Глава 13. Я спою тебе песнь ветров
1 сентября 2025 г., 19:19
– Находочка, – прошептал И Байгу, беря чужое лицо в ладони, – смотри только на меня.
Он повторил приказ, выведя знаки на коже Хун Сяоцзяня. Вокруг них стонала и извивалась плоть, доносились шлепки и вздохи, в нос забивался запах семени и пота. Вонь да возня, и кое-где нотки еще не остывшего мясного гэна.
– Господин, – пробормотал красноволосый демон. Он все еще стеснялся наготы и цепей, в которых его демонстративно привел на пир Гушулинь-цзюнь. – У меня есть к вам просьба… после того, как мы исполним наш план.
“Какая”? – вывел пальцем на его плече Гушулинь-цзюнь.
Оргии стали обыденностью после сытного пиршества. Больше не было чтений законов, не было навевающих сон церемоний и ритуалов. Память о человеческих приличиях исчезала, словно вышедший из обихода крой одежд.
– После… вы отпустите меня исследовать обстоятельства моей смерти, – попросил Хун Сяоцзянь, целуя подбородок и линию челюсти своего возлюбленного. – Можно? Умоляю, это очень важно для меня.
“Если все будет исполнено”, – вывел И Байгу, не размышляя, и прижался теснее к любовнику и прошипел своим голосом. – Не медли.
Белый демон был в руках Хун Сяоцзяня, мягкий, нетерпеливый и дрожащий от желания. Красноволосый демон склонился и ткнулся в губы господина, шепча о своей любви – и тот не отпрянул, едва заметно кривясь. Была бы воля Хун Сяоцзяня, то он бы унес своего любовника в покои и разложил на чистых и приятных шкурах, овладел нежно и неторопливо. Но И Байгу так не любил: он всегда ерзал, поддавал бедрами и требовал прикасаться сильнее, почти до боли кусая чужие плечи.
Однажды Гушулинь-цзюнь в порыве страсти откусил у Хун Сяоцзяня кусок: оба испугались, памятуя о случае с Господином Мрачных Топей, что находочка что-то сделает с существом единственного, кого он любит. Но с И Байгу ничего не произошло – он лишь кривился и плевался весь оставшийся день, всячески ругая вкус своего любовника. Такой красивый и такой невкусный!
Было даже как-то… обидно.
– Ты снова о чем-то задумался, – прошептал И Байгу, обнимая ногами поясницу любовника. – Поторопись. Стол неудобный.
Неудобный! Как же он мил, когда так по-человечески капризно ворчит. Когда Хун Сяоцзянь смотрел на господина, всякая тревожная мысль покидала его: все существо этого глупца пело от любви и нежности, страсти и желания заключить эту прелесть в объятия. Эта любовь погубит его, несомненно: но только благодаря ней красноволосый демон очнулся в после-смерти. Шан-Ди не смотрели на него, а небо угрюмо повернулось спиной: И Байгу был единственным божеством для такого, как Хун Сяоцзянь.
Он вошел в тесного и горячего Гушулинь-цзюня, тихо застонав. Шум вокруг, шлепки плоти, смеющийся взгляд Цусусинь-фужэнь и неприязнь владык поветрий сошли на нет: лишь всегда пустые глаза И Байгу, в которых заиграло пламя страсти, имели значение. Стал двигаться – и белые бедра задрожали, дыхание стало сбиваться, еще и еще, целовать его щеки и розовеющие губы, брать его и брать.
Еще и еще, крепче и теснее – и недостаточно уже того, что И Байгу кричит от восторга и боли, и что уже нельзя войти в него дальше, только если разорвать его живот и забуриться в горячие внутренности, стать одним целым с его плотью, пока это чудовище еще может кровоточить, а, значит, еще есть шанс, что он меня полюбит, и, когда я стану одним целом с его жилами, у И Байгу не останется иного выбора, кроме как любить меня и быть моим в жаре и лихорадке, в болезни и неизбывном страдании смерти, стать чем-то еще более страшным, чем чудовище, чем голодный дух или поветрие, стать…
Хун Сяоцзянь навалился всем телом на более маленького демона, сжимая того изо всех сил – сложившись чуть ли не напополам, И Байгу закатил глаза от удовольствия. Что-то хрустнуло. Горячее семя залило ему внутренности, а затем, о, что за отвратительная находочка, на живот белому демону положили руку. Пытается нащупать через его кожу свой…
Ощущения от проникновения обострились в тысячи раз. Господин явственно почувствовал движения своего слуги не только внутри, но и снаружи. Везде-везде-везде, он был тут и там. Не сбежать, не закрыться, не свести в стыдливом жесте бедра.
Сознание И Байгу вспыхнуло – он ослеп на мгновение, кончая с такой силой и таким стоном, что часть собственного семени попала ему на лицо. Горячо, бездумно и хорошо было в голове белого демона. Он бессильно обмяк в чужих руках, лишь дрожа от силы пережитого оргазма.
– Господин, вы так прекрасны сейчас… я хочу еще, – прошептал Хун Сяоцзянь. – Хочу навсегда остаться…
И Байгу не мог ответить, но жалобно застонал, когда в него, не выходя, еще раз толкнулись. Он слепо нащупал плечи находочки и слабо их оттолкнул. Не помогло. Красноволосый демон, изнемогая от любви и неизбывного желания, наклонился и слизал каплю семени с чужой щеки, а затем приник к губам.
Ничего вокруг не имело значения: ни разрушающийся порядок вещей, ни оргии, ни чужая ненависть. Пока они были вместе…
***
– Вы правда намереваетесь это сделать? – выслушав подробности плана, нахмурилась Инь. – Сестрица, мы ведь сможем использовать символы защиты. Так поветрия нас не тронут, – задумчиво предложил Сю Хуань. В руках он вертел посох, то и дело грозя ударить самого себя по носу. Хун Сяоцзяню не оставалось ничего, кроме как смиренно ждать решения детей. Он потратил возможность позвать их во имя И Байгу и гадал, было ли это верным выбором. В конечном итоге, он ведь может позже найти их снова в этих землях. Владыки поветрий грозили уничтожить белокостные рощи и разделать их, пока красноволосый демон мешкает и мечтает. Я не потеряю свое, если помогу возлюбленному, мысленно уверял сам себя Хун Сяоцзянь. Дети еще некоторое время переговаривались между собой. – Хорошо. В назначенное время мы будем ждать поодаль от этих земель. Если что-то пойдет не так, мы не будем рисковать собой, – жестко сжав челюсти, процедила девушка. – Я говорю это тебе, Сю Хуань. Тот, кто плетет сети для других, сам первым в них угодит. Мальчишка усердно закивал. Девушка посмотрела на него с такой нежностью, что у Хун Сяоцзяня сдавило горло от мысли, что И Байгу никогда не посмотрит на него так же. – Прошу вас, – смиренно распростерся в поклоне демон, – если мы таким образом уничтожим свирепых владык, миру живых будет легче дышать. – Не думаю, что ты делаешь это для живых, поветрие, – хмыкнула Инь. Распрощавшись с ними, Хун Сяоцзянь вернулся к господину и все в подробностях передал. И Байгу был доволен и приказал немедленно готовить все для ритуала. В последующие дни в белокостном дворце, если так можно выразиться про после-смерть, было оживленно: заготавливали жертву в надлежащих сосудах, ароматные травы и все то, что до нужного момента оставалось в дальних покоях. И Байгу давно не проводил больших ритуалов и никогда не думал, что ему вновь захочется стряхнуть пыль со своих церемониальных одежд. Но в животе белого демона ворочались останки Господина Мрачных Топей, и скоро Гушулинь-цзюнь, совсем скоро он его переварит и захочет еще. Занятый собой, И Байгу был в уединении и Хун Сяоцзянь был предоставлен самому себе. И познакомился поближе с отпрыском Сы. Они были как существа из разных миров, повстречавшие друг друга глубоководная рыба и сокол. Отпрыск Сы, выросший в демоническом дворце в окружении издевающихся братьев и сестер, привык быть в обществе старых записей и большую часть времени занимался собственными исследованиями, ни с кем не делясь результатами. Первородный демон, не знающий мира смертных, он с удивлением и любопытством расспрашивал Хун Сяоцзяня о порядках, о которых тот сам едва ли помнил. – Столь процветающая династия, столетиями правящая на берегах Хуанхэ, – задумчиво говорил отпрыск, когтем ведя по трещине на кости. – Но маленькие проигрыши, слабые сыны и недостойные советники медленно, но верно изувечили некогда великого зверя. Мир смертных удивительно похож на наш, однако у вас есть способность меняться и менять все вокруг. Если эту династию опрокинет сожравшая печень вана лиса, поднимется другая, более достойная. Впервые с момента после-смерти находочка общался с кем-то так просто и свободно. Даже И Байгу не позволял своему любовнику подобной милости. Общаясь с тем, Хун Сяоцзянь постоянно думал над весом каждого слова, ведь небрежно оброненное замечание могло стоить ему расположения ненаглядного демона. – Вы говорите об этом так отстраненно, потому что это не ваша династия. Но ведь если рушится дом, под обломками гибнут не только ваны, но и безвинные люди, их дети. Как мальчик, который принес мое поветрие из воды в собственную семью и погиб, – тихо сказал Хун Сяоцзянь, глядя не на отпрыска, а в сторону пруда в белокостных рощах, где никогда не отразится круглолицая луна. – И новая династия не собирается их, этих глупых мальчиков, хоронить с почестями. Отпрыск Сы слушал его с удивлением. Раньше он думал, что этот служка Гушулинь-цзюня годится лишь на резню и плотские удовольствия, как и остальные, но с каждой беседой Хун Сяоцзянь расправлял плечи, говорил о том, о чем первородные демоны не могли даже догадываться, а еще… он, кажется, сохранил и пронес в себе частицу человечности через после-смерть, страдания и унижения. Первородный демон был восхищен. Только осознание того, что Гушулинь-цзюнь держит столь интересного собеседника на привязи и чрезвычайно ревнив, не давало отпрыску часто искать его компании. – Вот почему я тебе завидую, Хун Сяоцзянь, – признался как-то отпрыск Сы. Он стоял рядом и наблюдал за приготовлениями, любуясь связанными в тугой хвост волосами находочки. Словно созерцал алый водопад. – Ты иной. Ты не слаб, а просто притворяешься таким. Тебя сковала по конечностям не чужая воля, а собственное желание устроиться у хозяйских ног. Гушулинь-цзюнь это чувствует. Но разве одной только любовью можно спастись в после-смерти? – Я не знаю. – пожимал плечами красноволосый демон, пока измельчал ароматные травы. – Мне лишь хочется, чтобы мы с ним больше не существовали в злобе. Чтобы все наши мучения остались позади. И чтобы мы прошли хотя бы несколько шагов... свободно. – Словно созданный из иной первоматерии, – пробормотал в восхищении отпрыск Сы, – пока твой возлюбленный господин готовится сожрать своих соседей и забрать их земли, ты мечтаешь о подобном… смертный, пережив мучительную смерть и такие страдания, какие были у тебя, преисполнился бы жестокости. Почему ты не такой, как остальные владыки поветрий? Хун Сяоцзянь скромно потупил взгляд. – Погиб недавно. Во мне нет ничего особенного. – Напротив. А нас, презренных отпрысков от любой твари, лепили для того, чтобы мы пытались заполнить пустоши земель, которые вы, владыки поветрий, заняли за мгновения. Нас не учили, как править, потому что у нас изначально нет будущего. Царственный отец мечется в панике и создает все новых мертворожденных, словно этим можно отсрочить расплату. А ты… ты словно олицетворение того, что иной путь существует. Что и на дне колодца иссохшего еще может расцвести лотос. Он смотрел на него открыто, с тем уважением, которое редко бывает у демонов. Хун Сяоцзянь растерялся от такого пристального внимания. Щеки его налились жаром, и он пробормотал: – Будь вы крови смертного вана… я, возможно, присягнул вам. Из всех отпрысков вы кажетесь самым благородным. Не потеряли добродетели. Не погрязли, как остальные… – Добродетели? Может быть, – улыбнулся отпрыск, и поправил свою тугую косу, из которой то и дело выбивались волоски. – Когда я вижу тебя, то думаю: если даже владыка поветрий может отказаться от неизбывного голода и не выбирать грызню за место, то… и мой род может, я смогу? – Отпрыск опустил ресницы, и на мгновение его глаза вспыхнули янтарным. – Когда этот мир наконец рухнет, я не хочу в агонии перед концом просить о милости и уничтожать себе подобных. Я хочу… ахах, ты и правда слушаешь? Спасибо, Хун Сяоцзянь, что слушаешь. Но об том, чего я хочу – как-нибудь потом. Настал благоприятный день в после-смерти, оповестив о себе вспышкой на мятом полотне, заменяющем им небо. Цусусинь-фужэнь явилась в последний момент, осторожно держа в ладонях прикрытый тканью сосуд гу. Демоница выглядела сосредоточенной – ее действительно волновал исход событий, да так, что она вовсе прекратила насмехаться над отпрыском Сы и Хун Сяоцзянем. Сосредоточенный, И Байгу вышел из уединения в церемониальных одеждах. Белоснежный, словно иней на жертвенном алтаре: изысканный и пугающе безупречный. Когда он вошел в залу, любовный восторг наполнил существо Хун Сяоцзяня. Как он его любил, как он страшился, кем становится его возлюбленный… Цусусинь-фужэнь и Гушулинь-цзюнь решили: сосуд с семенем белокостного древа доставит Цзюэ, старший служка, во владения Господина Пустотного Воя. Изысканный символ, связанный с силой И Байгу, незамедлительно разозлит владык – потому служку нужно будет сразу отозвать назад, в рощи. Будет выглядеть как демонстрация высокомерия – и владыки поветрий обязательно появятся на пороге чужих покоев, чтобы выразить свое недовольство. Цусусинь-фужэнь в это время прошептала своим служкам: двери оставить приоткрытыми, пусть дикарь и раб почувствуют себя уверенно. Отпрыск Сы же наблюдал в коридорах – глаза его мерцали янтарем, как у хищника, притаившегося в высокой траве. Гушулинь-цзюнь подал знак Хун Сяоцзяню. Тот ловко зажег пучок ароматных трав, и воздух сразу наполнился обволакивающим дымом с оттенком тяньлань сюцю*, перемешанным с ноткой прорастающего тут и там, юмэйжень*.*Тяньлань сюцю, он же “пламенник”, или флоксы. Флоксы — многолетние (реже однолетние) травянистые растения семейства Синюховых. Один из символов И Байгу - белые флоксы. На языке цветов у флоксов много значений, но общее - согласие и гармония. Белые флоксы означают невинность. чистоту и духовность… что довольно иронично,зная нашего И Байгу.
*юймэйжень - полевой мак (красный). Символ Находочки, что означает забвение, вечный сон и удовольствие.
***
Господин пустотного воя и Яовэнь-цзюнь действительно прибыли, неразделимые, как сплетенные посмертно супруги. Крысы прогрызли на своем пути часть белоснежных корней. Разъяренные ветра ломали ветви и опрокидывали жертвенные чаши, несясь впереди своего хозяина. Чэньшу и У Хуосин заполнили собой просторную залу, будто оба были не демонами, а страшными природными бедствиями. Яовэнь-цзюнь не вошел, а вбежал с единственной, неуклюжими пальцами заплетенной, косой и с воротником крыс. Глаза у него были красные, в руках трещали белокостные ветви. А У Хуосин был как олицетворение безумия – кожа натянута на кости, глаза горят, волосы развязаны, а за спиной пляшут ветра, вызывая гул и шорох в каждой трещине здания. За собой он волочил то, что… то, что сделал с сосудом Цзюэ – так, что тот еще каким-то образом существовал после увечий, но каждое движение причиняло тому невыносимую боль. Владыка поветрия выбросил к ногам И Байгу покалеченного служку – как обглоданную кость. Гушулинь-цзюнь прошептал что-то, не удостоив слугу и взглядом, и искалеченного Цзюэ уволокли в сторону. – Проклятый жрец… – прошипел Чэньшу, щурясь. У Хуосин не мог говорить – челюсти были сведены до хруста костей и зубов, собственное поветрие почти целиком поглотило демона. – Что ты о себе возомнил?! Хун Сяоцзянь с неожиданным для себя злорадством заметил, что Дину было намного, намного больнее – и Цзюэ повезло, что до него добрался не сам демон Хун. Ох, что я думаю? Снова эта тяга распространить повсюду свой жар – но я должен сдерживаться. Это не моя битва, а И Байгу. Если я буду помогать, но сам никого не убью, то таким образом не нарушу обещания Наставнику. Хун Сяоцзянь покосился на И Байгу, замершего рядом. Цусусинь-фужэнь притаилась где-то поблизости, скрыв силы и присутствие. Все зависело от скорости – и помощи демоницы, ведь ветра уже хозяйничали у потолка. – Гостям не полагается обсуждать поднесенные им дары, – спокойно произнес И Байгу, не меняясь в лице даже тогда, когда вой ветров почти оглушил присутствующих. – Но откуда тебе знать о подобных приличиях, раб? – Ты… – зашипел Чэньшу, и зашипели все щели, все углы – посыпались отовсюду крысы, озлобленные и истощенные. Готовые разорвать жреца в белоснежных одеждах на мелкие куски, как разорвали и ванскую дочку. Хун Сяоцзянь насторожился, готовый защищать господина. Тот же поднес палец к губам и острым ногтем разрезал себе нижнюю губу. Кровью прочертил дорожку до подбородка, смотря неотрывно на замерших в изумлении Чэньшу и У Хуосина. Господин пустотного воя, верно, догадался о намерении И Байгу и уже было набросился на того – по силе разъяренному поветрию уступил бы и Хун Сяоцзянь. Но яростный ветер остановил легкий щелчок по лбу – как Цзин Биншуй приводил любовника в чувства. Черные пальцы, вечная полуусмешка на губах, эти глаза… – Приготовься. Ты даже не представляешь, как сейчас будет больно, – сказал Цзин Биншуй. Или Цусусинь-фужэнь, показавшаяся из своего укрытия и обманувшая чужие глаза и уши на пару мгновений. Демон-чжоусец обознался, и это стоило ему всего: забравшись в эту долю промедления, как в трещину, Цусусинь-фужэнь разрезала своими птичьими когтями кожу на его груди и выплеснула на раны содержимое принесенного гу. – Сейчас! – скомандовала демоница, спешно скрываясь прочь и отбиваясь от полчищ крыс. Ветер хлестал ее по щекам, грозил содрать одежды и липкую плоть, но глаза Цусусинь-фужэнь горели ликованием. Она расхохоталась, толкая обездвиженного ядом демона в спину. Яовэнь-цзюнь, увидев это, в бешенстве завизжал: – Хуосин! Нет-нет-нет! Хуосин, очнись! У Хуосин почувствовал, что у него темнеет в глазах. Его тело переставало слушаться – яд демоницы делал что-то с его телом, с природой его поветрия. Разум затихал, и он почти не слышал мольбы проснуться. В тот момент, когда Господин пустотного воя пришел в себя – пришел ли? – и с новой силой завыли ветра, и Яовэнь-цзюнь направил силы на проклятого жреца. И Байгу прошептал: – Жертвую. Пространство дрогнуло. И в следующее мгновение Чэньшу и У Хуосин, а с ними и остальные демоны в зале были вырваны из после-смерти в мир живых. В лицо бросилась пыль, свет, ударили в нос запахи всех трав и всей той потерянной жизни, к которой демонам больше не вернуться. Хун Сяоцзянь закашлялся и отряхнулся от привычных сгустков крови, а затем принялся кататься по земле, пытаясь сбросить с себя выводок крыс. Цусусинь-фужэнь отползала прочь от пробуждающегося в гневе Господина пустотного воя, а Яовэнь-цзюнь набросился на И Байгу, пытаясь выцарапать ему глаза. Вырвавшиеся вместе с У Хуосином ветра хлестали по щекам, ломали ветви и грозили превратиться в настоящий ураган – а куда их выплюнуло, в маленькую рощу с детьми, у которых из оружия лишь посох и несколько печатей? У Хуосин первым поднялся на ноги и взревел – этот рев заставил потерять равновесие Хун Сяоцзяня, который хотел помочь господину и внушил первородный ужас перед слепым безумием. Получится ли у нас разобраться с этими чудовищами? Вижу, что чжоусец снова очнулся, где же дети? Господин пустотного воя быстрым шагом приблизился к сцепившимися в схватке И Байгу и Чэньшу, и… отбросил последнего в сторону, больно ударив о ближайшее дерево. – Хуосин! – вскрикнул в ужасе демон-раб. У Хуосин выглядел ужасно. Почерневшие края раны на груди, красные и слепые от безумия глаза – он уже не разбирал, кто был врагом, а кто союзником. На губах демона собиралась пена, что у его несчастных, сраженных поветрием, лошадей. Перед ним был, беззащитно распростертый по земле, И Байгу. – Пожалуйста… пожалуйста, нужно действовать сейчас! – взмолился вникуда, в само небо и горы, Хун Сяоцзянь. И тут же У Хуосин и Чэньшу были втянуты в сеть из печатей и ритуальных символов, вырезанных на камне и начерченных на земле. Символы вспыхнули, сжигая демонов и их силу. – Ты говорил, что их будет только двое, а в конечном итоге привел сюда все свое семейство! – послышался негодующий возглас, принадлежащий девчушке Инь. Цусусинь-фужэнь насторожилась, но предусмотрительно отошла подальше от остальных владык, а И Байгу в гневе огляделся, но никого не увидел. Дети хорошо спрятались, с облегчением подумал Хун Сяоцзянь. Ветер засвистел над головами, сопротивляясь, а вот крысы попадали со спины красноволосого демона брюшком кверху. Тот сразу подбежал к господину и помог подняться, пока пойманные в ловушку неизвестных чудес демоны бились в агонии. Гул нарастал. Из трав и дыма, из сложенных кругом знаков и сгорающих в воздухе символов возникла смешная и даже нелепая тыква-горлянка размером с пятилетнего ребенка. Потрепанная и покрытая, словно чешуей, мелковырезанными символами, она совершенно не внушала опасений – не то что жертвенный дин, однако именно эта тыковка была спасением Хун Сяоцзяня. Поднялся жар, такой, что было больно смотреть, и демоны почувствовали, что их кожа облезает и, сгорая на воздухе, пеплом оседает на плечи. – Сестрица, я придержу сосуд! – раздался голос мальчишки, и он, о горе, мартышкой соскочил с кроны ближайшего дерева. – Дурак, даже не думай! – воскликнула в ужасе девушка, но уже было поздно. Подбежав к тыкве-горлянке, Сю Хуань бесстрашно обхватил его обоими руками и направил горлышко на бьющихся на земле У Хуосина и Чэньшу. Последний еще сопротивлялся и из последних сил полз к демону-чжоусцу, взывая к разуму того. – Хуосин, очнись! Разбей ветром их головы! Сделай что-нибудь! – рыдал демон-раб. Щелкая челюстями, Господин пустотного воя дернул головой – и Хун Сяоцзянь едва успел закрыть собой И Байгу, чтобы удар пришелся только по нему. Вихрь полоснул по спине, словно огромное невидимое лезвие. Взгляды Хун Сяоцзяня и Гушулинь-цзюня встретились. У них тоже облезала кожа от близости к печатям, а силы стремительно таяли. – Их нужно убить, – прошептал И Байгу, имея в виду или поветрий, или детей, или все миры. – Нет, нет, прошу, – дрожа, пробормотал демон Хун и навалился на того всем телом, закрывая и обездвиживая. – Не сейчас, сберегите их. Сосредоточившись на энергии внутри тыквы-горлянки, Сю Хуань издал боевой клич. Немедленно заключенных в круг печатей поветрий стало притягивать туда, отчего Чэньшу зарыдал от отчаяния и ужаса и заскребся по земле. – Нет… нет! – завыл У Хуосин, наконец вернув себе голос, и поднял снопы пыли и крови. Его ветра, его безумие, метались, будто пытаясь найти опору. Сю Хуань, не устояв на ногах, завалился на бок и все же не отпустил тыкву-горлянку, продолжая втягивать туда поветрий. Ветер вокруг Господина пустотного воя гудел в предсмертной ярости, но – больше не слушался. У Хуосин больше не повелевал бурями. Чэньшу почувствовал это и понял, что им не спастись. Подобравшись совсем близко к демону-чжоусцу, он протянул к нему облезлые, жалкие и негодные руки, и тот, ослепленный безумием, переломил их. – Хуосин! – заплакал Яовэнь-цзюнь. – Пожалуйста, не бросай меня, только не ты! Мне страшно… До окончательного исчезновения в тыкве-горлянки оставались мгновения – от воя, треска и звона у людей и демонов потекла кровь из ушей. Сбившиеся вместе, У Хуосин и Чэньшу разделяли последние мгновения: один драл другого, рыдающего и взывающего из последних сил к тому, что у них когда-то было. А может ли быть чувство у тех, кто уже давно мертв и потерял всякие благодетели? Хун Сяоцзянь не знал. Он лишь понимал, что желает до скончания времен держать И Байгу в своих руках – как сейчас, даже несмотря на боль. Ветра, крыс, конечности владык поветрий втягивало в тыкву-горлянку. Не выдержав, с дерева спрыгнула девчушка Инь и стала помогать братцу держать сосуд – щеки детей были изрезаны ветром, но в глазах горела решимость, с которой покоряют горные вершины. – Ну скорее! Проклятье! – разгневанно воскликнула Инь. Чэньшу прижался к своему мучителю, к последнему, кому было не все равно, всем щуплым телом, и рыдал как дитя. И в эти мгновения, последние мгновения существования ярость в глазах У Хуосина угасла. Ветра утихни и весь мир резко замолк. Сгинули красные сполохи в глазах и У Хуосин бережно обнял то, что осталось от его любовника. Он сказал: – Не плачь… я спою тебе песню о степях, чтобы не было страшн– Ветер замолк, и Чэньшу затих.До Небесного Хода оставался пятьдесят один день.
