Цветы зла растут близ Хуанхэ ➖ 恶之华黄河旁边生长

Когда Хун Сяоцзянь зашел в белокостный дворец, она еще существовала. Когда он, замерев на пороге, смотрел на ее тело, то она нашла в себе силы прошептать “не смотри на меня”, прежде чем ей окончательно разорвали горло. Все тело Цусусинь-фужэнь было искалечено, как от нападения гончих: плечо вывернуто, горячие внутренности, обнятые прозрачной пленкой слизи и жира, были вывернуты наружу. Черные одежды разорваны в клочья. Верных служанок постигла та же участь, но их мясом никто не интересовался.  Цусусинь-фужэнь была еще жива. Если можно было так выразиться, она существовала – и продолжала бы существовать в кусках плоти, в поглощаемой пище, пока ее силы окончательно не иссякнут. В воздухе витал запах травяной настойки, смешанной с желудочными соками, гнили и меда – все проливалось из нее, словно из дырявого сосуда. И кровь, много густой внутренней крови. Такое было у Цусусинь-фужэнь наказание, быть съеденной заживо и сырой за то, что посмотрела на чужое. Она еще дышала, но дыхание было прерывистым, как стон умирающей зверушки. Рядом сидел И Байгу, с губами красными и влажными, и руками по локоть в чужих внутренностях. Он неспешно вынимал чужую печень, разминая ее по кусочкам, и ел.  Гушулинь-цзюнь почувствовал, как Хун Сяоцзянь приближается, и поднял взгляд: – Вовремя. Я как раз заканчиваю. Присоединишься? В горле демона Хуна встал комок тошноты, но он силой заставил себя подойти ближе и рассмотреть поверженную демоницу. Красноволосый демон должен был давно привыкнуть к увлечениям И Байгу, но тот никогда не разделывал мясо так. Даже Господин Мрачных Топей был удостоен того, чтобы его поместили в жертвенный дин, а не ели сырым на полу. И Байгу делал это демонстративно, причмокивал, и посматривал на ярость и боль в полузакрытых глазах обездвиженной Цусусинь-фужэнь.  С раздробленными ногами, как у нее, все равно демоница не смогла бы уползти прочь и позвать на помощь. Она… она действительно надеялась, что Хун Сяоцзянь что-то сделает. Что он оставил вещицу Наставника у себя для предательства господина, а не для того, чтобы… Вот же глупая. Но благодаря тому, что И Байгу занялся ею, он не заметил моей вылазки к отпрыску Сы. Не могу даже представить, что бы он попытался с ним сделать. Лучше уж эту глупую, страшную женщину… – Господин, я не ем, – мягко сказал Хун Сяоцзянь, сглотнув  еще один комок тошноты, – так что можете поместить ее в дин, чтобы мясо не испортилось. Вам помочь?  – Она ведь рассчитывала, что ты встанешь между нами, – И Байгу говорил с ленцой, словно не слыша слов находочки. – Что тебя легко переманить к себе, раз ты у меня стал такой… гуляющий. Это все потому, что ты позволил им сомневаться в твоей верности – она потому и умерла. Это твоя вина. И, как видишь… – он провел пальцами по голому белому ребру Цусусинь-фужэнь, и та болезненно дернулась, – …ей не хватило ума уйти вовремя. Глупо было решить, что я ничего не замечаю. Попытки И Байгу обвинить Хун Сяоцзяня в неверности были почти смешными – его слова не трогали сердца, которое знало, что никому из владык не будет места в мире после Небесного Хода. Хун Сяоцзянь мог многое сказать, но молчание было безопасней. Он думал о цветах близ Хуанхэ, которых не увидит, и посчитал это малой платой за будущее. Демон привычно устроился за плечом у И Байгу, несколько нависая над тем из-за своего роста.  Некоторое время он ждал, пока господин наестся. По зале разносились чавкающие, влажные звуки, и Хун Сяоцзянь смотрел, как любая ярость, обида и боль затихали в желтых глазах страшной женщины. Поветрие ее умирало, поглощаемое более сильным, и черты лица, больше подходящие хищной птице, сглаживались и придавали ей благородный посмертный облик.  А она тоже была красива… Я заметил это так поздно. И ее история закончится в бездонном желудке чудовища, которое Хун Сяоцзянь любил. Он даже не мог закрыть ей глаза в последнем жесте сочувствия – несмотря на ночную попытку овладеть им, демон Хун не испытывал к демонице сильной ненависти. Он больше никого не ненавидел так сильно, как себя.  – Что молчишь? – раздраженно запрокинул голову Гушулинь-цзюнь, с искривленным алым ртом. Его нежно-розовые десна были в ошметках чужой плоти. Он был поистине ужасен, и Хун Сяоцзяню было больно оттого, что его любимый об этом даже не подозревает. – Думаю, что вы не должны сидеть на полу и есть сырое, – сказал красноволосый демон, – это недостойно вашего положения. Гушулинь-цзюнь сел, подогнув под себя ноги. Тело Цусусинь-фужэнь скатилось с его колен, и под упавшими локонами открылся затылок – разбитый, зияющий, как скорлупа яйца, которую кто-то кропотливо и безжалостно выскоблил изнутри. – Вы никогда и никого так жестоко не убивали, – вырвалось у красноволосого демона.  – Ты никогда не говорил ничего более абсурдного. – И Байгу, подумав, вытер рот рукавом. – Мы демоны. Как я должен был поступить, если она смотрела на мою вещь и облизывалась? За глупость следует платить. – Я бы никогда вас не предал, – мягко сказал Хун Сяоцзянь. – Давайте я помогу убрать тело.  – Оставь. Ты уже предал меня два раза, когда ушел. Третьего раза я не потерплю, слышишь? – прищурился Гушулинь-цзюнь. Спокойствие находочки озадачивало его – белый демон не знал, какой реакции на наказание Цусусинь-фужэнь он ждал, но точно не такой. Даже демоница на вкус стала тошнотворной, из-за чего И Байгу впервые за долгое время решил не доедать пищу.  – Услышал, господин, – Хун Сяоцзянь ушел в коридоры и вернулся с чистыми тканями, чтобы вытереть лицо своего любимого, – я вас никогда не оставлю.  Где-то далеко раздавался глухой шум, похожий на бой в барабаны.  Удар. Бам. Бам-бам-бам. Гушулинь-цзюнь разрешил привести себя в порядок и вместе с находочкой они собрали останки Цусусинь-фужэнь в огромный жертвенный дин. Хун Сяоцзянь был неясно спокойным и словно бы закрывшимся от И Байгу.  – Почему ты не вернулся во дворец после того, как встретил дрянь? – резко спросил И Байгу.  – Хотел привести себя в порядок неподалеку, чтобы вы не злились, – сказал Хун Сяоцзянь. – Господин, хотите немного посидеть на троне? Я пристроюсь у ваших ног. – Нет… – Гушулинь-цзюнь, не мигая, смотрел на находочку. Белого демона умыли, переодели и даже выскобили забившуюся под когти кровь и сгустки плоти. Он был белоснежным, очаровательным и Хун Сяоцзянь выдохнул с облегчением. На переодевании находочки в чистые одежды тоже настояли. – Сядь на него сам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам.  – Что? – удивился красноволосый демон.  Негодующе фыркнув что-то под нос о глупости своей находочки, И Байгу подвел его за руку к белокостному трону и силой туда усадил. А затем забрался с ногами на чужие колени, уперевшись спиной в подлокотник. Он немного поерзал на бедрах Хун Сяоцзяня, вызвав у того сдавленный вздох – и довольно улыбнулся. Я так люблю его, подумал красноволосый демон. Он не хотел говорить господину лишнее, наслаждаясь каждым мгновением вместе. Это все, что им оставалось.  Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам.  Хун Сяоцзянь окинул взглядом вид с трона. Это не трогало его: ни виднеющиеся из распахнутых дверей белокостные рощи, ни ароматные травы, которые дотлевали в чашах, ни мысли о возможной власти. Все необходимое уже уютно устроилось на его коленях и самовольно закинуло босую ступню на запястье.  И Байгу, прижавшись к груди своей находочки, чувствовал тепло и почти-что покой. Больше никто его не отнимет, а значит… Гушулинь-цзюнь успокоился и закрыл глаза. Хун Сяоцзянь осторожно провел пальцами по белой щиколотке, а затем погладил виднеющееся из-под одежд острое колено.  – Находочка, – тихо позвал И Байгу с закрытыми глазами. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. – Да? – Когда все закончится, сделаем кое-что в белокостных рощах. Пусть алые сорняки остаются расти у корней моих деревьев, раз им так нравится. – Белый демон прижался к теплой груди щекой, и одна из алых прядей Хун Сяоцзяня обнимала его макушку. – Хочу, чтобы на ветвях деревьев росли плоды. Знаешь, такие, что распускаются в кровь, если срезать их до цветения. Такие не вырастут в мире смертных, это будут только наши плоды. У них будет аромат, как у жертвенного вина и цвет, как у твоих волос.  Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Если бы чудовище, которым являлся И Байгу, могло признаваться в любви – это звучало бы именно так. Хун Сяоцзянь понял это, зыбкое и робкое чувство, и осторожно прижал возлюбленного крепче к груди. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам.   – Звучит прекрасно, господин…И Байгу. Я был бы рад… Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам. Удар. Удар. Бам. Бам-бам-бам– Шум усиливался – уже не только снаружи, он звучал в голове Хун Сяоцзяня. Словно кто-то невидимый стал стучать по коже, по вискам, по старым, не затянувшимся ранам.  Мир содрогнулся. Где-то за пределами дворца что-то треснуло и отчетливо послышался шум приближающихся барабанов, словно в предзнаменование ритуала, который вот-вот начнется. Если раньше они словно звучали издалека, из изнанки, то теперь подбирались к хрупкому мирку, где Хун Сяоцзянь и И Байгу находили свое неказистое счастье. Красноволосый демон сжал белую ступню в своих пальцах.  – И Байгу… ты слышишь? – шепнул он. – Что-то приближается. И Байгу только усмехнулся и, обняв любовника за шею, проговорил: – Все идет как должно. Не бойся, моя находочка. У нас будет сад, даже если ему придется вырасти на костях. Два демона крепко обнялись, сплетаясь воедино в последние мгновения перед неминуемым.

***

Тем временем в мире смертных все уже началось.  Войска Чжоу подходили к Оленьей Башне, к оплоту Шан – ее последнему олицетворению. И небо краснело, хмурилось, словно не в силах больше сдерживать свой гнев, а облака были тугими и черными, змеями обвивали бока некогда величественной постройки. Теперь она была последним клыком чудовища, убежищем тирана. Озера вина, из которых господа пили, словно скот, испарялись в пар и кисли в рву, походящие больше на озера крови. То, что радовало ванский глаз, теперь смердело падалью. Мясные леса горели так славно, что вся Оленья Башня источала запах жареного мяса. Стволы этих деревьев, натянутые конские кишки, вздувались и лопались, а ветви падали к ногам проходящих вглубь чудовищных лесов солдат. Войска подошли к воротам столицы, и воины Шан открыли их врагу. Они держали в руках знамена Чжоу, отрекаясь от сумасшедшего тирана, посрамившего род, и показали чжоускому вану путь к Башне.  И ветра, эти степные ветра, эти песни о жизни и урожае, вошли в столицу вместе с армией, и опрокинули жаровни, перевернули все жертвенники и сорвали последние остатки благодетелей с павшей династии. – Это… кто это?! – закричали люди Чжоу, увидев, что по улицам расхаживают звери на двух ногах, омерзительные чудовища и все то, что должно было оставаться в мире духов на границе реальности смертных. Они убивали тех из рода Шан, кто еще надеялся уберечься в катастрофе, и доедали тех, кто едва успел остыть. Границы мира живых и мира духов, мира мертвых истончились донельзя – и стали сливаться в одно. Последний жрец Шан, увидев послание об этом на кости, не стал дожидаться утра и покончил с собой.  А ван… шанский ван стоял на вершине своей Оленьей Башни и смотрел на кажущихся такими маленькими и никчемными людей из Чжоу. Он не видел, как улицы его городов постепенно наполнились чудовищами, как откусывала от любовника, раз за разом, кусок по куску, жизнь лица-наложница.  Хитрой Дадзи не было рядом с самого утра. Она оставила своего вана, когда поняла, что его время закончилось. Она ускользнула в ночь, оставив за собой запах ароматных трав, шерсти и жара, по которому ее выследит разве что Цзян Цзыя, или сами Шан-ди – но ее работа была выполнена. Улицы столицы Шан были багровыми и прекрасными, готовыми для славного жертвоприношения. А главной жертвой был сам ван. Он стоял в белоснежных одеждах, с распущенными волосами, и с торжественным возгласом вылил масло себе на грудь. Ван понимал, что никто не разделит с ним жертвование, даже возлюбленная наложница, и никто не поднимется на самый верх горящей башни, чтобы его спасти.  И он знал, что его не похоронят с почестями. Потому он лучше не оставит от мира ничего.  Спотыкаясь, но не падая, ван подобрался к краю платформы – и, смотря на ненавистных Чжоу, на всех предателей, поджег себя огнем из жаровни. Небо вспыхнуло вслед за ним – и заворочалось что-то внутри, забурлело, словно третья, до этого спящая сила, была разбужена подобной жертвой. Воины Чжоу и перебежчики из Шан, увидев, как горит их ван, замерли на мгновение. Но ужас перед уже сошедшими в город отвратительными существами гнал их вперед. Они сражали все, что попадалось на пути, и улицы Чаогэ превратились в реки крови. Деревянные постройки пылали, словно сделанные из масла, крыши рушились, и дым застилал солнце. – Предки, не отвернитесь от нас! – прошептал правитель Чжоу, подняв взгляд к небу. Гром гулко расколол воздух. Между облаками пролился золотой свет, не похожий на солнечный: он был плотным и стекал на землю сплошным потоком, как водопад. Чудовища, смешавшись с толпой смертных, взвыли, словно обожженные, и бросились врассыпную, но их настиг дождь из золотых стрел. Стрелы вонзились в них, расплавляя и растворяя тела в воздухе. Воины Чжоу закричали: – Это знамение! – Небо согласно с нами! – Это… Мандат Небес*! – прошептал чжоуский ван. Свет ослеплял, барабаны Чжоу гремели все ближе, и вдруг раздался первый удар, такой сильный, что, казалось, он прорезал не только воздух и дым, но и само время.

Начинается Небесный Ход.

* Мандат Небес — 天命 — древнекитайская концепция, по которой власть правителя даруется Небом. Если правитель теряет добродетель или приводит страну к бедствиям, Небо отзывает свой мандат и передаёт его другому. Для Чжоу это был божественный аргумент свержения Шан.