Вивисекция

Как и Ариссе, Маражаю всю жизнь было скучно; как и она, он неустанно искал новые способы себя развлечь и, найдя, немедленно терял к ним интерес. Что мог предложить ему Вечный город? Бесконечные раздоры между кабалами, давно набившие оскомину заурядные пытки, незатейливые интриги, пустые наслаждения, одни и те же приевшиеся пороки — вот из чего были сотканы его дни. Нет, титул дракона нравился ему, как нравилась перспектива сделаться архонтом, но какая-то часть его мятущейся эльдарской души тянулась к другому — к дальним мирам, населенным представителями иных, хотя и более примитивных народов, к ржавым посудинам, на которых эти примитивные народы исследовали космос, и даже к человеческим женщинам — во всяком случае, к той из них, напротив которой он теперь стоял обнаженный, демонстрируя, как активировать свою любимую игрушку. Арисса с несмелым любопытством скользнула по поверхности агонатора левой рукой, готовясь к боли, но ощутила лишь легкие уколы. Маражай накрыл ее пальцы своими и медленно повел их вдоль усеянного шипами толстого щупальца, позволяя насладиться его податливой гибкостью. Почуяв прикосновение живой плоти, агонатор встрепенулся. Крошечные электрические иглы обожгли кожу первым, пока еще робким укусом. Регулятор был предусмотрительно выставлен на минимальную мощность, и сперва эффект показался Ариссе даже приятным — щекотка, не более того. Но вот она надавила на кнопку, утопленную в рукояти, которую сжимала второй, железной, рукой, и покалывание стало интенсивнее — проникая глубже, оно дразнило нервные окончания на кончиках живых пальцев. У агонатора были очень тонкие настройки — наверное, лишь друкари в полной мере могли ощутить разницу между многими из них. Арисса продолжала удерживать кнопку. Интенсивность плавно росла, боль становилась кусачее и злее. Арисса скривилась, но руку не разжала — сдерживалась, терпела, молчала, закусывая губу. Маражай следил за ней пристально-нежным взглядом: похоже, ему было приятно, что она пытается на своей шкуре прочувствовать те мучения, которым собиралась подвергнуть его самого. От боли ее пальцы начали дрожать. Не выдержав следующего скачка мощности, она отдернула руку. Маражай довольно облизнулся: тонкий привкус чужих страданий распалял его аппетит. Позволив щупальцу агонатора выскользнуть из своей ладони, он наклонился к Ариссе, в нетерпеливом поцелуе надкусывая мягкие губы. Рука скользнула от спины к бедру, поглаживая очерченное гермокостюмом тело. Арисса знала, что должна казаться ему некрасивой. У эльдарок намного больше мускулов и совершенно нет жира, мон-кай по сравнению с ними слишком мягкие, слишком тщедушные. Несовершенство плавных линий, присущих людям, всегда производило отталкивающее впечатление на друкари. Ломаные паучьи линии, присущие друкари, всегда отталкивали людей. Таков уж безжалостный диктат эволюции, ничего не поделать. Все чужеродное кажется нам уродством. Только в тех, кто подобен нам самим, нам полагается видеть красоту. И все-таки Маражай пришел к ней, и доверил себя ее строгой заботе, и целовал ее губы, хотя в языке друкари не было слова «поцелуй», и любовался ее телом, с удовольствием проводя по слишком круглому заду рукой. — Не думай, что я забыл свое обещание, — произнес он с сахарной ласковостью, медленным движением обрисовывая ее бедро. Даже сквозь ткань гермокостюма она чувствовала лезвия остро заточенных когтей. — Тебе тоже принесет наслаждение эта ночь, Арисса. Скажи мне, чего ты жаждешь, и я исполню твое желание. Арисса, по правде говоря, жаждала множества всевозможных ересей, и жаждала сильно, однако к этой части эксперимента переходить было рано. Слишком распаленный недавней схваткой с людьми Чорды, Маражай был непредсказуем, как бешеный зверь. В каждом его движении ощущалась смертоносная сила, всегда кипевшая внутри всех друкари. Конечно, на нем красовался ошейник, способный пропустить через его тело ток мощностью в двести ампер, но Арисса на самом деле не слишком рассчитывала на то, что в критической ситуации успеет потянуться к пульту. Нет, нужно было действовать иначе. Нужно было хорошенько измотать его, чтобы он случайно не переломал кости своей маленькой, нежной мон-кай. — Мы, истинные эльдары, сведущи не только в боли, вот увидишь, — многообещающе мурлыкнул Маражай, не убирая руку с ее бедра. Даже мурлыканье у него было голодное, как у хищника, которому давненько не перепадал хороший кусок мяса. — Ласки, которыми мы терзаем друг друга, намного менее примитивны, чем ваши. Арисса снова улыбнулась. Ну да, ну да. — Пойдем-ка в спальню, — негромко предложила она, поглаживая его бледную щеку, на которой пылали сожженные электричеством капилляры. — Продолжим там. По меркам космического крейсера спальня поражала роскошью — целые семьи простолюдинов, населяющих нижние палубы, ютились на площади гораздо более скромной. На комоде дымилась золотая курильница, источающая слабый запах благовоний; просторную кровать устилал тяжелый узорчатый шелк. Огни канделябров отражались в окнах и огромном зеркале напротив входа. Зеркало было старое — в нем когда-то любовалась своим отражением юная Теодора, — но слуги каждый день полировали поцарапанную поверхность до блеска, и она сияла чистотой: ни пятнышка, ни соринки, ни пылинки. Значит, ничто не помешает Маражаю любоваться собой, а ей — любоваться Маражаем. Она велела ему прислониться к зеркалу щекой и упереться в него руками. Маражай удивленно дернул бровью, но выполнил распоряжение с довольной ухмылкой. Похоже, собственное отражение приводило его в восторг, хотя боевая раскраска, щедро нанесенная перед битвой с Чордой, уже поплыла и осыпалась под глаза. Животом ему пришлось упереться в туалетный столик, заставленный баночками с лосьонами и флаконами с драгоценными маслами. Арисса замерла в нескольких шагах, наслаждаясь видом. Зрелище было дивное — глаз не оторвать. Белую, как холст, спину Маражая пересекали многочисленные рубцы и шрамы. Все явно свежие — получены в последние месяцы, на комморрской арене и после нее. Будучи драконом кабала, он обращался за помощью к гемункулам, способным исцелить любое увечье, но на «Непокорном» не подпускал к себе никого даже на пушечный выстрел. Здесь ему приходилось самостоятельно латать свои раны, и получалось у него скверно, поэтому его кожа превратилась в хронику недавних сражений. Хронику битв, которые он выиграл ради нее. Арисса подошла ближе, положила игрушки и агонатор на столик, бережно коснулась худосочной спины. Маражай раздраженно фыркнул, давая понять, что подобные мон-кайские нежности его утомляют, но она была уверена, что на самом деле ему приятно. Даже дикие звери мурчат, если их погладить по холке. Даже рептилии во время спаривания вырабатывают окситоцин. Друкари не должны были существенно отличаться от рептилий. — Сколько ваших законов ты нарушаешь, касаясь меня вот так? — поинтересовался Маражай. В его голосе звучала затаенная гордость при мысли о том, что ради него она совершает ужасающую ересь. Арисса наклонилась, чтобы поцеловать россыпь шрамов, оставленных на его спине осколочной гранатой, прошлась ладонью по узкому бедру и протянула руку ниже, под столик, чтобы плотно обхватить торчащий член. Она нарушала так много законов, что для того, чтобы отправить ее на костер, Инквизиции хватило бы и сотой части. Не прикончить Врага Человечества при первой возможности — страшный грех. Ксенолюбство — грех и вовсе непростительный. — Ты ничуть не лучше, — заметила она, мягким движением скользя от основания до увенчанной серебряным пирсингом головки. — Гордый темный эльдар, которому положено презирать мон-кай, а не падать ей в ноги… и уж тем более не стонать вот так бесстыдно под ее рукой. Что бы сказали твои сородичи, если бы увидели нас сейчас? Маражай попытался огрызнуться, но вместо этого с его губ снова сорвался стон. Выкрашенные в черный когти скребли по поверхности зеркала каждый раз, когда Арисса усиливала нажим. — Все эльдары настолько чувствительные или только ты? — осведомилась она, продолжая работать рукой. Горячая, гладкая стреловидная головка приятно скользила в тесно сомкнутую ладонь. Ей и вправду было интересно, поскольку книги, разумеется, обходили эту интереснейшую тему стороной, но Маражай не сумел ответить. Чистое удовольствие, не приглушенное болью, было для него мучительнее, чем любая пытка. Неудивительно — нервные окончания друкари, должно быть, не привыкли к столь щедрым ласкам. Ариссе показалось даже, что он вот-вот попросит ее остановиться, однако Маражай, с трудом вспоминая слова, попросил о другом: — Арисса, — сдавленно произнес он, исподлобья глядя на свое отражение в темной глади зеркала. — Возьми кольцо. Арисса кинула взгляд на столик. Зачем друкари использовали такие кольца, ей объяснила сведущая в ксенотехе Риза: чем выше пульс, тем больше токсина микроскопические инъекторы впрыскивают под кожу. Кровь разносит яд по телу, и агония нарастает по мере того, как нарастает экстаз. Незаменимая вещица для тех, кто не мыслит удовольствия без боли. Несомненно, жадному до страданий Маражаю понравился бы такой эффект… Но кто сказал, что события должны развиваться так, как нравится Маражаю? — Не командуй, — осуждающе сказала Арисса и снова поцеловала сухощавую спину вдоль выпирающих позвонков, настолько острых, что казалось, будто они вот-вот разорвут натянутую кожу. — Я сама решу, как с тобой быть. Выгибаясь под ее поцелуями, Маражай резко выдохнул, одновременно и недовольный, и удовлетворенный ответом. Арисса подозревала, что на самом деле ему нравится чувствовать на себе невидимые путы власти, которую он добровольно отдал в ее руки, и свою абсолютную беспомощность перед силой, которой сам Ариссу наделил. Он хотел быть уязвимым, измученным, сломленным, и ему было неважно, что в конечном счете его сломает — нестерпимая ласка или нестерпимая боль. — Скажи мне, Маражай, только честно… Сколько оргазмов друкари способны испытать за ночь? Это был еще один вопрос из бесконечного перечня вопросов, занимавших исследовательский ум Ариссы, но Маражай не соизволил ответить и на него. — Достаточно, — утомленно огрызнулся он. Арисса тихо засмеялась. Похоже, эта тема была чувствительной для всех мужчин во вселенной без исключения, даже для друкари. — Что ж, тогда мне придется проверить на практике, — пообещала она и выпустила член из своей хватки, вызвав у Маражая разочарованный стон. — Раздвинь пошире ноги. У нее было искушение использовать правую — железную — руку, но здравый смысл подсказывал, что для начала лучше попробовать левой, ведь живые пальцы — гораздо более чуткий инструмент. Чуть отстранившись, она обильно смазала пальцы вязким, маслянистым бальзамом из маленькой бутылочки, стоявшей на столе. Маражай искоса наблюдал за ее отражением в зеркале. Он явно сообразил, что она собирается делать, и не испытывал по этому поводу ни малейшего стыда. Что ж, значит, друкари в вопросах плотских удовольствий действительно намного искушеннее множества людей. В этой ласке тоже было слишком много нежности и слишком мало боли, и все-таки Маражай поначалу смиренно молчал, принимая ее. Похоже, такого рода пытки ему оказались по нраву, хотя Арисса по-прежнему оставалась нарочито нетороплива и нежна. Медленными, ласковыми движениями она погладила ложбинку между бледными узкими ягодицами, медленно погрузила внутрь пальцы, медленно пошевелила ими в поисках нужной точки, потом так же медленно принялась стимулировать ее. Маражай шипел и скрежетал по зеркалу когтями, призывая все свое терпение на помощь. — Ты слишком… нежна со мной, — наконец изрек он недовольно, выплевывая слово «нежна» так, будто оно отвратительно ему не меньше, чем «ласка», «любовь» и «поцелуй». По тону казалось, что он уже сожалеет о том о своем решении возлечь с мон-кай. Лишь напряженный член, окропляющий влагой пышный ковер с аквилой, свидетельствовал, что это не так. — Перестань. — Опять меня поучаешь? — поинтересовалась Арисса, пропуская его волосы через пальцы второй руки. Длинные шелковые пряди легко скользили по грубым, угловатым сочленениям протеза. — Нет-нет, я не потреплю, чтобы меня поучал мой собственный ручной ксенос. Если ты чего-то хочешь, Маражай, проглоти свою гордость и попроси. Он недовольно фыркнул. Накрутив гладкие пряди на пальцы, она оттянула его голову назад, заставляя отстраниться от зеркала. Маражай ответил низким глухим рычанием. — Так значит, тебе не нравится нежность? А по-моему, очень даже нравится. Посмотри на себя. Разве ты не доволен, Маражай? Маражая послушно взглянул на свое отражение, но его вновь не хватило на членораздельный ответ. Арисса выпустила его волосы из железной пятерни и снова принялась зацеловывать покрытую зазубринами шрамов спину, продолжая в прежнем темпе трахать Маражая указательным и средним пальцем живой руки. Маражай с бессильным стоном уткнулся в зеркало щекой. — Мой хороший ручной ксенос, — нежно прошептала она, используя каждую паузу между словами для того, чтобы наградить его спину новым поцелуем. — Мой хороший домашний зверек. Такой чувствительный. Такой… покорный. Ну что, не такие уж примитивные ласки у мон-кай? Маражай от каждого поцелуя дергался, будто от удара. Черная сажа на глазах размазалась пуще прежнего, на кончиках ушей пылало бледное подобие румянца — любо-дорого смотреть. Нет, ласки у мон-кай были вовсе не примитивные, и она бы уже довела его своими умелыми, настойчивыми движениями до экстаза, не будь у друкари перепутаны представления об удовольствии и боли. С детства приученный к истязаниям, Маражай и телом, и разумом, и душой жаждал совсем другого — того, что Арисса не спешила ему давать. Больше не в силах терпеть, он вонзил зубы в тыльную сторону своего запястья с такой силой, что чуть не раздробил кости. Хотя для него это была пустячная боль, она заставила его издать стон настолько сладкий, что Ариссу царапнула обида. Неужели все ее ласки ничего не стоят по сравнению с одним-единственным укусом? И потом, разве Маражай не сдался ей на милость? Разве не хотел, чтобы его телом распоряжалась лишь она? — Маражай! — одернула она строго. — Сам сказал, что твоя боль принадлежит мне, забыл? Маражай протестующе прорычал что-то неразборчивое в ответ, но все-таки разжал зубы и отстранился, коротко лизнув кровоточащие следы. — Так сделай мне больно, — с нескрываемой досадой процедил он, глядя в зеркало на свой красный, вымазанный кровью, как помадой, рот, и добавил почти злобно: — Заставь меня кричать, если ты вообще на это… агрх… способна! Она погладила пальцем глубокую рытвину плохо зажившей раны и пустила по растрескавшейся коже щекочущий разряд, потом еще один, и еще. Для Маражая ощущение было слишком слабым, слишком дразнящим. Измотанная бесконечной стимуляцией нервная система не справлялась с настолько легкой нагрузкой, и подобные ласки доводили его до изнеможения, как человека — слишком долгая щекотка. А ведь существовала, между прочим, на древней Терре когда-то и такая, казалось бы совсем безобидная, пытка… — Знаешь, вы и правда намного, намного чувствительнее, чем люди, — сделала вывод Арисса, продолжая неторопливо растягивать тесное отверстие пальцами. Каждый стон Маражая томительной дрожью отзывался у нее внутри. — А я-то думала, что будет наоборот. — Арисса, — наконец более смиренно, почти измученно, произнес Маражай. Она привыкла к тому, как его вкрадчивые, ласковые, почти воркующие интонации сменяются шипением, когда он недоволен, или ликующим рычанием, когда дело доходит до схватки, но сейчас в том, как он прошипел ее имя, звучал незнакомый надлом. Это была еще не мольба и даже не просьба, но Арисса решила сжалиться — ей самой уже не терпелось довести дело до конца. — Хорошо, — сказала она и, на прощание еще раз погладив изборожденную рытвинами спину, опустила вторую руку под столик. — Уговорил. Со своим сородичем она бы подобное провернуть не рискнула. Для того, чтобы стимулировать такую нежную часть тела, как пенис, металлический протез не годился. Мало кому понравилось бы настолько грубое, нечуткое прикосновение. Но Маражай чуть не задохнулся от удовольствия, двинул бедрами, нетерпеливо толкаясь в неплотно сомкнутые тиски металлических пальцев. Арисса обхватила его крепче, с силой смяла мошонку, прошлась по всей длине. Измученный долгим отсутствием боли, Маражай с облегчением выдохнул — теперь, когда удовольствие сочеталось с мучением, ему наконец было хорошо. Вязкая влага текла по протезу, как машинное масло. Но все-таки и эта боль по меркам друкари считалась недостаточно интенсивной… Снова затрещала крошечная молния, перескочив с железа на живую кожу. Маражай от боли и наслаждения так прогнулся в пояснице, что тазобедренными костями ударился о столик. Ариссе безумно хотелось поцеловать его ухо или шею, но достать она смогла только до лопатки — разница в росте была утомительно большой. От запаха благовоний и душистых масел кружилась голова. Сверкнула еще одна молния, и еще, и еще. Обе руки, живая и железная, двигались все быстрее, продолжая мучить, терзать, дразнить. Маражай с силой ударил по зеркалу, чуть не раздробив его нечеловечески острыми локтями, и нечленораздельно зашипел себе под нос. — Так лучше? — прошептала Арисса, уткнувшись переносицей в щуплую спину. — Так тебе больше нравится, да? Но друкари и вправду были намного чувствительнее, чем люди, и даже если бы она потребовала немедленного ответа, ее ксеносу не хватило бы сил, чтобы что-то сказать. Невнятное бормотание, срывающееся с его губ, ничем не напоминало низкий готик. Может быть, он проклинал ее на эльдарском. Может быть, благодарил. Одиннадцати разрядов — Арисса считала — ему хватило, чтобы кончить в ее железную ладонь, сомкнувшуюся горкой над ноющей от беспощадного трения головкой. Изнуренный, он прикрыл глаза и уперся в зеркало лбом. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Выпирающие ребра ходили ходуном. Арисса высвободила левую руку и успокаивающе похлопала его по бедру. Ей не хотелось шевелиться. Маражаю тоже. Замерев, он позволял ей и дальше водить ладонью по все еще напряженному члену. Семя просачивалось между пальцами протеза, жемчужными нитями стекая вниз. — А это нормально, — поинтересовалась Арисса, сцеживая последние капли на ковер, — что у тебя до сих пор стоит? Наверное, не будь Маражай так утомлен, он непременно ответил бы высокомерной тирадой, смысл которой сводился бы к тому, что друкари — не презренные мон-кай, тела которых одинаково не приспособлены ни к агонии, ни к удовольствию, но сил у него по-прежнему не было, поэтому он просто потряс головой и промычал что-то невразумительное. — Мы… только начали, — ответил он запоздало, когда перестал хватать воздух ртом. — Мы только начали, мон-кай. Даже не думай, что на этом всё кончится. — Хорошо, если так, — усмехнулась Арисса и любовно погладила агонатор, теснящийся на столике среди многочисленных баночек с лосьонами и кремами. — Я распорядилась, чтобы нас не беспокоили до утра.