Christmas

Ноги устали бежать, голова — думать. Мысли путались, медленно становясь одной паутиной, в которой утопаешь, не успев одуматься и понять, в какой смертельный лабиринт попал. Мысли — звонкая пощёчина; ощущение колющего, словно острые иглы, холода. Мысли — враг. Май — это месяц, когда надо бежать. Бежать, пока сердце, заходящееся в бешеном ритме, не успокоится. Бежать, пока ноги не споткнутся о незамеченный поребрик; бежать, пока не будешь знать: всё уже позади. Ветер заставляет траву колыхаться, припадая к земле. Лист клёна прилетает в конце своего пути назначения в лужу. Такую зеркальную и в то же время полную таких же листьев лужу. Быстрым шагом, почти бегом, темноволосая девушка спешила успеть на автобус. Капли дождя растекались с макушки головы по саму обувь. Одежда мерзко прилипала к коже. Растрёпанные пряди волос путались, падая прямо на шею, оставляя влажные следы дорожек. Недолгий дождь, что так часто проливается в Йокогаме в весенние и летние деньки, привычный для всех жителей, но от этого ворчания вокруг не становится меньше, когда люди недовольно щурятся и нервно стучат по ближайшим поверхностям, стоит увидеть надвигающуюся тучу. Мрачные лица куда-то спешивших взрослых расплывались в голубых зрачках, собираясь лишь в одно размытое олицетворение родного человека. Этот человек, хоть и близкий, но так далёк, словно и тут, и здесь. Такие ощущения покрывали происходящее рядом одеялом безразличия. Таким пушистым, но грубым, скрывая весь свет в темноте эмоционального сна. Скоро всё окончится, небо вновь прояснится и спокойствие проберётся в сердце, но сейчас — нет. Небо выливает на людские головы дожди, сердце бьётся в бешеном ритме. Она не знает, куда едет, но хочет оказаться в теплом месте: где-то, где будут любить и пахнуть будет домом. Тем домом, куда не страшно возвращаться. Коснуться лбом окна сейчас, во время дождя, — настоящее наслаждение. Никто не обрекает тебя на страдания, не перережет гордо расправленные крылья. Никто не выдернет перья. Все до последнего. Волосы падали вниз, как и лицо. Кажется, этим людям вокруг абсолютно безразлична любая чужая эмоция — это и делало всех остальных вовсе чуждыми. Экран телефона засветился. Раздалась знакомая мелодия. Приоткрыв едва закрывшиеся в этой суматохе веки, Кёка, прищурившись, прочитала название контакта. «Отец». Она опустила гаджет в карман и вновь закрыла глаза. Уткнулась в прохладное автобусное стекло. Чувствовала, как автобус то поднимается, то спускается, порой — подпрыгивает на кочках. Люди постепенно стали выходить, ряды поредели. При желании можно было даже найти более удобное место, чтобы не простудиться от сквозняка, но сон иногда такая штука, а комфорт может появиться через время сам собой. Пейзажи порой были как на открытках, ландшафт правда не был ровен и нормально поспать так и не получилось. Кондуктор прикрикнула: «Конечная остановка!» Несколько оставшихся человек поспешили покинуть автобус. Кека вздохнула: кажется, только получилось отдохнуть, а конечная тут как тут! Похоже на закон подлости, когда дорога скучна и потому словно растягивается всё больше и больше, а в иных случаях наоборот — по ощущениям короче, чем должна! Кондукторша, леди в возрасте, покрутилась, дабы убедиться, что все точно покинули транспорт. Разве что пропустила последние ряды, которые казались точно пустыми. * * * Кёка стучит по лужам сапогами и жалеет, что не взяла зонтик, когда пробегается по улице мимо множества прохожих. С каждой минутой на пути их становится всё меньше, толпы редеют. Хочется спрятаться в какой-то из подъездов, потому она встала у ближайшего, дожидаясь, когда кто-то из жильцов зайдёт или выйдет. Прошмыгнула быстро внутрь и, отряхиваясь, осмотрела то, куда попала. Ей хочется зайти куда-то — домой, к примеру, но в свой дом возвращаться желания нет. На лестнице стоит юноша и общается с пожилой женщиной, говоря, что вновь вызвали на долгую смену и он беспокоится за кошку: как бы в его отсутствие не кончился корм в миске! Кёка улыбается. * * * Девочка водит взглядом по тёмной стене и всматривается в приоткрытое окно, должно быть, принадлежавшее той самой недавно опустевшей квартире. Холодно. Изуми мнётся, быстро пробегается глазами по сторонам, дабы убедиться, что действительно одна, а вокруг больше ни единой души. Глядит на свою промокшую обувь, сырую каждой ниточкой одежду и хмурит брови, когда с неё на асфальт капает дождевая вода. Уверенности нет ни-ка-кой. Быть может, она пожалеет, совершит огромную ошибку, что не оттереть от души никакой губкой, не смыть потоком воды и не обезвредить мылом. Забраться трудно не будет, первый этаж, как-никак. Легко прыгает и поднимается, крепко цепляясь. Раскрывает окно шире, чтобы туда можно было аккуратно залезть. На полпути вспоминает, что намочит пол ручьём дождевых капель, катящихся с неё. Тяжело вздыхая, скидывает обувь вниз: она слишком грязна, чтобы пройтись в ней. Носки, может, так же сыры, но не грязны. Стоило окну поддаться и раскрыться, Кёка замерла. Ти-ши-на. Тут действительно никого нет. Как можно аккуратнее, она спускает ноги на пол, и сердце чуть не останавливается, когда в тёмном углу сверкают два любопытных глаза. Кошка. Всего-то затаившаяся кошка, что вжалась от вида незнакомого человека. Изуми облегченно выдыхает. После животное быстро шмыгает куда-то в тёмный коридор. Теперь звуки вокруг стали словно в разы громче, бьют по ушам и режут слух. Квартира не новая, но совсем старой и обшарпанной её не назовешь: чувствуется рука человека, уход и регулярная уборка. Комната, в которую она так легко проникла, — светлая, но не слишком просторная кухня. Нет валяющихся на полу вещей или пустых пачек из-под чипсов, нет разбросанных носков и не убранных в холодильник продуктов. От рассматривания окружения её отвлекает понимание, что за время неподвижности на полу уже образовалась лужица из стремительно стекающих капель. Идти дальше — ещё страшней. Снимает с себя кофту, что была накинута поверх топа, и бросает на батарею. Она не пройдёт в остальное помещение. Ближе к выходу — открытому окну — спокойней и дышится легче, когда паника волнами накрывает и уходит, накрывает и уходит, вновь накрывает... Когда успокаивается, сердце окутывает сонливость, но уснуть не даёт дискомфорт в чужом доме. * * * Солнце медленно опускается. Ещё не закат, — даже не близко! — но от событий дня кружится голова. Девочка судорожно пробегается глазами по кухне, берёт кофту и забирается на подоконник, чтобы выпрыгнуть. Ищет, не оставила ли что-то после себя, но за это время словно ничего там и не поменялось! Что ж, сейчас ей действительно пора обратно — на автобусную остановку до дома. * * * С тех пор Кёка в моменты тревоги и терзаний самой себя изнутри, когда мысли пробираются в глубину сознания и будто водят лезвием, доставляя непрекращающуюся боль, но ведь и закончить это невозможно — хоть бейся о стены вокруг, ты не вытащишь причину страданий оттуда, куда человеческая рука попасть не способна, часто возвращалась в то место: под окна уже знакомой квартиры. Порой, придя совсем поздно, она видела лишь мягкий свет ламп и мечущуюся по комнате тёмную фигуру. Иногда окна были плотно захлопнуты, иногда приоткрыты, но за ними слышался работающий телевизор. Или громкая музыка: совершенно разная, кажется, парень совсем не был привередлив в этом плане. Возможно, слушал, что попадалось первым, всё же за её похождения она практически не слышала, чтобы песни повторялись. Позже заметила закономерность: время, в которое хозяина не было, — вероятно, он просто работал. Не то чтобы тяга вновь пролезть внутрь была сильна, но что-то точно манило туда. И поступок уже не кажется столь грязным, позором оседающим на коже тёмными пятнами: м-м-м... Может, и вправду мелочь? Может... Когда спустя долгие недели она явилась под окна уже как по традиции, они были... открыты. По ту сторону — ни голоса, даже шорохи не были слышны. Взглянув на время, — то, когда обычно юноши не было, — Кёка задумалась. Забралась и шлепнулась на пол, поскользнувшись. Кажется, недавно тут была уборка... Второй раз, когда она посещает это место. Сейчас сердцу действительно спокойней, чем тогда, и потому выходит вглядеться в окружение лучше: на холодильнике маленьким магнитом с изображением белого тигра и надписью «с 2022 годом!» прикреплена маленькая записка, кажется, с графиком работы, и Кёка, взяв телефон, быстро щёлкнула, на всякий случай; на столе маленькие потёртые временем бумажки, а рядом почти закончившаяся ручка; и много — очень! — кофе. Если снять обувь и пройти дальше, можно увидеть не очень просторный, но чистый коридор. Кёка постоянно оглядывалась, проходя по квартире, вслушивалась в каждый посторонний — а порой пугалась и шума, что сама издавала — шорох, в мыслях молясь не оставлять следов. В этот раз, даже пройдя дальше, чем в первый, она не решилась изучать следующие комнаты, прикрытые дверьми. Мало ли, что там, и вдруг она что сделает не так и потом не вернёт, как было! * * * На третью вылазку Кёка не ожидала услышать поворота ключа в замке, и словно за секунду перед глазами пролетела вся жизнь. Сердце колотилось, кажется, так громко, так, как, возможно, было слышно в полной тишине даже другим людям. Стоило залезть под кухонный стол, благо, что скатерть опускалась вниз, чуть ли не до пола. Девочка смогла оглядеть хозяина квартиры чуть лучше: уставший вид — и понятно стало, что же так много кофе хранилось в этом доме; бледная кожа с идущим по одной из рук шрамом; парень был не очень опрятным и взъерошенным. Дождавшись, пока он, взяв немного успокоительных, покинет комнату, девочка мигом сиганула в окно, пытаясь отдышаться. * * * Со временем становилось интересней — действительно ли он не замечает чужого присутствия и что вот уже почти как четыре месяца в доме невесомо существует ещё один человек. И Изуми на свой страх и риск попробовала что-то поменять: для начала что-то не очень заметное, как помыть некоторые тарелки из раковины или переместить чайник на другой край стола. Сделала она это прямо перед возвращением юноши и, когда дверь отворилась, вновь ускользнула под стол, уже меньше боясь, но паника схватила тогда, когда пришла мысль: парень может сесть за стол и случайно её задеть, обнаружив. Спустя какое-то время и череду матов вперемешку с чем-то ещё не очень понятным в коридоре шаги приблизились и прекратились, когда парень присел на один из стульев, как предполагала ранее Кёка, но лишь как можно аккуратней переползла в другой конец. Всё же места хоть и было немного — как-никак стол был куплен явно не с расчётом на гостей и был достаточно маленьким, — но не касаться друг друга выходило. Сверху слышится усталый вздох. — Что ж, готов признать, у меня едет крыша, — голос... обычный, даже не прокуренный, как бывает у молодых ребят, что для успокоения нервов выбирают сигареты: может, действительно помогает справиться со стрессом и потому вызывает зависимость. Кто знает: Изуми не то чтобы сильно хочет пробовать. Потом поднимается и, будто даже немного пошатываясь, подходит к плите: ставит что-то из холодильника греться; наконец-то обращает внимание на стопку немытой посуды, но хмыкает под нос, сказав что-то вроде не очень разборчивого «м-да, и чего я боялся, не так уж тут и много». В следующий раз девочка пошла дальше и переставила стоящий напротив другого стул: заметно, казалось бы! Но... Нет. Парень лишь с грохотом упал на пол, когда даже сначала не понял, что привычное место для стула резко сменилось, но, потирая ушибленную ногу, прошипел «да уж, совсем уже со своей работой забылся, аж вещи не на привычном месте». Ой, да, правда, что ли? Кажется, было бы дойти до конца, узнать, когда же будет тот момент, в который хозяин квартиры поймёт, что что-то тут не так, но с другой стороны спокойное существование было важней, чем попытка обратить внимание, которое, возможно, обернётся чем-нибудь не самым приятным, а может, даже ужасным. В таком порядке проходили долгие дни: Кёка всё меньше терзала себя, лишь бы не попасться, забираясь в новое укрытие, привыкала к домашнему холоду, запаху кофе и моментами капелькам крови. Зато аптечка всегда была полна: куча новых бинтов; стопка пластырей, перекись водорода, даже три маленьких упаковки с зелёнкой! Шли месяцы, ей уже давно двенадцать, шли времена года. Прошёл год, как она посетила эту квартиру впервые и... * * * Это обычный, на первый взгляд, летний день: не жалеющий никого своими лучами и невероятной духотой, от которой порой кружилась голова и казалось, будто вот-вот упадешь безвольной куклой, не выдержав. На душе Ацуко было спокойно, даже если усталость ощутимо давила на плечи и спину: к концу подходит длинная смена, оставалось каких-то два часа. Много ли? В обычное время, конечно, да, но когда сидишь тут более суток, кажется, что это одно мгновение. Рядом всю смену вертелась Хигучи в прекрасном, на удивление, расположении духа. Никакая жара не тушила её привычную энергичность и опрятность. Ацуко часто задерживала взгляд: аккуратная укладка, явно сделанная не наспех; подходящий образ, где ни одна вещь не выделялась бы на фоне других, не создавала ненужный внешний шум, всё как надо, всё правильно, всё на своих местах. И, стоило вспомнить о девушке, она появилась рядом: это, даже не оборачиваясь, можно было понять по цокоту тяжёлых каблуков. Хигучи лишь поставила на ресепшн стеклянный стакан, чуть ли не доверху наполненный, очевидно, газировкой и кинутыми кубиками льда. — Держи, может, поможет. — Хигучи придвинула ближе в сторону Ацуко, пока свой стакан оставила, возможно, на другом этаже, чтобы спуститься на минутку. Только когда на часах было семь вечера, но на улице ещё едва ли было видно закат, её отпустили. Последней, когда в здании практически никого не осталось, а те, кто должен заменить Ацуко, ещё не пришли. Вдохнуть полной грудью — и такое спокойствие на душе. Когда старательно смыл с себя всю грязь и оставил там, за рабочими стенами. А тут, на свободе, начинается спокойная жизнь. Когда голова перестаёт быть сдавленной париком, когда неудобные каблуки сменяются кроссами, когда вся эта рабочая маска сменяется расслабленностью. Он идёт спокойным шагом, смотрит вверх: на безграничное небо, как лес сменяется более оживлённой стороной города. Ноги болят и гудит голова, когда Ацуши подходит к подъезду и открывает тяжёлую дверь. Смотря на часы — удивительно, всего полвосьмого, обычно он возращается значительно позднее, когда уже ни намёка на лучи солнца или, наоборот, уходящая ночь. На лестнице встречает знакомую бабушку, что приветствует его, улыбнувшись. — Да, здравствуйте. С работы вот иду, а вы куда решили сходить? — парень ставит пакеты и роется в вещах на наличие ключа. — Да вот, прогуляться решила, а то ой как давно не была на свежем воздухе! — бабушка смеётся и, пожелав удачи, спускается вниз, выходя. И в голове Ацуши, провожая её взглядом, лишь одна мысль: спать. Укутаться в одеяло, закрыть шторы и позволить себе отдохнуть, пока тело не перестанет ломить. Он на удивление тихо проходит в прихожую, не шумя. Сейчас, когда уже даже уши болят, не хочется лишний раз шуршать или громко топать. И благодаря этому слышит, как на кухне что-то гремит... Казалось бы: ну, вдруг кошка вновь залезла на стол, даже если уже тысячу раз снимал её и говорил, зная, что животное ничего не поймёт: «Не лезь, мол, на стол, кому сказал!» Страшнее становится, когда, подходя ко проходу, видишь спину неизвестного человека, которого ты ранее никогда не видел. Ацуши не кричит, он, даже когда сердце по ощущениям упало в пятки, тихо крадётся, вставая сразу позади неожиданной гостьи, стоящей коленями на столе возле плиты и ищущей что-то в отсеке с посудой. Его замечают не сразу, но стоит девочке обернуться и наткнуться на хозяина квартиры, что стоит аккурат за ней, громко вскрикивает, не успев даже подумать за это короткое мгновенье и взяв в руки попавшийся первым нож. Она дрожащей рукой выставила его перед собой и поджала губы. Выглядела как взъерошенный, вздыбившийся котёнок. Ацуши — нет, не боялся девочку, что по виду была лет на пять младше, хотя приближённый нож опасно сверкал. Видно, как незнакомка нахмурилась, готовая броситься вперёд от каждого уверенного или не очень движения. Возможно, все те изменения в доме и новый, чужой запах были не спроста...