Christmas

Яркая гирлянда мигала, окрашивая всё вокруг в пёстрые краски. Очередная ёлочная игрушка приземлилась на ветку, повиснув. Кёка медленно перемещает взгляд, рассматривая стоящую в комнате ёлку, которая озаряет пространство, что до этого было серое и темное. Ацуши отходит, тоже взглянув на результат и удовлетворённо кивает своим мыслям. Кошка ловко вертелась вокруг неизвестного предмета, легонько задевая шар с нижних веток. Молчание повисло в воздухе мёртвым грузом, давя, словно делая пространство вокруг наполненным тяжестью. Раздается жужжание телефона, оповещающее о входящем сообщении, и юноша заглядывает во вспыхнувший экран. Брови сводятся к переносице. Ацуши раздражённо морщится. — Что такое? — девочка обхватывает колени руками и прикрывает веки. Следит за происходящим словно сквозь белую пелену. — Работа... — Ацуши обречённо вздыхает,беря кошку на руки, мягко гладя её большим пальцем по макушке, проходясь по мягкой шерсти, зарываясь в неё, и тело внезапно ломит при мысли о лишнем рабочем дне. Прошибает насквозь, отзываясь головной болью. Постель излишне холодна для Кёки, а с каждой фразой о чужой работе становилась подобна льду, словно ощущение одиночества оседало на ней, впитываясь. — Рождество я тоже одна буду встречать? — в глубине своей души девушка пыталась заставить погаснуть вспыхнувшую спичку обиды, но её остатки — едкий дым — пробирались в виде ядовитых слов, что не кажутся таковыми, если в них не вслушиваться. — Не одна. — Верилось в это с трудом. С сотню пустых обещаний вырвалось наружу, но они не стоили ничего. Хотелось верить, обхватив напоследок юношеские плечи и храня в душе надежду о том, что «это в последний раз».

***

Тук. Тук. Тук. Светлые прядки выбивались, падая на лицо, и девушка небрежно поправила их. Цок... За спиной щебетала Хигучи, вертясь от одного плеча к другому, лишь бы заглянуть в лицо. Щебетала, прося прощения за неудобства, от чего Ацуко лишь чаще закатывала глаза. Она в который раз поправила беспорядочные волосы и наконец обернулась. — Ц. Хигучи, хватит. — неприязненным тоном попросила Ацуко и опустилась за привычно холодное рабочее место. Длинные ногти подруги стучали по поверхности. Она нависла, цокнула и выпрямилась, нервно поправляя подол юбки, что никак не давал ей покоя. Её руки переместились на талию и ритм отбивал уже каблук сапога. Хигучи беспокойно выдыхала, не в силах стоять на месте смирно. — Что у тебя произошло? — Чувство такое... Неспокойно. — Девушка принялась нервно перебирать пряди своих волос, а после едва разборчивым шёпотом добавила: — Словно случится что-то. — Не случится. — Ацуко была уверена в этом всей своей душой и её твёрдая вера в лучшее медленно обвивала Хигучи, заставляя утопать в излучаемом подругой спокойствии. Дыхание с огромными усилиями выравнивалось, но каблук всё не переставал бить о пол. Ацуко бросила любопытный взгляд на вход и прокашлялась. — Мне стоит отлучиться. Она не ждала ответа. Поднялась, прихватив тонкими пальцами помаду и направилась в сторону лестницы, чьи половицы скрипели, прогибались, словно при неосторожном и резком шаге могли разломиться в щепки. Цвет был въевшимся в древесину бордовым — множеством крупинок чьей-то крови. Девушка научилась не обращать внимания. Закрывать глаза на пальцы в кровавых разводах, носить перчатки, в надежде запачкать их, а не свою кожу, терпеть цепкие занозы в подушечках пальцев от неровной поверхности перил. Это место — россыпь чьих-то неудачных судеб, где всегда ждут смерть, идущую за тобой с самого начала, ждут ужасный конец или ужас без конца. Дверь уборной мягко открывается и медленно закрывается, пропустив внутрь Ацуко. Девушка оглядывается, тщательно проходя по пустому помещению и облегченно вздыхает. На неё в ответ смотрит размазанное отражение — стертая помада, длинные спутанные волосы, побледневшая кожа. Опираясь на холодную раковину, девушка аккуратно, стараясь не задеть кровоточащие ссадины, стянула митенки. Изуродованная кожа, болезненно ноющая от малейшего движения, вызывала приступ отвращения, больше походящего на боль, что можно почувствовать, лишь взглянув на руки. Ледяная вода льётся из открытого крана и Ацуко, набрав её в ладони и стараясь не обращать внимания на растущее жжение, смочила своё лицо, возвращаясь в реальность. Влага стекала по щекам, капая вниз, оставляя после себя мокрые дорожки. Агрессивно перебирая вещи в сумке, она выхватывает расчёску и проходится по непослушным волосам, вновь откидывая их назад. Помада резкими движениями ложится на губы, придавая уставшему лицу крупицу элегантности. В кармане вибрирует телефон, но девушка не бросает взгляда, не интересуясь, что бы там ни было. Раздраженным движением закрывает сумку и вылетает из уборной. Массивная обувь ритмично стучит, а мысли приобретают порядок. Лёгкие впускают свежий воздух, заставляя почувствовать расслабление. * * * Звезды загораются на ночном небе, такие яркие и блеклые одновременно. Кто-то горит, озаряя своим светом, а кто-то затерялся среди тысячи таких же незаметных людскому взгляду. Место, отличное от городской среды — тишина без единой души, где позади лес, а впереди — единственное на ближайшие километры обветшалое здание высотой в пару этажей. Талию сдавливает туго завязанный корсет, неприятно давящий на живот, но девушка жмурится, не говоря. Ладони ощутимо покалывает холодный ветер и она лишь сильней стягивает рукава большой кофты, что велика для неё. Топчется с ноги на ногу и упирается руками в бока. Позади слышится громкий хлопок закрытой двери автомобиля. — Гин. — парень берёт ладонь сестры, немного сжимая, а после ослабевая хватку, словно без этого контакта не был уверен, что она всё ещё рядом с ним. Глаза бегают по экрану телефона, высчитывая, сколько времени потребуется израсходовать на эту миссию. Большая часть переписки — пустой звук и разговоры о мелочах, среди которых не сразу даётся возможность отыскать нужное сообщение. Тонкая оправа очков сползает по переносице вниз. Акутагава кивает и направляется вперёд, словно волоча Гин за собой — девушка едва поспевает за быстрым шагом брата. Длинные и чёрные, как смоль, волосы откинуты назад, собранные в тугой хвост. — Напоминаю. Громко себя не вести, сидеть тише воды, ниже травы, с незнакомцами не разговаривать, как бы ты не была уверена, что всё будет хорошо. Если что — пишешь мне. Всё ясно? — Ясно-о... — протяжно тянет Гин. Заходя в помещение, она лёгким движением руки отряхивает с кофты снег и переступает порог. Приглушённый свет лампочки на потолке, мерный стук настенных часов и, почти не ставшая меньше, мерзлота. Рюноскэ едва заметно хромал, порой кривя губы, стоило наступить на ещё незажившую ногу, где-то под тканью штанин перевязанную часами ранее. Справа взгляд привлекло зеркало, висящее на стене: чуть пыльное, с маленькими трещинками, идущими в виде паутины, в мелких пятнышках, но отражение можно было разглядеть. И каждый день в отражении Акутагава не видел ничего нового. Всё та же тёмная одежда, где не заметить грязи, бледная кожа и читаемая усталость в глазах. Не отыщешь там ни потаённых надежд, ни свободы от мыслей. — Добрый вечер! — девушка за стойкой регистрации приветливо улыбнулась, ненадолго подняв глаза. — Вы... Рюноскэ Акутагава...И... Гин Акутагава, я правильно понимаю? — Да. — парень прокашлялся, подходя чуть ближе. Куцые брови сведены к переносице, пока губы — тонкая полоска в момент непонятного раздражения. Гин, тихо стоящая позади, уводит руки за спину и всматривается. Вокруг сероватые стены, запах сырости и чьих-то неудач, старый пол и покосившиеся лавочки по обе стороны. Слышатся тяжёлые шаги где-то там, наверху. Открывание скрипучей двери, что режет слух, заставляя мимолётно прикрыть уши. — Седьмой номер. Девушка заправляет прядь светлых волос за ухо и смотрит на стойку с ключами. Под вечер их привычно меньше, с утра же — большинство. Тычет ногтем в опустевшую ячейку седьмого номера и про себя вздыхает. Стол — документы, пустые кружки и черновики. Беспокойный взгляд падает на стул, где висит сумка. Девушка легко подхватывает её, раскрывая. Темнота внутри не даёт рассмотреть, есть ли пропажа там, но кроме звона мелочи ничего более слышно не было, стоило встряхнуть. — Упал, возможно... Впереди слышится разочарованное шиканье, заставляющее всматриваться в окружение с большими усилиями. Чувствуется повисшее напряжение, словно струна, что при лёгком движении руки готова порваться. Локоны упали на лицо, закрыв собой обзор. Вся её надежда на нормальный день, на то, что всевозможные неприятности обойдут стороной, была растоптана спустя несколько минут с её зарождения. Гин ощутила дискомфорт, ощущение чего-то необъяснимо липкого — оседающий на теле взгляд из тени коридора. Девочка сдула неприятно щекочущую нос прядь и, недолго покопавшись в карманах брюк, нашла очередную заколку-звёздочку. Почувствовав лёгкое дуновение ветра возле себя, всё же обернулась, обнаружив стоящую рядом девушку, чьи волосы были непривычно для людского взгляда белы. Та скучающе махнула рукой в знак привествия, ненадолго задержавшись, всматриваясь в гостью. Гин промычала что-то невнятное, чуть отступив в сторону, хоть ни капли не мешала. Стоять рядом с людьми, что заметно старше её всегда давалось тяжело, словно страх — чувство опасности — брал верх. Взрослые — те, кого боишься, будучи ребёнком, не понимаешь, будучи подростком и презираешь, когда становишься одной из них. — Красивая. — произнесла Ацуко, улыбнувшись уголком губ. Гин прошептала тихое «спасибо». Взгляд невольно цеплялся за эту девочку. Её сумка пестрила значками и небольшим количеством брелок, ухоженные длинные волосы и чёрная бездна глаз, болезненно-бледная кожа и тёмный, местами облупившийся, лак. Всё так, как должно быть. Что-то ярко блеснуло меж половиц и Ацуко наклонилась, цепляя потерянную вещичку: маленький ключик, что так легко упустить из виду. Случайно ударилась головой о что-то и услышала сверху болезненный вздох. Она врезалась в ногу гостя и, неловко улыбнувшись, прошептала извинения, пока вставала на ноги, намереваясь отдать Хигучи ключ. Внутри что-то обрывается, стоит заглянуть в тёмные прикрытые глаза. — Будьте аккуратней. — пытаясь выровнять свой голос, сказал Акутагава. В ноге ощущалась пульсирующая боль, не дающая сосредоточиться на словах. Она пробиралась в мысли и мешала думать о работе. Когда прошедшая мимо девушка ещё и словно нарочно задела плечом, злость начала закипать. Казалось бы, по дороге сюда он едва ли успокоился, пообещав отложить до дома любые эмоции, что могли помешать и сказаться на выполнении задания. Он крепко ухватился за чужую руку и прошипел чуть громче. — Смотрите, куда идёте. Ацуко повернулась и, вздохнув, попросила отпустить. Такой знакомый взгляд. Он знает эти глаза. Знает, но не может вспомнить, чьи они. Не помнит, не знает, а знал ли вообще? Чувствуется, как девушка едва заметно трясется, взгляд бегает туда-сюда. На пробу дёргает руку, скорее, не попытавшись высвободиться по-настоящему, а молча прося разжать хватку. После — убирает освободившуюся руку за спину, тихо и недовольно тянет: «ну извините...». Хигучи раздосадованно вздохнула, положив пальцы на переносицу: — Простите, что она вас задела. Акутагава закатывает глаза в привычной своей манере и собирается уходить. Ему кажется странным то, что за реакция отобразилась на лице прошедшей за ресепшн Ацуко. Разве так реагирует человек, работая в криминальной сфере многие годы, на одного из исполнителей преступной организации? Видя много крови и жестокости рядом, живя и работая среди этого, они привыкают не реагировать, словно весь тот ужас — лишь часть привычной жизни. Тело прошибает не только усталостью от непрекращающихся мыслей, мечущихся от одной к другой, но и от подозрения, что он пересекался с Ацуко. Знакомые глаза и черты лица, но с другой стороны совершенно чужие, не всплывающие в памяти даже едва уловимым моментом. Гин тихо взяла ключ, направившись в тень коридора. — Вешалка, куда собралась? Ты тут остаёшься. — возмущённо крикнул вслед парень, оборачиваясь к уходящей сестре. * * * Снег крупными хлопьями оседал на землю, окрашивая весь мир в чистейший белый. Парень задрал голову к верху и вздохнул, когда изо рта показался клубок дыма. Наушники заглушали шум окружающего мира. Под ботинками хрустел снег. Вокруг тёмный лес и минимальное количество фонарей, что часто отключают, оставляя дорогу в полной темноте. Спокойствие накрыло с головой, утешая бьющееся сердце. Хоть иногда, вспоминая сегодняшний день, он понимал, что жизнь свернула на один из миллионов сценариев, по которому проходило всё его существование. Кёка привычно молчала в общем чате, скинув одну фотографию без подписей и лишних слов. Помятая рубашка и съехавший галстук. Растрёпанные волосы, что собраны в два хвоста. Митенки, и — слава богу — целые колготки, не порванные ни в одном месте. Ацуши улыбается, в два клика ставя сердце. Щёки порозовели от мороза. Ноги уже не чувствуются, клонит в сон, и он на мгновение прикрывает веки, а после открывает. На часах два часа ночи, людей на улице — особенно на столь безлюдной, где юноша устроился работать — нет. Никакого шума колёс и громких подростковых голосов. Он знает, что придя домой, он почувствует всю скопившуюся тревогу, что пытался схоронить хотя бы на время смены. Схоронить и забыть, как страшный сон, где одно лицо. Одни слова. И билет в один конец, который он не изменит уже ни-ког-да. Тяжесть, которую суждено нести от начала до конца, без возможности избавиться. Кожа вновь зудит — шрамы напоминают о себе не самым хорошим способом, заставляя корчиться от желания содрать свою кожу, лишь бы убрать со своего тела напоминания о том прошлом, что не хочется слышать отголосками в мыслях, не хочется видеть, закрывая глаза и помнить, попадая в те ситуации, что напоминают о прожитом. Он сделал свой ход неосознанно, необдуманно, и вот уже не его очередь вести игру, передвигая фигуры. Вести игру, победитель которой уже известен, но вы продолжаете, словно есть шанс что-то изменить. Изменить настоящее, спасая тем самым будущее. Но этот самый победитель и понятия не имеет, что, родившись, уже выиграл. А знает ли он об игре или Ацуши — единственный, кто понимает, чем это кончится? Есть ли смысл бежать или лучше сразу — двигать фигуры, несмотря на доску, не желая знать, есть ли шанс выиграть, ведь если позволишь себе задуматься о последствиях — страх задушит, застилая взгляд белой пеленой безысходности. Ему не позволят убежать: в мире нет мест, где его судьба не предрешена до рождения его души. Будущее поймает за ногу, протаскивая по асфальту лицом по бутылочным осколкам, камням и вернёт тебя туда, где твоё место. Твоё место под землёй в тесной коробке — в гробу. И никто не придёт на могилу, кидая букет засохших цветов — к примеру, ненавидимый Ацуши Амарант, что напоминал бы о том, что он не смог противиться судьбе. Жжёт глаза, намокают веки. Но ничего не вырывается наружу.