Глава 14. Сосуд ненависти Шан-Инь
7 сентября 2025 г., 14:48
Предупреждение: в главе превышается привычный Цветам Зла градус жестокости на 50%, приятного аппетита на второй части главы. Мы приближаемся к пику жести!
Девчушка Инь в несколько умелых движений закупорила тыкву-горлянкой пробкой с вырезанным на ней символом и на пробу попыталась поднять. – Сестрица, я понесу! – воодушевленно воскликнул Сю Хуань, а затем потянул сосуд за кожаный ремень и водрузил его на спину. Покрасовавшись перед сестрицей, он вспомнил о том, что не все демоны были заточены в тыкву-горлянку и опасность еще дышит ему в затылок. Медленно обернувшись, мальчишка увидел, как распадается на черные перья-лоскуты демоница, не проронив ни слова, и возвращается в свою обитель. Белоснежный демон со страшным лицом и замершим взглядом поднялся с земли, оттолкнув знакомого ему Хун Сяоцзяня, и медленно отряхнул одежды – церемониальные, принадлежащие жрецу Шан. Мальчик Сю испугался и у него немедленно зачесалось горло. – Отойди подальше, – предупреждающе прошипела братцу Инь. Сю Хуань закивал и попятился. Нога подвернулась и он чуть было не упал, грозя освободить из горлянки демонов! Сестрица вовремя придержала его за локоть, и, поравнявшись, дети увидели стоящего перед ними Хун Сяоцзяня. Он низко поклонился им в благодарность – красные волосы скатились, обнажая зажившую от раны спину и страшный, багровым гребнем торчащий хребет. Метка страшного поветрия. – Уходите. Мы вам благодарны, и... я, надеюсь, скоро верну собственные воспоминания, – прошептал этот странный, чуждый даже среди своих, демон. Он говорил так, чтобы его белоснежный спутник не услышал. – И найду вас. Дети спешно скрылись, придерживая друг друга и помогая. Хун Сяоцзянь и И Байгу остались одни на выжженном и израненном клочке земли, где сгинули двое владык поветрий. И Байгу долго молчал, смотря смертным вслед. Его руки были сцеплены за спиной, ногти царапали тонкую ткань рукавов – белый демон собирался немедленно убить мальчишку, но что-то отняло его силы в последний момент. Эти дети были опасны, Хун Сяоцзянь становился опасней, и Гушулинь-цзюнь даже не мог как следует порадоваться долгожданной победе. Цусусинь-фужэнь, эта сука сразу же исчезла – даже не по моей воле. Использовала старика-шамана? Придется разбираться и с ними... – Жаль, – наконец, сказал И Байгу Хун Сяоцзяню. – Жаль, что не получилось их поглотить. Сила одного лишь Господина пустотного воя умножила бы мою власть и силы в несколько раз. Гушулинь-цзюнь прижал ладонь к животу. Странно – там было пусто и глухо, словно с кончиной любовников и сам проклятый дафу, наконец, переварился в нутре И Байгу. И демон немедленно почувствовал раздирающий его голод. Хун Сяоцзянь помолчал. Ему хотелось взять возлюбленного за плечи и встряхнуть. Кричать о том, что ценой страшных жертв и усилий им удалось победить, и даже бедные дети оказались под угрозой, а И Байгу думал лишь о себе. Он и сам чуть не пострадал от демона-чжоусца, если бы не Хун Сяоцзянь. Подойдя ближе к возлюбленному, красноволосый демон мрачно спросил: – Это все, о чем ты думаешь? – Он даже не заметил, как вновь перешел границы уважительного обращения. Но заметил И Байгу. – Нет. – Белый демон криво усмехнулся. – Я думаю, как бы теперь быстро забрать их владения, прежде той язвы. Думаю, стоило хотя бы вырвать у кого-то из них хотя бы палец, прежде чем отдавать странным смертным. Я думаю... что устал, но не смогу при всем своем желании остановиться. У меня слишком много врагов, все мне враги, и если хотя бы на мгновение позволю себе отдохнуть, они заберутся паразитами в кровать и сожрут меня во сне. Я так хочу спать... могут ли уснуть и забыться демоны? Нет-нет, о чем я думаю. Нельзя давать волю слабости. Гушулинь-цзюнь кивнул самому себе и повернулся к находочке: – Возвращаемся во дворец и поедим. Затем отправлю тебя разорять владения Господина пустотного воя – тот кусок самый лакомый для остальных владык... что ты? Хун Сяоцзянь навис над И Байгу, впервые за долгое время испытывая столько раздражения по отношению к нему. – Господин, я останусь на какое-то время в мире смертных и исследую подробности своей смерти. Белый демон замер, и лишь мысли взволнованным роем гудели у него в голове. Он хочет уйти от меня вновь. Нет-нет-нет. К этим детям? Проклятье, надо было приложить больше усилить и убить их на месте! – Нет, ты никуда не пойдешь. – И Байгу опустил голову, продолжая разглядывать клочок сорной травы, которую раздавил босой ступней. – Почему? – Хун Сяоцзянь шагнул ближе, теснее, обдавая опасным жаром. Разъяренный. – Ты же обещал мне, что, если все будет исполнено, отпустишь меня на некоторое время. Сейчас дворцу не грозит опасность... ты обещал, это важно для– – Прошлое не должно тебя волновать, – отрезал Гушулинь-цзюнь. – Ты служишь мне, твое имя Хун Сяоцзянь. Остальное не имеет значения. – Для тебя! – выкрикнул Хун Сяоцзянь. – Ты выбрал забыть то, каким был человеком. Я не хочу существовать так же. Я хочу знать, хочу понять, почему я умер, за что, каким я был. Я заслужил... – Ты заслужил лишь то, что я дал, – поднял на него взгляд Гушулинь-цзюнь, сжимая свои челюсти до боли. Он процедил, – и ты забываешься. Ты мой, находочка. Еще никогда его находочка так не протестовал, и И Байгу не ожидал подобного прямо после изнурительной битвы. Красноволосый демон внимательно разглядывал своего господина, как если бы увидел его впервые. Потом он медленно выдохнул и сказал: – Ты боишься. Боишься, что я могу узнать и уйти, но ведь я... В этот момент И Байгу, словно не в силах выносить и слушать более эти глупости, резко вскинул руку и попытался схватить Хун Сяоцзяня за волосы, чтобы силой поставить того на колени. Алые пряди, гладкие, легко выскользнули из чужой хватки – словно их обладателю никогда не стоило сил увернуться от принуждения. В ярости Гушулинь-цзюнь дернул головой так, что у него хрустнула шея. Воздух затрещал. – Возвращайся во дворец, сейчас же. – Нет. – Я приказываю. – А я не хочу, – тихо ответил Хун Сяоцзянь, но в голосе его была решимость. – Я покину тебя на какое-то время, но обязательно вернусь. Прими мое желание. И Байгу посмотрел на него с холодом, от которого стыла кровь. – Тогда пошел прочь. Не возвращайся. Ненаглядный возлюбленный мог разорвать Хун Сяоцзяню грудь и раздавить трепещущее сердце, и все равно бы причинил тем меньшую боль, чем этими словами. Красноволосый демон пошатнулся, все еще отчаянно надеявшийся, что его чувства и поступки что-то значили для И Байгу. Я и правда невероятно невезучий дурак, подумал Хун Сяоцзянь. – Ты... – звон и зной поднимались в голосе находочки, когда тот навис над господином. – Неужели ты... и правда способен меня терпеть лишь тогда, когда у меня сломаны колени и я на цепи, Байгу? Взгляд любимого оставался непроницаемым и пустым, как у изображения на жертвенном сосуде. – Мне нужно подчинение. Если ты не способен на него – пошел прочь. Их взгляды сошлись как два клинка, а затем Хун Сяоцзянь отвернулся и ушел, не оборачиваясь. И Байгу остался один в медленно остывающем воздухе.***
Хун Сяоцзянь не сразу вышел на людей. Точнее на то, что они оставили после себя, покидая поместье. Сначала демон, перерыв в спешке оставленные вещи, наткнулся на обрывочные записи и указания мест. Благодаря демоническому чутью на смертных, Хун Сяоцзяню удалось выйти на следы тех, кто остался жив. К собственному удивлению, чем дольше он скитался, тем яснее и острее оживали в памяти мелочи смертной жизни, которые могли бы любому, кроме Хун Сяоцзяня, показаться неважными. Хруст снега на горной тропе. Запах нагретых солнцем камней. Ветви рощ, между которыми он бегал когда-то, оттачивая удары копьем, и все это с тем же неизменным спутником: тишиной. Он вспоминал, как сидел на берегу и чистил раковины от песка, пока прилив не смывал его следы. Как охотился и отдыхал после заданий. Всюду один. Всегда один. Неужели в мире живых у него не было ничего, кроме верности своему владыке? Но острое одиночество не останавливало, а лишь подталкивало вперед. Он упорно собирал крупицы прошлого, как собирают драгоценное, но разбитое ожерелье – нить за нитью. Следы привели его к каменным тропам, заросшим мхом и ползучими лианами. Хун Сяоцзянь долго бродил кругами, пока не нашел подсказку случайно: крохотный резной камень в форме лотоса, зажатый в трещине валуна. С первого взгляда вокруг были лишь мох, камень и корни деревьев. Но стоило отодвинуть заросли кустов, как взгляд уперся в узкий, неровный проем, уходящий в темноту. Внутри пахло затхлой водой и сыростью. Проход петлял, уходя все глубже, а по стенам, как темные водоросли, тянулись линии высеченных символов. Некоторые были знакомыми оберегами, которые рисуют, чтобы отпугнуть духов. Другие, наоборот, были искаженными и зловещими. Чем дальше он продвигался, тем явственнее становилось ощущение, что его здесь ждут. В одном из коридоров воздух дрогнул, как от едва слышимого удара гонга. Демон проходил по пещерным коридорам, узким и темным, и от его касания затухали факеры. Помня про обещание Наставнику, демон сдерживался изо всех сил, чтобы не нападать на всех встреченных смертных – но и те с трепетом отступали, пропуская чудовище без боя вперед. К главе. – Вы чувствуете? Он носит в себе нашу волю, волю алой зари Шан! – Как он прекрасен, мое лицо горит... – Неужели это тот самый? Как и было предсказано, он явился! Последний поворот, и впереди открылась зала, где скала была выдолблена под своды, увешанные тканями цвета запекшейся крови. В центре сидел человек в длинных черных одеждах, с лицом, скрытым тенями. Хун Сяоцзянь не знал, что его приход был просчитан задолго до первого шага по этой тропе. Великий глава ждал лишь одного: чтобы поветрие само вошло в его обитель. Хун Сяоцзянь, волоча копну распущенных алых волос за собой, вошел в просторный каменный грот. Повсюду были предметы быта, разостланные циновки и остывающий в котелке суп, а еще – смердело потом, страхом и предвкушением людей, которые смотрели на красноволосого демона так, словно он не поветрие, а спаситель династии. – Кто вы? – резко спросил он, обращаясь к сидящему за простым низким столом для подношений старику в темных оборванных одеждах. – Я владыка поветрия, и след от моей смерти тянется к вам – немедленно назовитесь, кто вы... и кем я был! – Так это ты... значит, у них получилось, – медленно сказала фигура, поворачиваясь к нависающей над ним смертью. Он кивнул прислужникам, пугливо замершим в коридорах. – Славно. Оставьте нас и разнесите весть в остальные ветви Хунлимин о том, что наша расплата получила благородный алый облик. Напряжение Хун Сяоцзяня, смешанное с горечью от разлуки с И Байгу, достигло своего предела – он дернулся вперед, как если бы хотел схватить старика за горло – и в ту же секунду остановился. Фигура напротив не шевелилась. Даже не пыталась защититься. И под тусклым светом факелов стало видно: лицо этого человека было знакомым. Ужасное осознание пронзило разум демона: неужели в мире смертных был кто-то, кто помнил и его? – Я был тем, кто выбрал тебя из подосланных к нам ваном и проклятыми жрецами убийц. Ты был тем, кого оставили, потому и было решено сделать из тебя спасение династии, раз даже среди отбросов вана тебе не нашлось места, – сказал старик спокойно. Так говорят те безумцы, настолько погрузившись в собственные идеалы, что до них уже невозможно достучаться. Глава общества, славящего алый рассвет страны, протянул к Хун Сяоцзяню морщинистые руки. – Подойди ближе. У Хун Сяоцзяня так громко стучало в ушах, что он едва разбирал речь сгорбленного старика. Эти странные слова не находили места в той страшной реальности, в которой демон существовал – он избранный? Для чего? Все его страдания, все его слезы и сломанные кости, они были для высокой и достойной цели? Чему послужили его страдания, тайному замыслу или... – Зачем? – прошептал красноволосый демон, невольно склонившись к безумцу. – Вы знаете, кем я был при жизни? Кто забрал у меня память? Лицо старика покраснело, а пальцы задрожали от продевающей тело лихорадки. Он не отнял руки и начал смеяться, восхищенный той силой, которая плескалась в Хун Сяоцзяне. Он считал демона собственным творением, продолжением своей воли. – Что ты говоришь? – прошептал старик, проводя дрожащей рукой по щеке демона. – Скорбь еще живет в тебе, когда ты стал столь возвышенным созданием? Прежде ты был ничтожным смертным, пылью под копытами чужой колесницы, а ныне сосуд силы, которой будут страшиться. Даже если Шан-ди снизойдут до нас, они подивятся твоей мощи. Ты сплетен из гноя язвенных недугов, из судорог умирающих зверей, из хрипа последнего дыхания человека, замученного на заре новой власти... о. О! Может быть, ты не помнишь, каким был обряд. Но я помню: твою кожу снимали с черепа, пока ты еще дышал, и ткали из жил твоих эти чудесные волосы... как они выросли, как чудесно. Мы отрезали твою темную косу, словно пуповину, что держала тебя в мире людей. Ты жив, и несешь в себе нашу волю – волю алой зари. Но постой, я могу предположить... – старик сплюнул кровью под себя. – Тебя постигла участь более страшная, чем смерть – вот ты и решил, спасая разум, это забыть. – Какая? – прошептал Хун Сяоцзянь. Он с ужасом понял, что, быть может, его очаровательный И Байгу был все это время прав. Не стоило ему касаться тихих заводей собственной памяти... – Предательство. Тебя, мой мальчик, отправили к нам умирать – с надеждой, что ты успеешь забрать с собой как можно больше из противников вана, – морщинистая рука, с облезающей кожей, гладила Хун Сяоцзяня как маленького. – Вспоминай. Наверное, после смерти тебе не пожаловали больше крохотной ракушки – так зачем сожалеть о том, каким ненужным и никчемным при жизни ты был, мой мальчик? Ракушки... ракушка, которую я, как единственно ценное, оставил у Байгу... – Но те убийцы были моей семьей, – прошептал тот, кого в после-смерти назвали Хун Сяоцзянем, – старший дал мне имя и научил, как держать клинок. И как читать. И цену ракушкам, которые я собирал на берегу реки. Они обещали, что в случае провала обязательно придут и отомстят за меня... – Ложь. Все было ложью, а ты поверил в это... но, мой мальчик, ты уже стал клинком нашей мести, нашей яростью, и только твоя кровавая расплата удерживает твой разум на столь жалкой цепи. Скажи... скажи, ты уничтожишь слабых ванов, неверных слуг и всех врагов Шан ради нас? Это то, ради чего ты...ты... Хун Сяоцзянь больше не слушал его бормотания и мольбы – он смотрел перед собой, размозженный одной простой истиной. – Замолчи. Теперь я вспоминаю, смотря на тебя, и лучше бы я никогда не находил эту пещеру, – прохрипел красноволосый демон. При жизни я не был ни достойным, ни ужасным. Был ненужным. Никчемным ножом, брошенным при первой же возможности. Я был тенью ванской власти, призванной устранять таких, как этот старик: надменных, безумных, уверенных в собственной правоте. А в конечном итоге они меня поймали, поработили и разделали, чтобы перекроить в собственную игрушку. А сейчас старик радуется, пока кровь течет у него из всех отверстий, даже сейчас... – О, мальчик, мальчик мой! – захрипел старик, приказавший его убить старик зовет его "мой мальчик". – Убей, убей меня – я уже умираю от твоей руки! Но я продолжусь в тебе, в твоей воле! Ты – плоть нашей мечты! Ты должен отбросить все слабости, все, что осталось в тебе человеческого! Отпусти любую привязанность, за которую цепляется остаток твоего разума! Ведь ты оружие, ты – глас силы! Ты– Череп старика хрустнул в ладонях Хун Сяоцзяня, как старая ореховая скорлупа.***
И Байгу сидел за столом и ел ароматный мясной гэн. Служки замерли по обе стороны, испуганные и голодные, но им приходилось ждать, пока владыка поветрия насытится и позволит им довольствоваться остатками. Подобной милости сегодня Гушулинь-цзюнь не предоставит. Он был зол, пуст и холоден – внутри все чесалось и знобило, словно внутренности кусали сотни насекомых. Все вокруг раздражало его. Воздух в зале был плотным и душным от настойки Цусусинь-фужэнь, которая после своего подлого побега решила разделить с соучастниками "победный пир". Отпрыск Сы тоже был за столом, с единственным скромным гу. – Интересно Гушулинь-цзюнь награждает своих слуг за верность, – пробормотала с усмешкой Цусусинь-фужэнь. – Он так старался и, верно, заслуживает спокойного отпущения. – Хозяин сам определяет, сколько и в каком виде будет служить его раб, – мягко заметил, стараясь не допустить ссоры поветрий, отпрыск Сы. – Я не получил даже пальца от чжоусца, да даже раба, – прочавкал остатками слуги Цзюэ И Байгу, – совершенно никчемная вылазка. Ты полагаешь, что я должен был избавиться и от этого мяса в доме? Демоница не нашлась с ответом, морща нос. Верно, она хотела еще что-то заметить про отсутствующую рядом с И Байгу алую тень, но предусмотрительно сдержалась. Гушулинь-цзюнь, стремясь избавиться от комка своих неясных чувств, неистово ел – поперхнувшись, он насильно влил в себя часть мясного бульона. Мое нутро похоже на жертвенный сосуд – полый и холодный, который невозможно заполнить. Мне нужно больше есть, чтобы избавиться от этих странных чувств. Отпрыск Сы неловко покачал в пальцах гу и сказал, пытаясь отвлечь внимание от того, что хозяин разделал на гэн верного раба: – Я был у царственного отца и он требует вашего присутствия, уважаемые владыки поветрий. Теперь, когда Господин пустотного воя и Яовэнь-цзюнь устранены, некому защитить ванский дворец в случае нового нападения. – Будет ли оно? – презрительно фыркнула демоница. – Демонический ван ничего нам не сказал о природе этих существ, к тому же уже прошло больше человеческой луны с момента их нападения – чего они ждут? Может, повторного нападения и не будет? Демонический отпрыск открыл рот, чтобы ответить, но его прервал И Байгу. Тот проглотил слишком быстро и слишком много и кашлянул, держась за свое негодное горло. – Передай демоническому владыке, что ему не о чем беспокоиться, – прохрипел Гушулинь-цзюнь, – к тому же, его дворец давно не стоит того, чтобы его охраняли – но, раз вану угодно, я исполню его приказ лучше всякого раба или дикаря. – Может быть, я и нелюбимый сын, но до посыльного меня еще не низводили, – со смешком заметил отпрыск Сы, – не желаете больше предоставлять мне убежище? И Байгу косо посмотрел на первородного отпрыска. Ублюдок часто общался с его находочкой, когда думал, что белый демон этого не видел. Наверняка он настроил Хун Сяоцзяня против Гушулинь-цзюня, и поэтому он... Белый демон изо всех сил отрицал то, как его задели произошедшие события. Уход Хун Сяоцзяня никак не ранил его, и постигшая раба и чжоусца кончина тоже... Потому что на самом деле на миг – ничтожный, унизительный миг – он позавидовал, смотря, как Чэньшу, жалкий, умирающий, брошенный, дрожащий в чужих руках, получал ту самую ласку, которую нельзя выдавить властью и принуждением. В момент слабости, в момент страшного конца кто-то разделил с Яовэнь-цзюнем его уязвимость. Хун Сяоцзянь больше никогда не подарит ему такой. Теперь находочка сама по себе, предательский ублюдок. Стоило сожрать его, несмотря на отвратительный вкус. Не стоило пускать его себе под кожу, в себя, даже ради такого заманчивого тепла... И Байгу выдохнул и, не сдержавшись, зябко обхватил окровавленными руками плечи: – Убирайтесь оба. Я хочу побыть один. Цусусинь-фужэнь взглянула на него с насмешкой, но молча скользнула прочь, как только допила свою смердящую настойку. Отпрыск поклонился и бесшумно исчез в коридорах. Тогда демон вздохнул и, призвав служек, приказал готовить еще еды.***
Хун Сяоцзянь не помнил, как нашел путь из пещер. Выйдя на поверхность, он посмотрел на окровавленные руки, на ноги, испачканные во внутренностях тех, кого он вывернул наизнанку. Кто-то успел убежать из убежища безумцев, но оставшихся постигла страшная участь: вне себя от боли и отчаяния, демон уничтожил всех тем же способом, каким расправился когда-то с сосудом Дином. Когда последний смертный захрипел, обмяк, и у него лопнули кишки, Хун Сяоцзянь ничего не почувствовал. Алые волосы стелились за ним следом, как багровый шлейф, предвещающий катастрофу. В мире зажигалась заря такого же цвета, что и руки демона. Хун Сяоцзянь задрожал и закрыл лицо: если бы вся Шан рухнула перед ним в этот момент, красноволосый демон бы не заметил. Он нарушил обещание Наставнику, он не удержался и снова стал чудовищем. Поветрием. А когда я переставал им быть? Нет-нет, я сейчас отправлюсь к нему и все объясню. Да, надо непременно отправляться к Наставнику и молить о смерти, об избавлении. Я не могу больше существовать, влачить эту гнусную судьбу оружия. Пока это возможно, пока я в сознании.... Каждая травинка, каждый птичий вскрик вдалеке вонзались в сознание демона как гвоздь в уши. Мир продолжал жить, и это было неправильно. Хун Сяоцзянь пробирался через покинутые поселения, высохшие ручьи и разоренные поля, где больше не взойдет ни один росток. Путь к горе Наставника был трудным. Демон знал направление, чувствовал его в костях, но силы Хун Сяоцзяня словно были на исходе. Странно, я никогда не ощущал подобной усталости. Словно сами ветра замедляют мой шаг, а тропы уводят по ложному пути. Почему? На полпути в гору красноволосого демона сморила усталость, он лег на землю и уснул как пес. Его тело заняли жар и воспоминания о лицах тех, кого он убил. Проснувшись спустя некоторое время, Хун Сяоцзянь понял, что оказался в поле в нескольких ли от горы. Словно чья-то рука взяла его за шкирку, как негодного щенка, и выбросила прочь. – Я не смогу пройти без проводника, – пробормотал, весь в крови и нечистотах, демон. И тогда Хун Сяоцзянь вспомнил: мальчишка Сю, Сю Хуань. Он был добрым и чистым ребенком, с неясным светом и волей в глазах, он обязательно поймет демона и поможет. Он не отвернется от чудовища, которое просит о спасении. Нужно было его найти. Для этого красноволосый демон, припав к сухой горячей земле, прислушался к отголоскам жизни поблизости – стоял полдень, жара разъедала всякую волю, а звон зноя заглушал любые здравые мысли. Нащупав ниточки жизни неподалеку, Хун Сяоцзянь ползком направился туда. Ближайшее поселение от горы находилось на клочке полумертвой бесплодной земли, с щербатыми постройками. Издалека в нос демону ударил запах жареного мяса и он удивился – во времена упадка, зноя и неурожая разве может такое жалкое поселение кормиться так сытно? Смертные наблюдали из окон за тем, как демон вошел в поселение. Ощутив на себе десятки любопытных глаз, Хун Сяоцзянь запоздало понял, что все это время волочил кровь и нечистоты на себе и сейчас население придет в ужас. Но... никто не закричал. Все жители, занятые на улице то жаркой мяса, то тканием, бросили дела и стали смотреть на демона. Никто не выказал страха или не бросился на колени, моля о пощаде. Словно.. его ждали. Люди выглядели странно – на лицах по зловонным нарывам, то и дело чешутся, а горло дергается от неясной лихорадки. Хун Сяоцзянь похолодел. Страшное предчувствие укусило демона за загривок, и он громко заговорил: – Скажите... мне. – Язык слушался с трудом. Пошевелив им, красноволосый демон с отвращением сплюнул сгусток чьей-то крови себе под ноги и продолжил. – Тут... был ученик отшельника с горы? Маленький, с посохом. Скажите. Где он? Смертные смотрели на него так, словно демон заговорил на неизвестном им языке. Затем один из жителей, верно, старший, выступил вперед на один шаг. Глаза у него были тусклые, а лицо в морщинах. Впалые щеки и потрескавшиеся губы говорили о долгом и мучительном голоде. Нарыв натягивал кожу на его скуле, плотный и блестящий. Гнезда гноя сформировали несколько шариков, словно уродливый глаз огромной мухи. – Был. Прибежал без рода и имени, стал нам рассказывать что-то... – старик сглотнул. – Что? – прищурился демон, опасно двинувшись ближе. – Ты... ты, верно, голодный дух, пришедший взять свое. Так бери! – воскликнул смертный, у которого от страха задрожало лицо. От движения шарики гноя задвигались тоже, вздернулись – один лопнул и белое зловоние брызнуло в сторону Хун Сяоцзяня. Старик ничего не заметил. – Бери! Мальчишка рассказывал о своем странном учении, но как ему можно было верить? К тому же, его эта... вещица вдруг зашептала голосом наших предков, умоляя об освобождении, и мы... – Где он? Быстро отвечай! Что вы сделали?! – криком перебил его Хун Сяоцзянь. – То, что должны были. Мы простой народ, не жрецы. Мы услышали духов предков, а его слова... оскорбляли все, что мы знаем. Красноволосый демон бросился вперед и разорвал старика на части. Лицо его вздулось и лопнуло, как перезревшая ягода. Глаза вытекли, как желтки из разбитых яиц. Не обращая внимания на оседающее на землю тело, Хун Сяоцзянь быстро направился вдоль улицы поселения, ища следы Сю Хуаня. Наконец-то послышались крики ужаса, мольбы о пощаде: жители словно очнулись со свежей кровью и поняли, что этот голодный дух не пришел полакомиться готовым. Через несколько шагов, несколько сброшенных на землю тел, демон почувствовал запах жареного мяса еще более отчетливо. На просторном клочке земли между домами четвертовали тело, у которого срезали мясо со спины и ног. Один из таких кусков жарила женщина, а у подола ее одежд играл в земле ребенок. Зрелище было столь ужасным, что даже демон задрожал и не осмелился приблизиться. Рядом с изувеченным до неузнаваемости телом, тонким телом, лежала опрокинутая тыква-горлянка. Вещица Наставника. Крышка и тканевая печать покосились от падения, из-за чего в землю, тонкой и слабой струей, проистекала сила заключенных владык поветрий. Она отравляла все вокруг неизбывной злобой, и наверняка она, эта сила, довела смертных до безумства. От сосуда дорожкой прочь, на свободу, прорастали цветки ликориса – и тянулись к безразличному солнцу, как отчаянно держалась за крупицы непереваренного существования ванская дочка. – Что вы сделали... что вы сделали?! – заорал, в невыносимом горе зажимая нос руками, Хун Сяоцзянь. – Он ведь мог вас всех спасти! Что вы сделали, он ведь всего лишь мальчик, он хотел вам всем, пропащим, помочь?! От криков демона ребенок заплакал, и женщина поспешила снять мясо с жаровни и оттащить его и дитя подальше от безумца. Все было, словно в кошмарном сне. Чтобы ребенок не плакал, мать отщипнула лоскуток мяса и, подув, сунула ему в рот. Взревев, Хун Сяоцзянь прикончил их двоих. Он подбежал к сосуду и принялся, обжигая руки, закупоривать его, чтобы предотвратить освобождение владык. У демона облезала кожа до мяса, а недовольный вой ветров забивался в уши, но у него все же вышло запереть духов. – Проклятье... – прохрипел красноволосый демон, смотря, как уходят в землю вянущие ликорисы. Та уже пропиталась силой ванской дочки насквозь – и теперь может дарить лишь погибель. Рассвирепев, Хун Сяоцзянь рванулся вперед и рукой схватил один из цветков, разрывая стебель. – Проклятье! Ради вас, чудовищ, двое детей жертвовали собой и один умер страшной смертью, а вы все никак не исчезнете?! Почему вы так хотите влачить столь жалкое существование?! Я бы уничтожил вас всех, вывернул наизнанку – если бы мог что-то изменить... Он повернулся к тому... к тому, что осталось от Сю Хуаня. Демон похолодел от ужаса: кто-то уже успел срезать ребенку лицо. Было ли ему страшно, больно? Почему на помощь не пришел Наставник, или его сестрица? Он умер в одиночестве и агонии... – Прости меня... прости... – забормотал Хун Сяоцзянь, смотря на изувеченного и не в силах даже заплакать. Он решил взять немного огня и сжечь тело Сю Хуаня, чтобы никто не вздумал его больше есть. – Ты был таким хорошим ребенком. Может быть, слишком хорошим для наших времен. Твоя сестрица была права... Лучше будет сжечь их всех. Сжечь весь этот проклятый смертный мир. Никто не выжил в огне, сожравшим поселение, и одна пташка не осталась петь над крышами.***
Сосуд был тяжелым. Внутри все шевелилось и Хун Сяоцзянь слышал тихое бульканье, шорох и стук, как если бы скреблись с той стороны вещицы Наставника. Демон волочил, обжигаясь, тыкву-горлянку по камням и полз, цепляясь за корни, разбивая в кровь пальцы, пока вновь не оказался у подножья горы. – Наставник... – прохрипел Хун Сяоцзянь. – Накажи меня, я нарушил обещание. Убей меня. Сотри из памяти мира мое существование... Пожалуйста... я больше не могу... Но никто не ответил. Даже птицы замолкли – весь мир смотрел на Хун Сяоцзяня, как на провинившегося ребенка. Красноволосый демон опустился на колени и положил сосуд у камней. Он прижал лоб к земле, как кающийся сын, которому некуда больше идти. – Пожалуйста, уничтожь меня, уничтожь-уничтожь-уничтожь. Я – нарыв династии, предвестник ее конца, так уничтожь меня, избавься от больной лошади и спаси все стадо, уничтожь меня и забери этих безумцев, моих собратьев, которые даже в облике никчемного сосуда мечтают о величии... – Что ты тут воешь, сокрушаешься, весь в крови и нечистотах, мерзкая падаль?! – раздался возмущенный возглас. Дрожа всем телом, Хун Сяоцзянь поднял голову. Перед ним стояла девчушка Инь, остроугольная и злая, держа посох наготове. В ее глазах уже не было места сомнению. – Ты его погубил, моего маленького глупого братца, – сказала она негромко. – Наставник знал, что так будет. С самого начала. Потому что ты – часть этого умирающего мира, а он поверил, понадеялся, обманутый твоими просьбами, что его еще можно спасти. Хун Сяоцзянь задрожал, но не нашел в себе слов. Он виновато склонил голову, а Инь продолжала сквозь зубы: – А ты... ты даже не чудовище. Ты – ураган, который думал, что может построить дом. И твои попытки погубили моего Сю Хуаня – лучше бы ты и вовсе не поднимался в земли смертных, он бы тогда остался жить. – Она подошла ближе, но не протянула руки. – Наставник ушел в созерцание. И я ухожу тоже. Мы подождем, пока мир будет готов к тому, чтобы принять наше учение. Когда люди будут готовы не покоряться порокам, а осваивать горы. И тогда кто-то с ядром хрупким, как весенний лед, под сопровождением звезд, найдут нас... у него, сказал Наставник, будут глаза как у Сю Хуаня. Девчушка осеклась, словно поняла, что сказала лишнего. Она еще больше разозлилась на Хун Сяоцзяня – и готова была его пнуть, как опротивевшую псину, в бок. Она шагнула к нему, разъяренная и маленькая, и демон, весь в крови, с жалобным скулежом отполз прочь. Инь подобрала сосуд с запечатанными владыками. Прижимая тыкву-горлянку к груди одной рукой, второй она выбросила в сторону Хун Сяоцзяня еще один такой, поменьше и поуродливей. Вещица Наставника пахла пылью и мхом. – Эта династия сгнила изнутри и ее не спасти. А тебя... тем более. Запечатай себя сам, если так хочешь. Это лучшее, что ты можешь сделать. И она ушла, не оборачиваясь. Хун Сяоцзянь долго сидел на камнях. Он держал брошенный то ли в насмешку, то ли со злобы сосуд, в который при всем своем желании не смог бы залезть, у груди и боль раздирала ему внутренности. Кровь с волос Хун Сяоцзяня капала на землю, портя ее, капля за каплей – словно отсчитывая время до момента, когда он перестанет быть собой. Больше у него не было надежды на спасение.***
Хун Сяоцзянь вошел в белокостный дворец тихо. Слуги не посмели остановить его. Он прошёл в приемную залу, поискал по коридорам и рухнул на колени, едва завидев белого демона. И Байгу стоял к нему спиной, вертя в руках небольшой жертвенный сосуд. Прощальную вещицу Наставника Хун Сяоцзянь прикопал на подступах к дворцу, надеясь, что никто ее не почует и не найдет. – Господин... – голос Хун Сяоцзяня сорвался. Он склонился низко, коснувшись лбом пола. – Прости... простите меня. Я... я не хотел вас злить. Я хотел понять, кем был... И Байгу не двигался и не обернулся. Он издалека почувствовал приближение необъяснимо огромной силы, смутно знакомой. Готовясь к худшему, он ушел вглубь коридоров, чтобы принять бой – а потом ощутил горячий запах свежей крови и воздух дворца вновь наполнился теплом, как от привычного присутствия находочки. Алые волосы Хун Сяоцзяня – теперь еще более длинные и тяжелые, кровь, разлитая по камню – тянулись за ним с другого конца коридора. И он распластался у чужих ног, предлагая себя. – Ты бросил меня, – наконец, сказал И Байгу глухо. – И теперь приполз обратно, предатель. Почему? Хун Сяоцзянь не поднял головы. – Потому что ты был прав. В моем прошлом лишь предательство и забвение. Я не могу снова быть тем, кем был. Но я все еще могу быть твоим. Вашим. Хун Сяоцзянем... Сквозь упавшие на лицо волосы Хун Сяоцзянь видел лишь подол одежд И Байгу и очаровательные белые ступни. Красноволосый демон не видел, как дрожат руки у И Байгу и как расходится, словно трещина по кости, безумная улыбка на губах его господина. Гушулинь-цзюнь сказал: – На цепь. Потом придумаю, что с тобой делать.До Небесного хода оставался сорок один день.*
*И-цзин: Гексаграмма 41 — 損 (Sǔn) — «Убыль / Сокращение». Даосское толкование: убрать излишнее, чтобы сохранить жизненную основу. Отдавать добровольно, пока Небо не забрало насильно. В морально-этическом ключе — это самоограничение, аскеза, отказ от внешнего ради внутренней силы.
