Жизнь без сожалений

             Вэй Усянь и дядя уже несколько раз чуть не сходились в рукопашной из-за лекций, которые постепенно преобразуются в нечто, действительно имеющее смысл для толпы посещающих аристократов из дюжины различных Орденов совершенствования.       И это было до того, как он затронул тему открытия лекций для любого заклинателя, который квалифицируется по навыкам для посещения, будь он странствующим или связанным с Орденом. Споры по этому поводу, подозревает Лань Сичэнь, войдут в историю Облачных Глубин как легендарные.       Тем не менее, Вэй Усянь никогда не заходит слишком далеко, а способ дяди успокоить любые обиженные чувства — рассказывать Вэй Усяню истории о его родителях, которые тот, кажется, поглощает, как голодный котёнок.       Если ничего больше, это сближает их, и Вэй Усянь прочно входит в семью.       Это делает Лань Сичэня единственным посторонним. Дядя всегда рядом с ним, и Вэй Усянь невероятно любезен в обращении, но Лань Сичэнь знает, что его брат ещё не простил его, и, возможно, никогда не простит — если только не произойдёт определённое событие.       Он учится с этим мириться.       Но каждую ночь он зажигает специальные благовония на удачу и молится любому богу, который слушает, чтобы они даровали им маленькое чудо, которое, наконец, исцелит сердце Ванцзи.              * * *       Цзян Яньли потеряла привычку позволять реке течь своим путём. Когда её брат не ищет её сам через несколько недель, она отправляется на его поиски. Можно быть следопытом, даже если не участвуешь в ночных охотах.       Она находит его задумчивым у заводи, где озёрные растения густы и зелены от водорослей. Он приветствует её усталым кивком; в его руках — незаконченное письмо. Кому, ей не нужно спрашивать. Вместо этого она хочет знать:       — Почему ты продолжаешь писать ей? Ты же знаешь, она никогда не вернётся.       — Сестра!       Он сразу же взъерошивается, всегда готовый защищать того, кто в их семье больше всего похож на него самого.       Она лишь поднимает бровь, пока брат не успокаивается. Её краткий брак с Вэнь Чжулю оставил ей много благословений, таких как то, что её отец, наконец, воспринимает её всерьёз как свою наследницу, а её брат понимает, что потерял право жаловаться ей на её поведение и мнения по любому вопросу.       Она уже была настолько непочтительной, что установила своё старшинство в доме после того, как её собственной матери отрубили руку. Что ещё можно сказать?       — Она не заботилась о нас, только о том, какой престиж мы могли бы ей принести. Если бы она любила нас, она бы не провела всю нашу жизнь, гоняясь за слухами о чужом ребёнке, — указывает она А-Чэну и наблюдает, как он отворачивается, чтобы смотреть на горизонт, стиснув челюсти так сильно, что она слышит, как скрипят его зубы. Это только подпитывает её раздражение и решимость покончить с этим. Если А-Чэн хочет тратить энергию на письмо за письмом в Мэйшань, на которые никогда не будет дан ответ, он может это делать.       — О чём ты тогда думал? — продолжает она. — Ты подумал о том, что хочешь делать со своей жизнью?       Неудивительно, что его терпение лопается ещё больше — но шокирует источник его разочарования:       — Я думал об этом. Я ничего больше не делал, после того как ты практически сказала, что больше не потерпишь моих праздных рук. Я просто... — Он замолкает, его горло сжимается, а пальцы скручивают рукава. Она позволяет ему бороться с этим, пока он не признаётся, краснея: — Я не знаю, что делать, сестра.       Теперь, когда плотина прорвана, его чувства начинают вырываться наружу.       — Мама заботилась только о совершенствовании, ты это знаешь, а я в этом полный ноль. Какой смысл в совершенствовании, если я никогда не буду сильным, никогда не пойду на ночные охоты? Если я даже не могу зажечь лампу сам, потому что всё, что у меня есть, способно только удерживать меня на ногах? Ты сказала… Ты сказала, что у Цзинь Цзысюаня есть полдюжины вещей, которые он умеет делать хорошо. Ну, у меня нет! Мать никогда не хотела учить меня чему-то важному, даже когда я хотел учиться! Я могу хорошо писать, но это всё, что я умею! Я не могу рисовать, сочинять стихи, — он выплёвывает это слово, как что-то оскорбительное, — или помогать управлять Орденом. Я даже не смог бы управлять одним отделом, я бесполезнее самого младшего боевого брата. Так что, ты хотела, чтобы я подумал об этом. Я подумал. Ты скажи мне.       Он швыряет всё это в неё, как грязь, но всё, что она слышит, — это жалкая история о потраченной впустую жизни и упущенных возможностях. Хороший мозг, оставленный гнить в невежестве и скуке, не получая стимула, чтобы отвлечься от беспокойства о своих недугах. Она помнит, как А-Чэн был самым способным из маленьких учеников, пока не потерял всё из-за того, что перенял ревность их матери к Вэй Усяню.       По крайней мере, думает она, он перерос это, после того как она однажды напомнила ему очень прямо, что никто не заставлял его тайком следовать за их отцом на опасную ночную охоту.       Но он поднял очень справедливый вопрос, о котором она не подумала. В этом, понимает Цзян Яньли, она была несправедлива, потому что, к сожалению, правда в том, что А-Чэн был хуже всего подготовлен к жизни как обычный человек. Это отрезвляющая мысль.       Но не всё так плохо, думает она, и, когда говорит, старается сохранить тон весёлым и деловитым.       — Ну, так ты выяснил, что с тобой не так, и это что-то настолько простое, как невежество. Это самая лёгкая вещь в мире, А-Чэн. Если ты не знаешь, что тебе подходит, мы найдём тебе учителей, которые будут обучать тебя всему, что ты захочешь, пока ты не найдёшь что-то.       Он резко поднимает голову и буквально таращится на неё, рот открыт.       — Это так просто?       Она не может не рассмеяться — это грустно, правда, но также забавно, насколько он всё ещё ребёнок, как мало он знает о том, как устроен мир. Его нужно заставить учиться лучше. Она молча поручает себе поднять вопрос о его образовании с их отцом первым делом следующим утром. Возможно, думает она, она могла бы написать в Облачные Глубины, чтобы попросить совета у Лань Сичэня. Его дядя известен как один из лучших учителей в цзянху. Едва ли найдётся заклинатель из главных Орденов, который не учился у него в какой-то момент. И это могло бы только улучшить межорденские отношения.       Облачные Глубины напоминают ей о бессмертных, которые живут там часть года и уже пообещали преподавать курс талисманов и печатей в Пристани Лотоса. Она думает о том, что, как она знает, больше всего гложет А-Чэна — его неспособность делать что-то полезное или практичное с его совершенствованием. Возможно, он сможет пройти курс, если ему интересно узнать альтернативные способы использования духовной энергии. Что касается практического применения как совершенствования, так и людей — она сама провела последние несколько недель, обдумывая это. Как будущий глава Ордена, она будет ответственна за поиск достойной работы для членов её семьи и учеников, и она верит в то, что нужно начинать день рано.       — Возможно, когда ты будешь готов, я захочу, чтобы ты путешествовал. Мне понадобится посланник в другие Ордены, чтобы ездить туда по официальным делам и быть моими словами и руками. Кто-то надёжный, кто будет заботиться о нуждах Ордена, как о своих собственных.       — Разве у тебя не будет этого Павлина для всего этого? — бормочет А-Чэн, возвращаясь к угрюмости.       — Не для этого. — Она непреклонна в этом вопросе. — Он родился и вырос Цзинем, он не поймёт наши пути или то, как мы себя ведём. Ты — Цзян из Юньмэна. Ты будешь полезен своему Ордену и полностью оправдаешь звание сына Пристани Лотоса. А-Чэн, — она протягивает руки с умоляющим лицом, — не забывай, что у нас есть отец, о котором тоже нужно думать. Он не идеален, я знаю, но он никогда не бросал нас.       Позже вечером, готовясь ко сну, она с удовлетворением вспоминает, как глаза её брата впервые за много лет загорелись чем-то похожим на надежду.       Немного надежды, думает она, — это всё, что нужно, чтобы достичь невозможного.       * * *       Оттепель приходит, когда её меньше всего ждут; в разгар зимы.       На тринадцатое утро первого месяца нового года он идёт в столовую на завтрак, как обычно, не ожидая ничего необычного. И замирает на месте, поражённый, когда Ванцзи, проходя мимо по пути обратно после ещё более раннего завтрака, на самом деле останавливается, чтобы поприветствовать его — поприветствовать его! — почти любезно! — прежде чем продолжить свой путь.       Лань Сичэнь остаётся стоять. Он настолько ошеломлён этим странным происшествием, что полностью забывает о завтраке.       Возможно, думает он с грустью, он случайно встретил своего брата в исключительно хорошем настроении. Несомненно, к вечерней трапезе они вернутся к далёкой, ледяной вежливости, которая характеризует их отношения.       Он не видит Ванцзи снова в тот день, но на следующее утро встреча повторяется, оставляя его прикованным к месту в крайне недостойной манере настолько долго, что он снова пропускает завтрак и вынужден идти умолять тётушек на кухне накормить его.       На следующее утро это происходит в третий раз. Затем в четвёртый, и в пятый, и затем ежедневно, пока он, наконец не понимает, что это намеренно.       Ванцзи действительно начинает смягчаться по отношению к нему — и он хочет, чтобы он знал об этом, иначе он не стал бы делать себя настолько очевидным, что даже Лань Сичэнь расшифровал, что он задумал.       Конечно, он сразу понимает, что должно было произойти. Единственное, что могло заставить Ванцзи протянуть руку таким образом... чудо, которого он ждал — молился — должно было наконец случиться.       Он не теряет времени, пишет Вэнь Цюнлиню, чтобы подтвердить свою догадку, не заботясь о том, насколько странным это может показаться другому человеку. Он должен знать. Он должен знать.       К счастью, благодаря революционным журавлям-посыльным Вэй Усяня, он может получать ответы сразу. Он отправляет одного и получает ясный, спокойный голос Вэнь Цюнлиня, говорящий, что его младшая тётя родила сына по имени А-Юань, и в следующем же дыхании бросает вызов:       — И что ты собираешься с этим делать, Лань Сичэнь?       Он чувствует, что есть правильный ответ и неправильный ответ. Он надеется сверх всякой надежды, что план, который он собирается предложить, попадает в первую категорию.       Конечно, нет этичного способа забрать ребёнка у живых, любящих родителей, и он не желает совершать подобное злодеяние в этой жизни. Он может догадываться, основываясь на своём собственном детском опыте функционального сироты с живым отцом, какое влияние оказывает на Ванцзи возможность иметь сына так близко, и в то же время совершенно чужим, без шанса на большую близость.       Тем не менее, хотя ребёнка нельзя разлучать с родителями, мать и отец — не единственные опекуны, которые могут быть у ребёнка в годы его взросления. Самая важная роль, в конце концов, — это роль учителя.       Тот, кто учитель на один день, будет отцом на всю жизнь.       А когда учителя — пара бессмертных, какой родитель откажется позволить своему ребёнку учиться у лучших из лучших? Таким образом, предложение делается, поощряется и облегчается Вэнь Цюнлинем, и должным образом принимается, хотя и не без большого замешательства и удивления со стороны его тёти, как сообщает другой глава Ордена.       Он приезжает лично, чтобы сообщить новости и преподнести сюрприз Ванцзи и Усяню. Лань Сичэнь, внезапно напуганный тем, что он сделал, боясь, что был слишком усерден, отказывается присутствовать и просит Вэнь Цюнлиня держать рот на замке о его участии.       Вэнь Цюнлинь — Вэнь Нин — не держит. Свой большой рот на замке, то есть. И, как следствие, тем же вечером Лань Сичэня наконец приглашают на чай в цзинши. Предложение примирения и новых начал.       Он принимает, и когда делает первые незнакомые шаги по пути от своего дома к дому своих братьев, его сердце переполняется надеждой на будущее.              * * *       Эпилог II:       И жили они долго и счастливо.       Пятнистый солнечный свет, проникающий сквозь деревья, мерцает серебристо-ярким на свежем снегу, который хрустит под ногами, а аромат зимних ягод и хурмы разносится по ветру. Пробираясь по извилистой тропинке к кухням, чтобы забрать завтрак (если спросить папу Вэя) или ранний обед (если спросить папу Ланя), Вэнь Сычжуй на мгновение останавливается, чтобы жадно вдохнуть воздух, внезапно захотев сушёных фруктовых конфет. Возможно, если он поторопится, он успеет добраться до — очень неудачно названного — двора умиротворения до того, как папа Вэй проснётся, а это значит, что он сможет выпросить пару лакомств у папы Ланя, который всегда готов угостить сладостями.       Он достигает плавно изгибающейся серии ступенек, ведущих вниз к главному комплексу Ордена, и преодолевает их по две за раз, обегая сады и достигая кухонь как раз в тот момент, когда начинается утренняя суета. Свыкшиеся с привычками его отцов, тётушки просто указывают ему на лакированный ларец с инкрустацией, ожидающий в стороне, от которого исходит лёгкое тепло, а аромат грибов и тушёной курицы заставляет его рот наполняться слюной.       Осторожно подняв его, он колеблется между тем, чтобы вернуться в горы более степенным шагом, или просто взять меч и покончить с этим. С обещанием сушёной хурмы, маячащим в ближайшем будущем, он решает, что это будет меч.       Поднявшись, он скользит лёгким движением над верхушками гинкго и яблонь, разбросанных по склону горы, их ветви сейчас согнуты под тяжестью снега, выпавшего прошлой ночью. Если бы папа Вэй захотел, он мог бы предотвратить мороз, чтобы он никогда не касался горы, но он настаивает на том, чтобы природа шла своим путём здесь, говоря, что это не пойдёт на пользу ученикам Ордена Ижань, если они выйдут туда, неспособные справиться с реальностью.       В этом брат Сун всегда соглашается с ним своим твёрдым, настойчивым образом, бросая взгляд на брата Сяо, который честно говорит всё без слов. Есть известная история, которую знают все, о том, как брат Сяо спустился с горы Баошань Саньжэнь совершенно неподготовленным к миру, который ждал его за пределами её величественной защиты. Он чуть не был убит бандитами — бандитами! — потому что он просто не имел ни малейшего понятия, на какие крайности могут пойти люди ради выживания или забавы.       Рассказ о том, как брат Сун спас его, и их последующее партнёрство, почти так же легендарен и любим, как история бурного романа его собственных отцов, которую, признаться, до сих пор с хихиканьем рассказывают в тавернах и домах сказателей. Не то чтобы Сычжуй знал что-то о тавернах — или, по крайней мере, не знал бы, если бы не Лань Цзинъи, который, по словам папы Вэя, должен быть самым не-ланьским Ланем из всех Ланей.       Сычжуй любит своего лучшего друга, но более правдивых слов никогда не было сказано. Наблюдать за тем, как дедушка Лань справляется с наследником Гусу Лань, которым и был этот ребёнок, — это одно из главных удовольствий в жизни папы Вэя, и он следит за тем, чтобы все об этом знали.       Чем выше он поднимается, тем холоднее становится воздух, и к тому времени, как он приземляется у ворот двора умиротворения, он уже давно прибегает к использованию своей духовной энергии, чтобы согреть себя и свой груз.       Он думает, что это к лучшему, что они не отправляются в Цишань, пока солнце не поднимется высоко, потому что он не горит нетерпением поскорее встретиться с ужасными ветрами, которые папа Лань заставит их преодолеть только потому, что это «хорошо для совершенствования» или что-то в этом роде.       Папа Лань действительно иногда святой ужас. Это восхитительно.       Несмотря на риск отморозить дыхательные пути, Сычжуй с нетерпением ждёт поездки. Они полетят в Цинхэ после завершения дел в Цишане, потому что папа Лань настаивает на этом паломничестве к хребту Синлу каждый год, несмотря на солнце, снег или бурю, чтобы он мог осмотреть место своего вознесения и убедиться, что всё в порядке. Что Не не затеяли очередной полусамоубийственный культ за его спиной или что-то в этом роде.       Маловероятно, что это когда-либо произойдёт, особенно с тётушкой Цин, которая почти постоянно проживает в Нечистом царстве, где она управляет одним из крупнейших медицинских центров совершенствования в цзянху. Под её пристальным взглядом такое никогда не будет позволено.       Визит на хребет Синлу никогда не обходится без длительного пребывания в крепости Не, и Сычжуй уже предвкушает долгие послеполуденные часы, наполненные птицами, рисованием и самой увлекательной новой музыкой, которую дядя Хуайсан, несомненно, собрал, чтобы похвастаться перед ними, как он делает каждую зиму, копя свои находки за год для их визита. Думая об этом, часть Сычжуя уже жаждет отправиться в путь.       Тем не менее, к счастью, папа Вэй отказывается появляться на публике до уши (11 утра-час дня), потому что это, по крайней мере, означает, что они не встают с рассветом. Сычжуй любит ранние утра — но не настолько ранние.       Он замечает папу Ланя, который, как обычно, занимается садом, его движения одновременно экономичны и медитативны, пока он пропалывает и подрезает клумбы, окаймляющие двор. Мужчина сразу же поднимает глаза, резкие, красивые черты его лица смягчаются от нежности, когда он видит, кто это, и Сычжуй наслаждается тёплым солнечным светом его внимания.       По причинам, связанным, по-видимому, с бессмертием — но в основном с коллективным сном и здравомыслием всех — папа Вэй и папа Лань живут в домике посреди своего собственного частного луга, скрытого глубоко внутри горы Ижань. На высоте, достаточной для того, чтобы отпугнуть проказников, но не настолько высоко, чтобы быть недоступной для тех, кому действительно нужно поговорить с ними. Хотя в основном они предпочитают разгуливать как почитаемые старцы и учителя, вместо того чтобы быть полезными и помогать с административной рутиной управления великим Орденом.       Слова брата Суна, а не Сычжуя, хотел бы он отметить.       Не то чтобы брат Сун был неправ.       Прежде чем он успевает поставить ларец с едой, чтобы открыть калитку, папа Лань уже там, приоткрывает её и жестом приглашает войти.       — Папа Лань! — приветствует его Сычжуй, особенно сладко. — Папа Вэй уже встал?       Папа Лань бросает на него забавный взгляд, как будто прекрасно знает, к чему клонит Сычжуй. Возможно, так и есть, учитывая, что он больше участвовал в воспитании Сычжуя, чем его собственные родители в большинстве дней. Грациозная рука исчезает внутри рукава, и когда она появляется, два кусочка сладкой сушёной хурмы аккуратно вкладываются в свободную руку Сычжуя.       Ухмыляясь, он кладёт их в рот, щёки раздуваются, пока он жуёт.       Папа Лань помогает ему накрыть обед на широком открытом крыльце, опоясывающем главный дом, и они вместе ждут в приятной тишине, пока появится папа Вэй. Сегодня три разных вида грибов, жареных с курицей, баоцзы с начинкой и грибное масло с отдельной порцией для папы Вэя, нечеловечески острое. Аромат тёплого супа и специй поднимается и обволакивает его, и Сычжуй становится нетерпеливым от голода. Решив, что его дремлющему папе не помешает толчок, он рисует в воздухе маленький талисман ветра, используя его, чтобы направить очень холодный порыв в сторону открытого окна спальни.       Папа Лань поднимает бровь при виде этой шалости, ничего не говоря, но наблюдая со смеющимися глазами. Он никогда не говорит «нет» безобидным проделкам против своего мужа, и, вероятно, он слишком хочет отправиться в путь сам, чтобы терпеть сегодняшние отговорки папы Вэя.       Конечно же, папа Вэй вскоре появляется с ворчливым лицом, почесывая бока и с растрёпанными волосами. Сычжуй замечает следы любовных укусов на его шее и только закатывает глаза, давно привыкший к таким бесстыдным проявлениям нежности между его наставниками. Игнорируя это, он начинает наполнять одну миску рисом и курицей для мужчины, а другую — горячим супом.       — Ах, А-Юань, лучший мальчик, правда, — бормочет папа Вэй, прощая, потирая глаза. — Что мы такого сделали, чтобы заслужить этого, Лань Чжань?       Сычжуй даже не краснеет, давно привыкший к манерам своего папы Вэя.       — Много хороших дел, я полагаю. Ешь, или папа Лань вытащит тебя в том виде, в каком ты есть, и тогда ты будешь жаловаться на спешку всю дорогу.       — Твой папа Лань сумасшедший, — прямо говорит папа Вэй. — Заставляет нас лететь в Цинхэ в такую погоду, тьфу.       — Не разговаривай во время еды, — вмешивается в этот момент Лань Ванцзи, устав от поддразнивания.       Это только заставляет остальных двоих рассмеяться. Они оба знают, что эта поездка была на самом деле идеей Сычжуя, воплощённой в жизнь его наставником       Они отправляются в Цинхэ, чтобы выполнить обязательства папы Ланя, это правда. Но перед этим они едут в Цишань — не в Безночный город, чтобы провести время с дядей Нином, а на гору Муси, где обитает легендарная Черепаха-Губительница.       Пародия на божественное существо, превращённое в демоническую сущность.       Добыча для меча Сычжуя, его циня и его ума.       Это редкая ночная охота, которую папа Вэй хранил для него годами. Сычжуй до сих пор помнит день, когда он впервые услышал историю о том, как Черепаха-Губительница оказалась спрятана глубоко внутри горы в Цишане. За этим сразу последовало заявление, что дядя Нин, его наставники и его глава Ордена отправятся отрядом, чтобы выследить его.       Великая ночная охота, называл это папа Вэй. Ночная охота, которая впишет их имена в историю, если они ещё не там.       Двенадцатилетний А-Юань услышал всё это, а затем бросился к ногам своего наставника и умолял предоставить ему эту привилегию.       Девятнадцатилетний Сычжуй до сих пор не знает, что заставило его сделать это или что заставило папу Вэя согласиться. Но стрела была выпущена, и её нельзя было вернуть на тетиву. С того дня его тренировки приобрели новый уровень интенсивности, его испытания становились всё сложнее и коварнее почти сразу, так что ему приходилось использовать каждую унцию силы и навыков, чтобы едва-едва получить «проходные баллы».       Сегодня он наконец был признан готовым мужчинами, на которых он смотрит как на своих учителей и приёмных отцов. Если они верят в него, он верит в себя. Тем не менее, он не обманывает себя — это будет испытание всей его жизни — с этим на кону, ведь он заставил своих наставников поклясться, что они не вмешаются, если только это не будет абсолютно необходимо.       К тому времени, как они оба оправляются от приступа веселья, Сычжуй чувствует себя серьёзным, а папа Вэй кажется гораздо более бодрым и похожим на себя, чем раньше, когда он был сонным и вялым. Однако мягкость в его лице, когда он смотрит на Сычжуя, не меняется, и сила любви, стоящая за этим, заставляет Сычжуя чувствовать тепло с головы до ног.       Он не подведёт папу Вэя. Он клянётся в этом молча, но что-то в его лице, должно быть, выдаёт его, потому что взгляд старшего мужчины становится невероятно нежным, быстрая улыбка изгибает его губы и исчезает — маленькая знающая улыбка только для Сычжуя. Тот же взгляд и та же улыбка, которые он подарил ему в первый раз, когда они встретились, прямо здесь, на этой горе.              * * *       Сегодня шестой день рождения А-Юаня, и он отправляется в самое важное путешествие своей жизни. У него нет настоящего представления о том, что такое путешествие, и ему, конечно, не нужно предпринимать его самому, ведь у него есть папа и мама, которые будут нести его, когда его короткие ножки устанут, что случается достаточно часто на длинной извилистой тропе, ведущей в гору.       Сегодня прекрасный день, и они в Илине, на пути к Ордену Ижань. Здесь также ветрено, листья разлетаются в разные стороны на тропе перед ними, но А-Юань укутан в тёплую новую одежду и почти ничего не чувствует, кроме холодного воздуха, касающегося его маленького носика. Он чувствует запах хурмы на деревьях, выстроившихся вдоль тропы, и надеется, что это означает, что в его будущем будут сушёные конфеты из этого фрукта.       Насколько А-Юань знает, сегодня важно только потому, что он становится большим мальчиком, и он наконец встретит мужчин, о которых ему рассказывали с тех пор, как он начал говорить — великих бессмертных Вэй Усяня и Лань Ванцзи. А-Юань не знает, что означает «бессмертный», но он знает, что это особенные и важные люди, которые делают особенные и важные вещи, например, убивают монстров и помогают людям. И самое лучшее — они научат его летать на мече, создавать магические заклинания и играть самую прекрасную музыку на гуцине или флейте, если он захочет.       Он знает, что всё это произойдёт, потому что дядя Нин обещал ему это с тех пор, как он начал ходить и говорить полными предложениями. Сегодня он наконец встретит их! И после этого он будет принадлежать им навсегда, так же, как он принадлежит своим родителям.       Немного позади его родители и дядя Нин тихо обсуждают их жилищные условия в Ордене Ижань, и маленькое сердечко А-Юаня наполняется волнением. Стараясь вести себя хорошо и произвести хорошее впечатление, он внимательно слушает разговор взрослых.       Мама хочет узнать, что собой представляет Орден Ижань, поскольку он совсем новый, а отец хочет знать, придётся ли им путешествовать в какое-то место под названием Облачные Глубины с А-Юанем каждое лето на «лекции» или они могут остаться, пока А-Юань отправится туда один со своими наставниками. Мама говорит, что лучше Гусу, чем Цинхэ, что не значит абсолютно ничего для А-Юаня, который занят тем, что впитывает всё, что видит и слышит, всевозможные образы, звуки и запахи смешиваются в его голове, создавая смутные впечатления о ярком и оживлённом месте.       Дядя Нин с радостью рассказывает им истории об Ордене Ижань, пока они идут, и о двух мужчинах по имени Яркая Луна и Нежный Ветер, а также о Далёком Снеге и Инее, которые являются главами этого Ордена. А-Юань должен называть их глава Сяо и глава Сун и вести себя прилично в их присутствии. Поскольку все это для него ничего не значит, он только думает, что братец Луна звучит мило, а братец Снег — немного страшно.       Однако наставники А-Юаня звучат как лучшие, потому что во всех историях дяди Нина они помогают людям, которые в этом нуждаются, и у них дома целое поле кроликов!       А-Юань не совсем понимает, кто такие наставники, только то, что они будут его учителями, а также как бы дополнительными отцами, которые будут любить его и позволять задавать все вопросы, на которые папа не может ответить.       Таким образом, время проходит быстро, и прежде чем А-Юань успевает это осознать, они поворачивают за поворот и оказываются на широком лугу, окруженном деревьями с красными и оранжевыми листьями, а за ним стоят открытые ворота.       Перед воротами двое мужчин, один одет в тёмно-синее и белое, другой — в тёмно-синее и красное.       Оба очень высокие, их лица мягкие и приветливые, и в них есть что-то, что заставляет А-Юаня хотеть подбежать и прицепиться к ним. Так он и делает, бросаясь к тому, кто в синем и красном, с лицом, полным улыбок и сверкающих глаз, и обнимает его ногу.       — Привет, я А-Юань, — сообщает он мужчине. — Ты очень высокий и много улыбаешься, так что ты, должно быть, мой папа Вэй.       За его спиной он слышит, как его мама пытается не возмущаться его поведением, но ему все равно. Мужчина — папа Вэй, он просто знает, что это папа Вэй — смотрит на него, затем смеётся и смеётся, но его лицо…       — Почему ты хочешь плакать? — требует А-Юань. — А-Юань плохой?       — Нет! Нет! — сразу же отрицает папа Вэй, кладя большую тёплую руку на голову А-Юаня. Это заставляет его чувствовать себя в безопасности и любимым, как будто он принадлежит этому человеку. — Я плачу, потому что я счастлив. Иногда люди так делают. А-Юань самый лучший. Самая лучшая маленькая редиска!       А-Юань морщит нос.       - Я не редиска. Дядя Нин говорит, у вас есть кролики. Могу я быть кроликом?       Папа Вэй выглядит так, будто он снова собирается плакать от смеха, поэтому папа Лань отвечает вместо него.       — Ты можешь быть кем захочешь, А-Юань. Если хочешь, мы поможем тебе понять, кем ты хочешь быть.       Он отводит взгляд от А-Юаня и смотрит на маму, как будто прося её разрешения.       А-Юань не ждёт, пока она его даст. Он больше никогда не хочет покидать этих мужчин. Он протягивает пухлую руку и обнимает ногу папы Ланя.       — Да, пожалуйста! — сияет он, переполняясь счастьем. — Да, пожалуйста, мама!       И он поворачивает к ней самое большое надутое лицо, какое только может сделать, то, которому она никогда не говорит «нет».       Конечно, она соглашается, смеясь, хотя выглядит немного покрасневшей, как когда она хочет отругать его за то, что он сказал что-то странное при людях. Но она на самом деле не ругает его, так что А-Юань считает, что всё в порядке.       Взяв за руку папу Ланя слева и папу Вэя справа, он поднимает голову сначала к одному, затем к другому, встречаясь глазами с обоими мужчинами для последнего заверения. Осторожно держась между ними, как драгоценное сокровище, А-Юань шагает в будущее.              * * *       С тех пор прошло тринадцать лет, и маленький А-Юань вырос в самого выдающегося молодого мастера своего поколения, до сих пор единственного личного ученика Вэй Усяня и Лань Ванцзи. У них, конечно, есть и другие ученики, которых они учат в Гусу Лань в те месяцы, когда папа Лань переезжает туда, чтобы помогать Ордену. Лань Цзинъи и брат Чэнмей стоят во главе списка, а затем есть Цзян Лин и Оуян Цзычжэнь, ведущие толпу детей из Юньмэна, Не Хунцзин во главе группы в Цинхэ и брат Цзыюй из Ланьлина, - все они гордятся особым вниманием, которое получают от бессмертных.       И есть множество учеников в их собственном Ордене, каждый из которых проходит через их любящее наставничество, прежде чем отправиться сеять хаос в мире — как говорит дедушка Лань. Прямо им в лицо. Забавно наблюдать, как они пытаются это отрицать, но как фактический лидер хаоса и управления, созданного Вэй Усянем и Лань Ванцзи, Сычжуй сам не обладает достаточной наглостью, чтобы делать это. Он просто принимает всё это с безмятежной улыбкой, которую он позаимствовал у дяди Нина, потому что честно говоря, забавнее наблюдать, как лицо дедушки Ланя становится то красным, то белым, прежде чем он сдаётся и просто принимает это безумие.       Но даже среди всех их особенных утят Сычжуй уникален, ведь все его образование проводилось самими бессмертными, хотя его родители научили его читать, писать и считать, прежде чем он пришёл к ним. Даже его братья и сёстры не имели привилегии такого же сосредоточенного внимания, которое он получает — в конце концов, кажется, что он так же их сын, как и сын своих родителей.       Но он подозревает, что это было задумано его мамой.       — Ты всегда был их, — часто говорила она ему, когда он вырос достаточно, чтобы понять это. — С тех пор, как ты начал ходить и говорить, и услышал о них от главы Вэнь, ты хотел встретиться с ними. Он поощрял это — поощрял это с самого твоего рождения, на самом деле. Я никогда не понимала этого, но иногда у этого человека был способ делать вещи, которые заставляли тебя думать, что он просто знал, что будет в будущем.       — Мы не понимали этого тогда, хотя согласились позволить тебе быть их учеником, когда ты был ещё младенцем. Они были бессмертными, никто в здравом уме не отказался бы, понимали они почему или нет. Но когда мы увидели, как ты привязался к ним позже, мы поняли. Что ты был их, действительно, больше, чем нашим. Ты тоже это знал — я до сих пор помню лицо Вэй-саньжэня, когда ты обнял его ногу и назвал его «папа»! Этот человек никогда не был так удивлён ни до, ни после чего-либо в своей жизни, я готова поспорить. И посмотри, как всё хорошо получилось!       Она всегда смеётся, когда вспоминает эту историю, её лицо одновременно нежное и горько-сладкое. Сычжуй знает, что она гордится им так же, как и скучает по нему, ведь он начал жить с наставниками после того, как получил своё взрослое имя.       Это старое обещание папы Ланя, безусловно, сбылось, размышляет Сычжуй, погруженный в воспоминания.       Все, что он знает, он узнал от этих мужчин.       Он освоил шесть искусств: музыку, каллиграфию, стрельбу из лука, математику, управление колесницей и ритуалы. Он научился сражать любого врага своим мечом и помогать любому, кто в этом нуждается, своей магией. Он был вынужден совершенствовать искусство завораживать толпу звуком своего гуциня и заставлять их танцевать или плакать с помощью простой мелодии. Его научили быть умным и хитрым одновременно, ценить хороших людей и воспитывать их, а также встречать мир с открытым сердцем и верой в себя. Но самое главное, он думает, что он научился у них быть хорошим человеком, прежде чем стремиться стать великим.       Теперь, наконец, он готов найти это величие в себе.       Дядя Нин был прав во многом, но больше всего в этом — что его наставники — два лучших человека в мире, даже включая собственного отца Сычжуя, которого он очень любит и уважает, так же как он любит свою маму. Но он обожает своих наставников, ведь они заменяли ему родителей, братьев и сестёр и даже друзей, когда это было нужно. Мягко, но твёрдо направляя его через мир, который был в постоянном движении большую часть его жизни.       Нежный палец щёлкает по его лбу, возвращая его в настоящее, и он моргает, скашивает глаза на вопросительный взгляд папы Вэя.       Он действительно не изменился с того дня, когда они впервые встретились. Всё то же потрясающе красивое лицо, полное поддержки и любви, заставляющее тебя чувствовать, что ты можешь рассказать ему что угодно, и всё будет хорошо.       И все же папа Вэй выглядит иначе, чем в тот день. Как-то ещё прекраснее. Счастливее.       Что Сычжуй хочет больше всего в этой жизни, так это идти за своими наставниками и впитывать каждую крупицу знаний и мудрости, пока он не сможет идти рядом с ними на их пути как их друг и защитник так же, как и их ребёнок, наконец способный вернуть часть заботы и любви, которые они проявляли к нему на протяжении многих лет.       И с этими мужчинами, стоящими за его спиной, направляющими его к любым высотам, которых он хочет достичь, уводящими его от тех путей, которые, по их мнению, не будут для него полезными, как он может потерпеть неудачу?       Сегодня первый день испытания. Он не подведёт.       Мир всегда был у его ног, счастье готово откликнуться на его просьбу — и сегодня он протянет руку и крепко схватит его обеими руками.       Они заканчивают обед, папа Вэй готовится, а Сычжуй помогает папе Ланю убрать веранду и собрать их сумки-цянькунь. Затем наступает время отправляться.       Путь вниз с горы тихий и многозначительный, с опасностью, нависающей впереди. Внезапно Сычжуй чувствует, как его правая рука берётся папой Вэем, а левая — папой Ланем, в зеркальном отражении самого первого раза, когда он шёл по этому пути с ними. То было важное путешествие, и это тоже такое; ему нужно заверение. Как они вообще узнали? Но они всегда знают, даже прежде чем он заговорит.       Он встречается взглядом со своими наставниками и находит то, что ищет, — обещание величия в конце пути. С ответной улыбкой в глазах Сычжуй поднимает голову и уверенно шагает к своей судьбе.