Вивисекция

Выпирающие ребра Маражая по-прежнему вздымались, как у утопленника, которого только что вытащили из воды, но постепенно дыхание становилось ровнее. Арисса снова окинула его взглядом, машинально лаская деактивированное щупальце агонатора. Редко можно было увидеть Маражая таким умиротворенным: в нем всегда бушевала неукротимая голодная буря, и лишь сейчас эта буря ненадолго присмирела, насытившись. Даже спина и плечи друкари, обычно каменные, казались теперь расслабленными. Так и не скажешь, что перед ней — одно из самых смертоносных существ во вселенной. — Не припомню, чтобы ты раньше применяла электрошокер, — произнес Маражай, делая глубокие вдохи в паузах между словами. Выпрямившись, он оперся обеими руками о столик и снова посмотрел на себя в зеркало. — Скажи, Арисса, ты модифицировала свою руку специально для меня? — Конечно, — сказала Арисса. — И почему ты это сделала, м? Самообладание возвращалось к нему быстро: в разморенном истомой вкрадчивом голосе прорезалась насмешка. Все-таки у Маражая было весьма своеобразное представление о смирении и подчинении. — Ты могла проигнорировать мои… потребности, — продолжил он в задумчивости. — Тебе полагается брать, а не давать… И все же ты дала мне именно то, в чем я нуждаюсь. Весьма… предусмотрительно с твоей стороны. Предусмотрительно и щедро. — Так тебе понравилось, — сделала вывод Арисса. Маражай засмеялся тихим, довольным смехом. Коротко взглянув напоследок в темную гладь исцарапанного зеркала, он выпрямился во весь рост, повернулся к Ариссе и шагнул вперед. — Да, мне понравилось наше маленькое развлечение, — ответил он, протягивая к ее виску когтистую лапу. — Весьма. И поверь, ты не пожалеешь, что была так щедра ко мне. Запрокинув голову, Арисса вгляделась в его лицо, искаженное странной хищной нежностью — единственным видом нежности, который был известен темным эльдарам. Ловко подцепив латунные дуги, он аккуратно отсоединил ее глазной аугмент от крепежей, окаймлявших бровь. Это было непривычное чувство — хотя Арисса позволяла и своим слугам, и своим мужчинам раздевать себя, аугмент она всегда снимала сама. — Я ценю боль, которую ты мне подарила, — продолжил Маражай, — хотя ее определенно было недостаточно… Отложив аугмент на столик, он снова коснулся ее виска; другая рука нырнула к бедру, обтянутому мазутной пленкой гермокостюма. Арисса подслеповато прищурилась, изучая ксеноса сквозь белый туман бельма. — Но я желаю не только боли. Я желаю тебя всю. Служить тебе. Обладать тобой, если ты позволишь… А ты позволишь мне, верно? При всей своей демонстративной свирепости он был, как все его сородичи, невероятно высокопарен. Человек бы без обиняков сказал «Хочу тебя трахнуть». Маражай изъяснялся куда более поэтичными конструкциями. Арисса не сдержала улыбки. Странные все же существа друкари. По-своему романтичны, если можно так сказать. — Может, и позволю, если будешь хорошо себя вести, — ответила она уклончиво. — О, но я очень хорошо себя веду. Я был образцом послушания, разве нет? Арисса кивнула, соглашаясь, и ласково погладила острое ухо, звенящее гроздью серебряных серег. Надо было отдать Маражаю должное. В последние недели он и вправду повиновался почти беспрекословно — убивал тех, кого она велела, оставлял в живых тех, кого убивать не разрешала, охотился там, где ему дозволяли, и даже согласился носить ошейник. Вот ведь молодец. От виска его пальцы скользнули к шее, юркнули на загривок в попытке нащупать застежку. Не вышло: не имея сноровки, снять гермокостюм было невозможно. Сытые мурлыкающие звуки, мягко рокочущие в горле Маражая, сменились нетерпеливым рычанием. — Скажи мне, как снять эту… штуку… или я раздеру ее на лоскуты, — раздраженно пообещал он. Похоже, истома постепенно отпускала его из своей паутины. — Тсс, тсс, погоди. Не торопись. Раздраженное рычание усилилось, но рука перестала терзать ворот гермокостюма в поисках застежки и послушно замерла. Ах, Маражай, ну не умница ли? Конечно же умница. Конечно же она позволит ему себя трахнуть. Просто не сразу. — Как насчет того, — лукаво предложила она, — чтобы перебраться в постель? Маражай фыркнул, словно нашел идею банальной, но сопротивляться не стал — медленно мазнул когтями по ее загривку, с явным сожалением отстранился и, прошествовав к кровати, рухнул на покрывало. Воспользовавшись тем, что он выпустил ее из своих удушающе крепких объятий, Арисса подошла к столику, чтобы забрать кандалы, и нанизала их на руку, словно кастаньеты. — Спишь на перинах, как принцесса, — заметил Маражай, развалившись на многочисленных атласных подушках. — Королева, ты хочешь сказать, — поправила Арисса. Маражай рассмеялся. От его былой настороженности не осталось и следа. Теперь в покоях Ариссы он чувствовал себя как дома — а может, и лучше, учитывая, что в собственном доме его не единожды пыталась убить родная сестра. — Вы, мон-кай, почему-то любите использовать кровати для своих… как вы это называете… занятий любовью, — задумчиво сказал он, глядя, как Арисса неспешно приближается к нему, звеня кандалами. Арисса не стала спрашивать, откуда ему известны такие подробности: у Маражая был многолетний опыт наблюдения за рабами, он знал о мон-кай намного больше, чем любой из ее сородичей знал о темных эльдарах. Люди, пусть даже всемогущие Вольные Торговцы, с трудом могли завести одного-единственного ручного ксеноса. Высокопоставленные кабалиты, а уж тем более дракон кабала, могли позволить себе хоть гарем, хоть зоопарк. — Это поэтому ты так стремишься угодить мне? — поинтересовался Маражай, глядя на нее из-под опущенных ресниц. — Потому что вы, люди, так занимаетесь… любовью? Арисса фыркнула и, перекинув через Маражая ногу, нависла над ним. Острые коленки уперлись в торчащие ребра, вдоль которых бугрилась длинная вязь застарелых рубцов. На двоих у них с Маражаем было чертовски много шрамов, острых углов и выпирающих костей. — Не льсти себе, ксенос, — сказала она, наклоняясь к нему для нежнейшего из поцелуев. — Никто не говорит о любви. Арисса не сомневалась, что наутро Маражай припомнит ей каждую нелепую мон-кайскую нежность, которой она его одаривала, но сейчас он с готовностью позволял себя мучить. Ему нравилось подчиняться, ему нравилось принадлежать, и она собиралась в своей нежности быть абсолютно беспощадной. Склонившись над ним, она поцеловала его глубоко и медленно — слишком медленно по меркам друкари. Лопнувшая от электрического разряда губа под ласковым напором ее языка снова начала кровоточить. Кровь была непривычно густой и сладкой на вкус. Распятый под весом ее тела, Маражай выгнулся ей навстречу. Она скользнула пальцами — и живыми, и неживыми — по плечам, усеянным следами от крючьев, погладила лиловые соски, жалея, что металлическая рука не способна ощутить их твердость. Маражай с такой силой вцепился в ее бедра когтями, что чуть не разодрал гермокостюм. Арисса охнула. Это в ее планы не входило, по крайней мере пока. — Подними-ка руки, — распорядилась она, снова звякнув наручниками. — Все еще беспокоишься за свою безопасность, маленькая мон-кай? — осклабился Маражай, с нахальной ухмылкой глядя на нее снизу вверх. — Разве я дал тебе повод? Я ведь был таким послушным для тебя… Однако второй раз просить не пришлось. Продолжая оставаться подозрительно послушным, Маражай с сожалением выпустил ее бедра и послушно воздел руки над головой, позволяя Ариссе защелкнуть кандалы сперва на левом, а потом на правом запястье. Мелодично забренчала связывающая их короткая цепочка. Арисса чуть подалась назад и улыбнулась. Вид друкари в ошейнике и наручниках доставлял ей наслаждение, не сравнимое ни с чем. Любоваться усмиренным Маражаем было все равно что любоваться укрощенным ласераксом, выполняющим распоряжения дрессировщика на арене цирка. — Я не беспокоюсь за свою безопасность, — ответила она. Это была правда: здравый смысл и чувство самосохранения окончательно ее покинули. — Просто так мне удобнее тебя изучать. Она снова склонилась над ним и вытерла пятно сажи под перечеркнутым багровой татуировкой глазом. Интересно, какого Маражая она увидит, если сотрет с его лица боевую раскраску? Если распустит длинные гладкие волосы, затейливо собранные в хвост? Но это придется отложить на потом — сейчас она собиралась посвятить себя тому, чтобы заласкать его до полусмерти. Ей хотелось целовать Маражая бесконечно, словно поцелуи могли облегчить ту немыслимую по человеческим меркам боль, которая сопровождала его с момента появления на свет. От ее осторожных, исследующих ласк Маражая лихорадило. Было видно, как под тонкой кожей на шее вздувается вена. Натянутая между кандалами цепочка то и дело вздрагивала, грозя порваться. Покрыв поцелуями грудь и беззащитно открытый живот, Арисса спустилась ниже. От первого прикосновения языка к члену Маражай нетерпеливо заерзал на подушках, хотя она всего лишь лизнула увесистые бусины пирсинга, украшавшие ствол. Какие же чувствительные эти друкари, с ума сойти. Немного незатейливых ласк — и уже веревки вить можно. Смазка оказалась тягучей, чуть сладковатой на вкус. Арисса неторопливо слизала ее всю, потом так же неторопливо погрузила головку в рот, прижав нежную плоть зубами. Заостренная льдинка пирсинга кольнула нёбо, однако быстро согрелась во влажном, обволакивающем тепле. Член у Маражая, пожалуй, был длинноват, но не слишком широк, а потому легко скользил в глотку. Арисса принялась сосредоточенно работать — заглатывать, выпускать и заглатывать снова, тесно смыкая губы на причудливо-ребристой поверхности ствола. Потом подумала и, особенно не церемонясь, загнала средний палец — железный — во все еще сочащуюся маслом дырку. Маражай выгнулся дугой; где-то высоко над склоненной головой Ариссы снова брякнула натянутая между запястьями цепочка. Доносящиеся до нее бесстыдно громкие вздохи радовали слух. Так Маражай не стонал бы, наверное, и в застенках Ордо Ксенос с умелым дознавателем наедине.

Уютно устроившись между бедер Маражая, она ненадолго прервалась и заинтересованно взглянула на него снизу вверх. Сейчас, на грани следующего экстаза, он был более смирным, чем в первый раз, когда она ублажала его перед зеркалом, и даже умудрялся держать язык за зубами: ничего у Ариссы не требовал, не называл ее «мон-кай», не поучал. — Почему ты… остановилась? — Любуюсь тобой, — сообщила Арисса, меланхолично погладив внутреннюю сторону его бедра. Чуть прикусила лилово-белую кожу и тихо засмеялась: — Веришь или нет, я ждала этого момента с самой Комморры. Хочу теперь посмаковать. Маражай тихо заворчал, недовольный тем, что интенсивность стимуляции ослабла, но он был слишком горд, чтобы просить Ариссу продолжить, и слишком покорен, чтобы раздавать указания. Окончательно сдавшись ей на милость, он наблюдал за тем, как она, поднимаясь вдоль его тела, оставляет на коже легкие полумесяцы укусов — на бедрах, в паху, на животе. Наконец, снова оказавшись с ним лицом к лицу, Арисса наклонилась к его уху и смяла острый кончик зубами. Маражай чуть не заскулил от удовольствия. Похоже, экзобиологи не зря отмечали чувствительность эльдарских ушей. С довольным видом усевшись на нем, Арисса медленно расстегнула гермокостюм. Маражай, запрокинув голову, пожирал ее взглядом. Невидимая застежка скрывалась на горле, а вовсе не на загривке, где он недавно пытался ее отыскать. Глянцевитая черная ткань легко разошлась до самого паха, открывая его взору маленькую грудь и мягкий живот, к которым он хотел, но не мог прикоснуться. Арисса прошлась кончиками пальцев по вздымающейся грудной клетке. Потом сползла чуть ниже и наконец направила член в себя. Маражай с бессильным рычанием подался бедрами навстречу. Она была уже достаточно влажной, чтобы он вошел без труда, и достаточно распаленной, чтобы сразу начать двигаться — сначала неуверенно, потом всё размашистее, всё быстрее. Вообще-то разные биологические виды не должны быть совместимы, подумала бы Арисса, если бы у нее хватало сил думать. Разные биологические виды не должны испытывать удовольствие, занимаясь сексом друг с другом. Ксенофилия — патология. Извращение, которое считают противоестественным и омерзительным во всех уголках галактики от Терры до Комморры. Она не должна была так нетерпеливо насаживаться на член ксеноса. Ксенос не должен был так мучительно биться в конвульсиях под ней. И все-таки это происходило. И все-таки это до умопомрачения нравилось обоим. Ей больше не было скучно. Ей больше не было одиноко. Впервые за целую вечность ей было хорошо. Снова звякнули, натягиваясь до упора, металлические звенья. Цепочка, удерживающая вместе запястья Маражая, лопнула и повисла, как порванная нитка, — то ли сплав оказался недостаточно хорош, то ли мастер сработал скверно, то ли просто не рассчитывал, что кандалы будет носить не человек, а друкари. Обретя долгожданную свободу, Маражай рывком сел, притягивая Ариссу ближе. Они сплелись так тесно, что у нее чуть не хрустнули ребра. Поза наконец-то позволяла им оказаться лицом к лицу несмотря на разницу в росте. Измученный долгим отсутствием болевых ощущений, Маражай смотрел на нее мутным, осоловевшим взглядом. Нависнув над ним, Арисса прижалась ртом к его рту. В том, чтобы целовать друкари, имелась особая прелесть: это попирало не только законы Империума, но и личные убеждения не склонного к унизительным человечьим нежностям Маражая. Впрочем, сейчас он стерпел бы и не такое. Продолжительное отсутствие боли сводило его с ума. — Возьми агонатор, — произнес он, задыхаясь. — Или нажми кнопку. Арисса, нажми кнопку. Арисса быстро сообразила, что он говорит про пульт от ошейника, который она предусмотрительно захватила с собой, но потакать желаниям Маражая не стала. Ее рука скользнула к его затылку, распотрошила заколотый костяными шпильками узел. Русалочье-длинные волосы заструились по плечам, укрыли спину. Маражай прижал Ариссу к себе с такой силой, что ей стало сложно дышать. Ребрами она чувствовала, как вздымаются его ребра, животом чувствовала твердость его живота. Когтистые пальцы царапнули ее череп, стянули ленту, высвобождая из незатейливой прически влажные после купальни пряди — такие же черные и почти такие же длинные, как у него самого. Арисса повела бедрами, насаживаясь сильнее. Каждое движение приближало ее к пику. Вверх, вниз, вверх, быстрее, еще быстрее… Маражай что-то прошипел на своем языке, вновь позабыв ненавистный готик, и в его бессвязном змеином шипении она различила свое имя: Арис-с-с-са. Сейчас ей не требовался толкователь, чтобы понять смысл его слов. Ее темп был для него слишком медленным, ее движения — слишком приятными. Ему нужна была боль. Ему нужно было, чтобы Арисса пустила по его венам живительный электрический ток. И Арисса в конце концов сжалилась — пошарила по покрывалу, нащупала пульт и со всей силы, склонившись над своим ксеносом в поцелуе, вдавила кнопку.