — охотник, другой — добыча. Один — владелец, а другой — собственность, послушная ему. Господин и рабыня. Госпожа и покорный слуга. «Иньон лама-кванон». Право обладания, утвержденное раз и навсегда. Маражай подошел ближе. Смотреть на него было все равно что смотреть на собственное отражение в разбитом зеркале: бледная кожа, убранные наверх волосы, изломанный черный силуэт, тонкий, как сгоревшая спичка. — Я жил по законам твоего корабля, Арисса, исполнял твои приказы. Наши судьбы переплелись. Моя жизнь все время была в твоих руках, а твоя была в моих… И остается сейчас. Ты знаешь, как это опьяняет? Как это сводит с ума? Нет, ты не можешь себе представить, не можешь осознать, что значат подобные узы для друкари. Арисса стояла на балконе уже достаточно долго, но только сейчас вдруг почувствовала за спиной, по ту сторону парапета, пустоту. Отступать было некогда. Маражай, приблизившись к ней, разжал пальцы, позволяя клэйву упасть на пол, потом снял с бедра второй и отшвырнул не глядя. Металл дважды лязгнул о мрамор, и воцарилась тишина. — Я подчинялся достаточно долго. Я прилежно исполнял наш уговор. И теперь… Теперь, как я сказал, мне нужна моя награда. Позволь мне… Подойдя почти вплотную, он медленно опустился перед ней на колени. — Позволь мне принадлежать тебе. «Отправляясь на битву с нелюдями, укрепляйте свой дух ненавистью, как тело укрепляете кольчугами и латами, — гласила дальше проповедь. — Сердце свое закаляйте яростью, как сталь закаляют холодною водой…» Она опустила руку и медленно погладила Маражая по щеке. С облегчением выдохнув, он прижался к ее живой ладони — покорный, выдохшийся, почти размякший. Казалось, разговор забрал у него больше сил, чем самая неистовая схватка. Так они замерли на какое-то время — две темные фигуры на нависшем над пропастью балконе, утопающем в тенях. Арисса в задумчивости провела большим пальцем по угловатой скуле. Как он там сказал? «Иньон лама-кванон»? — Встань, — распорядилась она. Маражая исполнил распоряжение и, выпрямившись, снова устремил на нее внимательный хищный взгляд, с нетерпением ожидая финального вердикта. Да или нет? Захочет ли она, чтобы он принадлежал ей всеми способами, которые только знают друкари? — Ты сказал, у друкари нет слова «любовь», — заметила Арисса. — А слово «поцелуй» у вас хотя бы есть? — Разумеется нет, — фыркнул Маражай, оскорбленный тем, что она допустила подобную мысль. — Есть только слово «укус». — Хорошо. Тогда укуси меня. Маражай смерил ее взглядом, словно не понимая, что делать с такой маленькой мон-кай, не доходившей ему и до плеча, но сориентировался почти мгновенно — подхватил под бедра и усадил на парапет. Арисса охнула от чувства пустоты за спиной и от того, как его ладони бесцеремонно легли на ее зад, удерживая ее над пустотой, простиравшейся внизу. Когти впились в кожу сквозь неплотный бархат. Опьяненный внезапным ощущением вседозволенности, Маражай склонился к ней и грубо впился в приоткрытый рот. Хотя слова «поцелуй» в языке друкари не было, представление об этом действе у них все-таки, видимо, имелось. Он не был нежен, не был осторожен — хотя стоило бы, учитывая, насколько люди хрупки по сравнению с друкари. Видимо, желание подчиняться для него еще не означало желания быть пассивным, безучастным, ведомым. Да и кто поймет этих ксеносов? Может, его слова — лишь часть ритуала? Демонстративная покорность — формальность, не значащая ничего? Кто знает, как на самом деле трактовать друкарское «иньон лама-кванон»? Рука Маражая по-хозяйски скользнула выше, от бедра — к талии, от талии — к ребрам, заточенные когти распороли плотное кружево, акульи клыки надкусили губу. Слюны у друкари, похоже, почти не было, а может, не было совсем, но им хватило той, что была у Ариссы. Язык Маражая, шершавый и гибкий, будто змеиный хвост, жадно скользил между ее губами, размазывая по нёбу собранную кровь. — Тебе нравится, мон-кай? Ты всегда такая спокойная, такая сдержанная, даже сейчас… Но я могу слышать, как быстро твое сердце гонит кровь по венам. Могу чувствовать возбуждение по запаху твоего тела. Не надейся скрыть свои истинные чувства от меня. Насытившись ее ртом, Маражай принялся нетерпеливо покусывать челюсть, потом уткнулся носом в шею у самого уха и жадно втянул почти выветрившийся запах духов. Арисса железной рукой притянула его еще ближе. Противоестественно длинный язык, пощекотав ушную раковину, смело юркнул к ее мочке. — Тебе всегда было скучно среди твоих никчемных сородичей, Арисса, — продолжил Маражай, смакуя шипение, с которым ее имя сорвалось с его губ. — Я знаю. Поверь, я сделаю всё, чтобы ты не скучала со мной. — Я так понимаю, — улыбнулась Арисса, перебирая железными пальцами позвонки на тощем загривке, — слово «секс» в языке друкари все-таки есть. — О, у нас достаточно слов для удовольствий, которые мы можем подарить друг другу, — многообещающе проурчал Маражай в ответ. — Больше, чем ты способна вообразить… И я позабочусь о том, чтобы ты познала все эти удовольствия со мной. — Только скажи мне, Маражай… После этих «удовольствий» вы не пытаетесь оторвать головы друг другу? — Если и пытаемся, — удовлетворенно выдохнул он, снова уткнувшись губами в ее ухо, — то не всегда. От его тихого смеха мурашки шли по коже. Похоже, Маражай остался доволен своей шуткой. А может, он и не шутил? Кто знает, что имеют в виду друкари, когда говорят об удовольствиях плоти? Идут ли в дело только клыки и когти — или этого недостаточно и для подлинного экстаза требуются иглы, агонаторы, ножи? Известно ли ксеносам, что такое ласки, или пытки заменяют им прелюдию и сам акт? Так много вопросов, которые ни один ученый Империума, кроме Ариссы фон Валанциус, не осмелился бы задать... Но поиск ответов на эти вопросы был сопряжен со смертельным риском даже несмотря на стремление Маражая играть в покорность. В бою, теряя волю от жажды крови, он почти не контролировал себя. Будет ли в постели иначе? Чего ждать от тех, чья тяга к извращенным удовольствиям была столь безудержна, что породила саму Слаанеш? — Не беспокойся, — с усмешкой сказал Маражай, словно прочитав ее мысли, и чуть отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза. — У меня были сотни рабов в Комморре. Мы нередко заставляем их совокупляться нам на потеху, так что я прекрасно знаю, как выглядит ваш глупый мон-кайский секс. Я могу дать тебе то, что нужно твоему мягкому хилому телу. Он подчеркнуто медленно провел длинным языком по губам в доказательство своих слов. — И покажу, что нужно моему. «Из всех смертных грехов, которыми искушают род людской силы Хаоса, одним из самых омерзительных является непростительный грех ксенолюбства, — вспомнилась ей еще одна проповедь. — Помните: кто взглянет на ксеноса с одобрением, тому надлежит выколоть оба глаза…» Арисса опять прошлась подушечками железных пальцев по гребню острых позвонков. Маражай выгнулся, как джиринкс, поглаженный по холке. Ее ручной ксенос. Ее ручная смерть. Ее собственная Опустошительная буря. Ну как тут устоять? «Кто протянет руку ксеносу, будто равному, тому надлежит отсечь обе руки по локоть. А уж коли кто возлечь вздумает с Врагом Человечества, того за одну мысль столь нечестивую следует предать колесованию…» — Хорошо, — кивнула Арисса. — Допустим, ты меня уговорил. Левая рука Маражая все еще удерживала ее над пропастью золотых огней, бурлившей внизу. Правая поднялась выше и коснулась шеи с такой же хищной нежностью, с какой после битвы ласкала напившийся крови клинок. — Но мне дорога моя безопасность, поэтому у меня есть условие. — Какое же? — в нетерпении поинтересовался Маражай, буравя ее плотоядным взглядом. — Говори. — Я хочу, — ответила Арисса очень нежно, — чтобы во время секса ты носил ошейник с электрошокером в двести ампер. Ей казалось, Маражай не обрадуется предложению: такого рода ошейники использовались в тюрьмах и на каторгах, на Даргонусе их было не достать, так что ожидание грозило затянуться на неделю или две, не говоря уж о том, что сама идея могла показаться ему оскорбительной. Но узкие губы друкари дрогнули в довольной ухмылке. — Только во время секса? Зачем же останавливаться на этом? — рассмеялся он. — Ради тебя, Арисса, я буду носить его всегда.