Цветы зла растут близ Хуанхэ ➖ 恶之华黄河旁边生长

Предупреждение: экстремальный градус каннибализма в главе. Приятного чтения!

​​Любовь это клинок.

Она режет не плоть, а судьбу. Она оставляет не рану – кровоточащую язву.

Из тысяч костей воздвигается дворец владыки поветрия. И сотни духов преклоняют колени – пред Господином белокостных рощ.

Во времена, когда в Иньсюй еще существовал квартал живых, а земли были плодородными от пролитой крови, в доме, где рождались лишь жрецы, появился на свет долгожданный сын. Он был вторым ребенком и первым пережившим рождение, потому ванская семья пожаловала верному жрецу угощений и украшений, и Шан ликовала. Отец ребенка, человек великой воли и еще большей гордыни, посмеивался в усы, глядя, как с младенчества ребенок подолгу смотрит в темные углы, не боится одиночества и то и дело прислушивается к шорохам из другой изнанки бытия. – Он будет способным жрецом и мы не потеряем расположение вана, – с гордостью говорил отец. Он обнимал жену и щупал ее прелести прямо на глазах у ребенка, зная, что того это никак не волнует. – Тебе, мой колосок, нужно больше забот. Наши комнаты пустуют, им пора заполниться детьми. – Все так, мой супруг, – смеялась женщина. – Но я беспокоюсь. Он все время тихий и почти не говорит, дорогой мой.   – Для общения с духами не обязательно знать речь смертных. Когда пройдет шесть зим, я начну учить сына нашему великому делу и читать веления предков. Мать была из простого рода, но явно ощущала присутствие духов в доме. Она не знала, как читать по кости, как кормить духов и как улыбаться смерти. Каждый день, держась за стены их красивого, похожего на дворец, дома она смотрела на то, как вокруг ее сына клубятся души неупокоенных: мертворожденные дети, принесенные в жертву цяны, полководцы, умершие в ненависти, жены и наложницы, затопленные в колодцах. Они стекались к ребенку как к центру боли, и только он один смотрел на них как на друзей. Он слушал желания мертвых. Ребенок с лицом, какое принято будет вырезать на статуях бессмертных спустя столетия, сидел на полу и брал в руки каменные таблички и вырезал на них знаки. Иногда отец приносил ему кусочки панциря или кости животных, тогда ребенок высказывал какое-то подобие радости. Сын жреца не знал игр, не бегал босиком и никогда не плакал. И почти не говорил с живыми, потому что истории ушедших ему были интересней. Он знал, что в полдень духи, не только предков, приходят за советом, а в полночь за утешением. Что они любят есть, что главный владыка земель по ту сторону бытия ненавидит сладкие фрукты, а духи рек любят полевые цветы, до которых не могут дотянуться. Дети обходили его стороной. Даже когда его волосы еще не отросли до плеч, его боялись и никогда не звали играть. Ребенок их не замечал и отправлялся собирать сухие ветви для того, чтобы накормить дымом от костра дух замерзшего насмерть вана павшей династии. Мать же не могла вынести присутствия сына в собственном доме. – Он сидит неподвижно целыми днями, словно вырезанный из камня. Или уходит куда-то, никому не сообщив, и возвращается поздно ночью, весь в царапинах и ссадинах. Как я должна с ним говорить? – шептала она с трясущимися руками. Отец смеялся и тискал мать за прелести, но уже не с таким усердием. Конечно, она подарила ему такого сильного сына и никогда бы не потеряла тем статус главной жены, но жрец уже стал задумываться о том, чтобы купить в дом пару хорошеньких наложниц.  Он говорил: – Да он просто сильный. Пусть хоть дружбу водит с духами, лишь бы кормил и мог угомонить, когда наступает засуха. Ван любит таких, да и предки уважают. Ты слишком много волнуешься. Не бойся, одаренный сын принесет нам всем почет. Отец был отвратительным, если задуматься, жрецом и отличным чиновником-предсказателем. Он прорицал так, как хотелось слышать вану и ел дары, предназначенные для мертвых, оставляя тем лишь жалкие остатки. Жрец сам боялся мертвых и потому заискивал перед ними громкими словами, жирной пищей и дешевыми дарами. Когда сын стал сопровождать отца в ритуалах, то сразу это заметил и старался действовать так, чтобы на него не разозлились живые, но и мертвые остались сытыми. Он поправлял строй ароматных трав и распределял по жертвенным сосудам ту пищу, которая нравилась именно этому предку. Те были довольны маленьким жрецом, который придет на замену в роду. Только в предсказаниях высшим чинам сын не мог ничего изменить: он лишь однажды выказал скромное несогласие, тронув рукав отца при гадании. Но тот так разозлился, боясь потерять лицо в присутствии господ, что дома приказал сына высечь. Так тот убедился в том, что его родители не могут его понять и поддержать так, как это делают духи. И больше ничего не говорил, когда отец гадал. Он унаследовал от отца не только титул, но и обжорство в после-смерти. Мать больше не говорила о своем беспокойстве, но стала раздражительной и пугливой. Она часто кричала на слуг и приказывала выводить сына во двор, хотя бы силой – лишь бы он не был в поместье и не приманивал своими страшными уловками духов. После рождения этого страшного ребенка она не могла понести. Внутренности ее, говорили служанки, были как истлевшее зерно – не брали семени, даже от лучших мужчин.  Она то и дело шептала: – Это не мой сын… это жертвенный сосуд, в котором спит ненастье… из-за него мы несчастны. Он забирает у меня детей! И на десятом году жизни ребенок, вернувшись с ритуала, увидел мать в своих покоях. Она расколола все костяные таблички, на которых сын записывал предсказания и пожелания духов, а затем стала ждать его возвращения. С распущенными в горе волосами, с окровавленным подолом и безумным взглядом. В руках у нее было сдвоенное лезвие. Духи шепнули ребенку: Она опасна. Тебе надо бежать!  Один из них даже обнял мальчика за плечи. Но тот впервые отказывался поверить духам, ведь это была его мать. Как она могла навредить ему? Он ведь был послушным никогда не перечил, никогда не шумел и не злился. Он только вырезал, слушал, принимал желания духов. Разве что иногда играл на сюне во дворе поместья… Ребенок был уверен в том, что он хороший сын. И мама просто из-за чего-то очень расстроена, потому надо быть тихим и послушным.  – Я отсеку зло, что в тебе вселилось! Я вырежу его из тебя, и ты снова станешь моим сыном!  И в следующее мгновение благородная бронза вошла в горло ребенка. Он даже не закричал от пронзительной боли, не успел. Сын смотрел на мать, испуганный и преданный ребенок, которого ударил самый близкий. Последними словами его были: – Ма..ма? Слуги ворвались в покои, опоздав на миг – благодаря усилиям лекарей и помощи духов мальчик не умер. Позднее отец сказал, успокаивая, верно, самого себя: – Пусть. Немой и способный сын лучше бездарного, но болтливого. Такие жрецы внушают страх и почитание.  Мать ребенка повесилась в тот же день.

***

Мальчик понял с того случая, что все живые – врут, и он не может чувствовать себя в безопасности даже в собственном доме. Лишь духи не обманывали его, лишь мертвые говорили честно. Он был слишком юн и мало общался с окружающими, чтобы понять свою непохожесть.  Ребенок решил, что он больше никогда не хочет подпускать к себе никого живого – чтобы избежать еще больших страданий. Мир его не любил, раз собственная мать хотела прекратить его существование. И сын жреца окончательно замкнулся на духах. И в шестнадцатую весну, когда юное тело еще мягкое и податливое, склонное к изменениям, а разум привыкает к одиночеству на жизненном пути, мальчик уже сам совершал пожертвования и радовал отца умениями. Весной вернулись славные шаньцы с военного похода и привезли множество цяней, большая часть из которых пошла на грандиозные жертвы Шан-ди. Нескольких пожаловали отличившимся в бою, и одна из таких семей возжелала провести кормление духов предков в честь славной победы. Ребенок провел свою часть ши без изъянов, а мясо цяня было приготовлено так, как это любил предок – сочащееся кровью, полусырое и лишь немного придержанное на огне. То была посмертная ловушка противника – цянь при жизни харкал кровью, но после попадания в плен изо всех сил скрывал свое поветрие, чтобы хотя бы своей плотью после смерти навредить врагу. Ведь все знали, что некоторых цяней разделывают в жертвенный дин, а потому есть шанс, что один из ванской семьи… В тот полдень семья военного, чествующая духов предков и сам сын жреца, прокладывающий мостик между мертвыми и живыми, заразились. Семья умерла быстро, а ребенок, этот нелюбимый миром ребенок, сопротивлялся. Поветрие вошло в его легкие и засеяло его гнойным семенем, и ребенок стал кашлять сначала тиной, затем кровью. Лихорадка пронзала каждый его палец, каждую конечность, и он подолгу обнимал жертвенные сосуды, чтобы хоть как-то пережить ночи в бреду.  Ты скоро станешь таким, как мы, шептали ему сочувственно духи, когда сознание ребенка заволок дым. Юношеское тело, изнеженное и не знающее суровых тренировок, таяло от поветрия так быстро, как сгорают ароматные травы на алтарях Шан-ди. Но никто из слуг не смел сказать “он умирает”. Ведь он был сыном жреца, единственным и самым талантливым. Потому за него боролись живые так, как могли. Его кормили сырым мясом слуг*, молодых и сильных, розовощеких и, верно, о чем-то мечтающих перед закланием. Ребенок ел одно лишь человеческое мясо, так много, что через некоторое время забыл вкус иной еды. 

*Cохранились сведения о том, что туберкулез в древности пытались лечить человеческим мясом. Насколько это работало в древнейшем Китае, к сожалению, не удалось уточнить.

Это останется с ним в после-смерти. Так прошло некоторое время, полное мучений. Однажды, очищая жертвенные сосуды, сын жреца закашлялся так, что испачкал кровью и кусочками легких бронзовое блюдце. Тогда он впервые увидел поветрие, которое ело его изнутри. Гнойные семена прорастали в его легких, как белоснежные смертоносные цветы. Юноша чувствовал, что плечи его прохудились и впали, в брюхе нет ничего, кроме человечины, и он, верно, существует просто… А зачем? Сын жреца уселся на полу, собрал пальцами кровь и задал вопрос духам. Те склонились над его лысеющей макушкой, бережно обнимая за кости, которые разъедала смерть. “Это будет больно”? И духи отвечали, целуя его во влажную и красную от лихорадки скулу. Это единственная ласка, которую сын жреца знал. Да, ты будешь долго и мучительно умирать, наш любимый мальчик. Но после смерти тебя ждет иное существование, не как у твоего отца или твоей матери. Даже ван не будет удостоен такой участи, как у тебя – ты станешь сосудом всей той лихорадки, которую сейчас носишь. Твоя воля достаточно сильна, чтобы это принять. Ты станешь господином поветрия, которое тебя сгубило – и больше никто не сможет навредить тебе, наш милый мальчик. Ты будешь жить в дворце из белого камня и роща в твоих угодьях будет из деревьев белоснежных, как очищенная кость.  Представив, какое это красивое, верно, зрелище, юноша тихо захрипел от боли в луже собственной крови. Лишь в после-смерти он узнает, что и духи тоже солгали – но тогда они лгали, чтобы подсластить незавидную участь их любимого ребенка.  Из любви. Что за безжалостное, право слово, оружие.  Юноша перестал бояться и стал ждать – его тело будет разрушено, чтобы он стал сосудом, не знающим жалости. Когда сын вана умирал на циновке, не в силах даже сделать глоток воды, то он просто закрыл глаза и стал считать последние удары сердца.  Каждый был как шаг на длинном пути в после-смерть, где его уже ждали.

***

Нашедший и подаривший сыну жреца послесмертное имя И Байгу владыка поветрий оказался не доброжелательным духом, к которым тот был приучен в жизни. Это был озлобленный, как и И Байгу, некогда смертный. Умерший в страшных муках, этот дух возвысился и обрел подобие плоти и звания “демона-владыки”, из-за чего он решил, что может повелевать маленьким жрецом. Он питал особую ненависть к занятию рода И Байгу и звал себя Господином Мрачных Топей. Демон был тихим и хитрым, как чиновники-дафу в ванском дворце и опасен, как тысяча свирепых змей. И Байгу старался быть послушным, чтобы задобрить его и улучить момент сбежать, но новорожденного демона держали на привязи и истязали, как только хватало выдумки.  Ему вырывали язык и дробили кости, плавили плоть и заставляли ползать, перерубая конечности. Господин Мрачных Топей знал, что те все равно отрастут. И Байгу мучили голодом, заставляя смотреть на пиры владык поветрий и не отсыпая ему ни крошки, ни капли.  Новорожденного демона истязали всеми возможными способами, кроме низменного: слугам-надзирателям в оспинах был настолько противен вид И Байгу, что они не касались его с целью осквернить изнутри. О чем постоянно говорили демону, валяющемуся в нечистотах.  В после-смерть сыну жреца отправили двух слуг-рабов, верных ему при жизни. Соответственно, сосуды Дин и Цзюэ долгое время пылились в том углу, где мучился и корчился И Байгу. Они даже не имели возможности воплотиться в подобном человеческому облике, ведь их силы напрямую зависели от господина. Господина их сводили с ума страх и голод, и боль. Только мечта о белокостной роще и обещании духов помогала И Байгу не сломаться окончательно. Он затих – но внутри копились ярость, голод и ненависть. Однажды они станут ветвями дерева, что разорвет дафу на части и прорастет тому в глотку. Но пока что приходилось ждать… В один из дней-ночей-промежутков существования Господин Мрачных Топей приказал подобрать И Байгу из нечистот, отмыть и привести за стол для приема жертвований живых. Когда И Байгу услышал голос Господина Мрачных Топей, он показался ему почти добрым. – Ты долго держался, – сказал с улыбкой владыка поветрия. – Это достойно. Ешь. Перед И Байгу стоял огромный широкобокий дин и пара кубков гу из бронзы. Жертвование появлялось на глазах – бледное лицо измученного демона обдало паром и запахом вареного мяса с ароматными специями. Мясной гэн, плоть для которого томят долго в собственном соку, лучшее угощение для духов предков.  И Байгу впервые с момента появления в после-смерти видел пищу, не похожую на смешанные с гноем нечистоты. Он даже не спросил, что это и не поблагодарил за милость. Новорожденный демон был слишком голоден и сразу стал есть, жрать, вгрызаться как зверь в предоставленную пищу. Он давился и хрипел, и, кажется, даже плакал от облегчения и хоть какого-то насыщения впервые после смерти. Господин Мрачных Топей с удовольствием за этим наблюдал, не притрагиваясь к пожертвованиям. Все это было по праву для Косточки, в конце концов. Владыка поветрия поднялся из-за стола, качая в пальцах пустой гу, и подошел к неистово пожирающему мясо И Байгу. – Ты хорошая и послушная Косточка, потому я пока придержу тебя у себя. Тебе полагаю клочок никчемной земли, которую любит жрать таоте – и будешь отдавать мне большую часть жертвенной пищи и завоеванные земли. Как понимаю, ты обладаешь схожими способностями с тем премерзким у и можешь подниматься в мир живых. Это полезно. Господин Мрачных Топей смотрел на И Байгу. Тот не отвечал, поглощенный пищей. – Позволяю отвечать, – фыркнул демон, вскидывая бровь. Неужели эта мерзость от голода потеряла всякий страх? И Байгу вынул голову из дина, измазанный в мясном соке, и уставился на Господина Мрачных Топей. Он мало услышал из того, что тот сказал. От воловьего взгляда Косточки владыке поветрий стало сладко-злорадно и весело. Он, пересилив отвращение к неказистому И Байгу, приобнял его за плечи. Тот не шелохнулся. – Как тебе этот чудесный гэн? Мясо не жестковатое?  – Ж… жестковатое? – прохрипел белый демон, который мало говорил после смерти. Его голос вернулся, конечно, но к нему И Байгу был не приучен, как к неожиданно появившейся дополнительной конечности. – Почему? Господин Мрачных Топей посмеялся: – А что, ты вкус не узнаешь? Жрецу надлежит не есть суп из собственного отца.* Кусок мяса встал в глотке И Байгу. – Это…это..? – Да, – кивнул, чрезвычайно довольный, Господин Мрачных Топей. Он макнул палец в дин и, поискав лоскуток мяса, попробовал тоже. – Это твой отец… и правда жестковатый, как я и думал. Старый мерзкий жрец. Он впал в немилость. Нынешний ван велел приготовить его в благоприятный день, чтобы порадовать духов предков. А попало ко мне – разве не смешно? Теперь все их пожертвования идут к нам, сильнейшим – а остальным остается довольствоваться крохами, которые распределяю я. Все ваше учение жрецов построено на лжи. Впрочем, какая тебе разница – ты мертв и теперь принадлежишь мне. Я решил тебя порадовать, Косточка, ты благодарен мне? Ну же, благодари меня. И Байгу согнулся, мечтая вытошнить содержимое дина, но… он так долго мучился в голоде, так страдал, и эта пытка Господина Мрачных Топей была, по его словам, последней. Он сможет иметь свой клочок земли, сможет иногда есть… он сможет попытаться однажды отомстить дафу за то, что тот сделал с ним.  Так он понял: в этом мире нельзя выжить иначе, кроме как отринуть все воспоминания о смертной жизни. В этом мире… духи становятся демонами и тоже лгут, тоже обманывают.  Поэтому он должен стать самым сильным, сожрать их всех, чтобы никто больше не причинял ему, И Байгу, боль. Белый демон выпрямился и посмотрел в глаза Господину Мрачных Топей. Тот подавил желание отшатнуться. – Благодарю за вкусный и приятный мясной отвар, – почтительно сказал И Байгу и продолжил есть, вызывая отвращение у Господина Мрачных Топей. В тот день сосуды Дин и Цзюэ смогли обрести подобный человеческому вид, а маленький демон-жрец посадил семя первого белокостного дерева своей мечты. *Данный эпизод является перевернутой исторической отсылкой. В древнекитайских исторических анналах сохранилось упоминание о страшной смерти старшего сына чжоуского Вэнь-вана — Бо И-као. Это случилось в конце периода царствования последнего шанского вана Чжоу-синя (1075–1046 гг. до н. э.). Подробности произошедшего сохранились в Ди ван ши цзи («Летопись деяний поколений императоров и царей»): «Чжоу-синь вскоре заключил Вэнь-вана. Старшего сына Вэнь-вана звали Бо И-као. Он был направлен заложником в Инь и стал возничим Чжоу-синя. Чжоу-синь сварил из него суп и, преподнеся его Вэнь-вану, сказал: “Совершенному мудрецу надлежит не есть суп из собственного сына”.