Жизнь без сожалений

             Странно жить в Гусу, который встречает его с распростёртыми объятиями и тёплыми сердцами. В Гусу, где нет трёх тысяч правил, регулирующих каждый шаг человека. В Гусу, где Лань Цижэнь регулярно приглашает его на чай по вечерам, консультируется с ним о талисманах, печатях и лучших способах преподавания основ совершенствования, и проверяет его теоретические знания, пытаясь заполнить пробелы, где это возможно. Так, уча и учась в ответ, Вэй Усянь начинает строить новые отношения со своим старым врагом.       Возможно, самое странное — это то, как Лань Сичэнь принимает его, как утка воду. Вэй Усянь обретает новую тень почти в тот момент, когда ступает в родовой дом своего мужа. Его удивляет и забавляет, что Лань Сичэнь следует за ним, жадно впитывая крупицы разговоров, как рис впитывает суп.       В конце концов, он начинает замечать другие вещи. Что Лань Сичэнь, возможно, пытается сблизиться с ним, но тот, за кем его глаза всегда следят, — это Лань Чжань. Что он проявляет большое уважение ко всему, что говорит Вэй Усянь, но любое преклонение перед героем сохраняется для его брата.       Это одновременно немного грустно и немного забавно, и это продолжается так долго, что Вэй Усянь наконец берёт дело в свои руки и усаживает Лань Чжаня для давно назревшего разговора о состоянии его отношений с семьёй. Они улучшились на порядок, по крайней мере, в отношении его дяди — Лань Цижэнь оказался удивительно гибким умом, когда должным образом мотивирован. Вэй Усянь размышляет о том, насколько иронично, что именно любовь к племяннику изначально разрушила их отношения, и та же любовь теперь сшивает их обратно, стежок за стежком.       Больше всего доверие Лань Чжаня и его собственное завоёвывает крайняя забота, с которой Лань Цижэнь управляет благополучием сирот, принятых в Ордена во время девяносто девятидневного празднования.       Однако отношения между его мужем и Лань Сичэнем остаются отстранёнными, хотя и вежливыми.       Это тихая ночь в начале их первого года в Гусу, с мягким дождём за окном, создающим музыку на черепице крыши. Вэй Усянь вдохновлён и достаёт свой набор для рисования впервые с тех пор, как получил меч. Ему требуется некоторое время, чтобы найти сумку, в которой он хранит свои бумаги и драгоценные цветные чернильные палочки, и он высыпает их на низкий стол, воспоминания мелькают в его голове, пока он рассматривает одну старую картину за другой.       Вот самая первая картина, которую он нарисовал чернилами и кистями, купленными на собственные деньги, закат в оттенках индиго и красного, смешанных для создания различных оттенков сумерек. Вот снова набросок чернилами узловатых кустарников, которые когда-то окружали Иран Шань, когда она ещё была известна как Могильные курганы. Вот портрет жены старого доктора, который он нарисовал быстрыми штрихами чёрных чернил во время утра, проведённого в её дворе, рассказывая ей о новых песнях, которые он выучил в своих путешествиях тем летом.       А потом — Лань Чжань.       Как он мог забыть? Картина за картиной его мужа, изображённого то так, как Вэй Усянь его помнил, то так, как он его фантазировал. Лань Чжань в каждом известном настроении и позе, и в нескольких воображаемых — хмурящийся, дующийся, игнорирующий его, улыбающийся без движения губ, нежно держащий кролика, сосредоточенный над гуцинем, сосредоточенный над гуцинем без верхней части одежды…       Лань Чжань выхватывает бумагу из его руки и тщательно её рассматривает, прежде чем поднять одну бровь на полступени.       — Это я?       Вэй Усянь не совсем знает, что сказать, чувствуя себя крайне пойманным и, по какой-то причине, виноватым. Он старается не думать обо всех тех случаях, когда он фантазировал о том, как Лань Чжань выглядит так. И поскольку он старается не думать об этом, конечно, это написано у него на лице, заставляя бровь подняться ещё на полступени.       — Прячешь подарки от меня?       — Э-э-э? — Вэй Усянь всё-таки поддаётся на провокацию и открывает рот. — Кто сказал, что это вообще для тебя? Они мои!       Его муж просто протягивает непреклонную руку, и после такого количества ворчания и бурчания, сколько он может себе позволить, Вэй Усянь отпускает остальную часть своей контрабанды.       Лань Чжань листает произведения искусства одно за другим, поднимая каждый кусок старой бумаги с благоговением и тщательно рассматривая его, прежде чем отложить в сторону и перейти к следующей картине. Его интенсивная сосредоточенность заставляет Вэй Усяня чувствовать себя неловко. Вместо того чтобы ёрзать, как подросток, он занимается тем, что раскладывает свою бумагу, чашку с водой и чернильные камни и растирает немного новых чернил для текущего использования, осторожно добавляя только каплю или две воды за раз.       Тишина длится так долго, что он наконец вынужден поднять взгляд.       Лань Чжань смотрит на него, заворожённый — или, скорее, на его руки, которые всё ещё движутся плавными, устойчивыми кругами над чернильным камнем. Глубокое удовлетворение в этом взгляде заставляет Вэй Усяня покраснеть и захотеть прикрыть щёки, но, поскольку его руки заняты, он может только решительно смотреть вниз на свою задачу.       Наконец, его муж говорит.       — Мне всегда нравился вид твоих рук. Они много работали ради блага этого мира.       Он внезапно поднимает эту руку, вместе с чернильной палочкой, и подносит её к своим губам для тёплого, нежного поцелуя, добавляя вспышку языка в конце, просто чтобы быть несносным.       Вэй Усянь тут же отдёргивает руку, вишнёво-красный и страдающий от учащённого сердцебиения. Он серьёзно не может справиться с этим, какого чёрта.       — Руки твоего дяди тоже много работали — они прямо сейчас много работают, кстати! Почему бы тебе не поцеловать их несколько раз? Может, у него случится отклонение ци и умрёт, это будет так здорово, — ворчит он, слишком смущённый, чтобы понимать, что говорит.       Лань Чжань снова долго и внимательно смотрит на его руки, как будто представляет, как они делают невыразимые вещи с неупоминаемыми частями тела.       — Если бы они были прикреплены к тебе, я бы сделал это.       Вэй Усянь не может сдержаться. Он абсолютно теряет самообладание.       — Какого чёрта?! Это что, фраза?! Это твоя идея флирта?! Лань-эр-гэгэ, кто тебя этому научил, а? Ты поверил им, когда они сказали, что это действительно работает?       Это полностью работает на него, к сожалению — или к счастью, учитывая, что он женат на этом невозможном человеке. Это заставляет его улыбаться мягче и слаще.       — Я так счастлив, Лань Чжань!       — Я тоже. — Его муж постукивает по одному из портретов пятнадцатилетнего Лань Ванцзи, который хмуро смотрит на зрителя. — Здесь я не был...       Он смотрит на него некоторое время.       — Я был так зол, — говорит он так тихо, что Вэй Усянь только понимает, что должен слушать, потому что Лань Чжань никогда не озвучивает мысль, которую не хочет, чтобы услышали.       Он чувствует себя обязанным указать:       — Разве ты не всё ещё зол?       Лань Чжань смотрит на него, удивлённый, так что ему приходится уточнить:       — На твоего брата, Лань Чжань.       Если что-то, Лань Чжань выглядит ещё более удивлённым.       — Я больше не зол на сюнчжана. Разве я так выгляжу?       — Ты, кажется, не хочешь иметь с ним ничего общего, — указывает Вэй Усянь. — Лань Чжань, любимый, я не буду заставлять тебя мириться с ним, если ты так ненавидишь эту идею, но это зашло достаточно далеко, что дядя Лань поговорил со мной об этом. Почему ты так тщательно избегаешь его, если простил?       Лань Чжань глубоко вздыхает, что означает, что он заметно выдыхает. Правда, как подозревает Вэй Усянь, заключается в следующем:       — Я и сам не знаю.       — Он усердно работает над собой. Он больше читает — он постоянно просит меня поболтать, он проводит меньше времени со старейшинами и берёт на себя больше ночных охот. Ты не можешь требовать большего, если сам ничего не даёшь взамен, понимаешь?       Лань Чжань хмурится.       — Возможно, в этом и проблема. Он делает это не ради самого дела, так как это может быть искренним?       — Разве любовь неискренняя? — хочет знать Вэй Усянь. — А как насчёт всех тех вещей, хороших и плохих, которые ты сделал, потому что любишь меня, Лань Чжань? — Видя растерянный взгляд мужа, он поясняет, думая, что, возможно, сейчас подходящее время, чтобы поднять то, что тяготило его уже несколько месяцев.       — Я знаю, какую магию ты должен был использовать, чтобы попасть сюда. Это была одна из моих печатей, не так ли? Между тобой и Хуайсаном вы оба достаточно умны, чтобы понять, как заставить это работать. Я никогда не думал, что у этого будет применение; я просто баловался в тот день, предаваясь мечтам. Что, если бы я мог изменить мир? Что, если бы я мог повернуть время вспять и сделать так, чтобы Цзинь Цзысюань не умер? Но — Лань Чжань — я никогда не думал, что имею на это право. Изменить ход стольких жизней, прервать течение мира и сделать его другим — кто знает, как мир будет выглядеть через тысячу лет? Это не будет тем, чем он должен был быть изначально. Лань Чжань, я знаю, какую жертву требует такая магия. Больше, чем кто-либо, я знаю. Ты взял свой собственный меч и поднёс к горлу? Потому что любишь меня?       Он делает паузу, чтобы перевести дыхание, каким-то образом разгорячившись до лёгкого монолога.       — Разве любовь неискренняя, если это единственная причина для совершения чего-либо?       — Не только любовь, — возражает его муж. — Ты был… главной причиной. Но ты не был единственным, чью жизнь разрушили Цзини. Есть те, кого ты знаешь, и те, кого ты ещё не знаешь — два Ордена стёрты с лица земли до последнего ребёнка из-за амбиций и жадности. Они уничтожили Орден Хэ из-за надуманных обвинений в инакомыслии, а Цзинь Гуанъяо убил собственного сына, чтобы получить повод для уничтожения Ордена Жун. Мы предполагали, что он также хотел скрыть любые доказательства происхождения ребёнка, которые могли бы стать очевидными, если бы Цзинь Жусун дожил до взрослого возраста.       Вэй Усянь слушает всё это, потрясённый. Он действительно не знал, насколько всё стало плохо.       — Не Хуайсан не согласился с их судьбой. Как и я. Мир заслуживал лучшего, чем быть лишённым своей судьбы и извращённым ради выгоды Цзинь Гуанъяо.       Он снова берёт руку Вэй Усяня и мягко целует её.       — Любовь, но не только любовь, Вэй Ин. Я ни о чём не жалею.       Вэй Усянь молчит, чувствуя, что разговор ещё не закончен.       — Сюнчжан… Вэй Ин…       Теперь его очередь держать руку Лань Чжаня. Он оставляет идею рисовать сегодня вечером и обходит стол, чтобы плюхнуться на колени мужа и устроиться поудобнее.       — Расскажи мне, Лань Чжань. Ты можешь рассказать мне всё.       Лань Чжань, кажется, почти сворачивается в клубок, как ребёнок. Когда он говорит, это с детской интонацией, показывающей глубокую боль.       — Я никогда не лгал. Я не лгу. Он не поверил мне ни разу. Ты знаешь, что старейшины наказали меня дисциплинарным кнутом, потому что они тоже не поверили мне, когда я сказал, что ты не сделал ничего плохого, спасая тех Вэней. После Безночного города между нами дошло до насилия, и он одобрил это, даже не поговорив со мной. Ты знал, что он поощрял мою привязанность к тебе с самого начала, зная, как наша семья любит?       И что Вэй Усянь может сказать на это? Если Лань Сичэнь так сильно предал своего брата, он не может сказать ничего, что убедило бы Лань Ванцзи сделать себя уязвимым для того, кто так глубоко ранил его.       И это было бы неправильно.       Его собственное сердце болит, думая о том, как его любимый был так одинок и покинут, несмотря на то, что был наследником великого Ордена. О том, как его выпороли за правильный поступок в невозможной ситуации. Это наказание, с которым он хорошо знаком, и оно бесит его каждый раз, когда он думает о том, как оно было наложено на его мужа. По крайней мере, госпожа Юй никогда не притворялась, что заботится о нём.       Если Лань Чжань хочет дистанцироваться от Лань Сичэня, он может это сделать.              * * *       Лань Сичэнь тихо возвращается по тропинке от цзинши к главному семейному поместью. Он услышал достаточно, чтобы получить ответы на некоторые вопросы, и задать ещё больше. Он не получит ответов от тех двоих внутри этого дома, поэтому он берёт своё тревожное сердце и идёт прямо к своему дяде. Лань Цижэнь встречает его с беспокойством, взглянув на его лицо, и усаживает его с чаем, который заваривает сам, не позволяя Лань Сичэню делать это. Он всегда был противоположностью своего брата, размышляет он мрачно, наблюдая, как его дядя хлопочет. Ванцзи находил утешение в том, чтобы делать что-то для других, в то время как ему нужно было, чтобы его баловали и заботились о нём.       Впервые он видит, что это нежелательное качество для главы Ордена. Думает о своём отце, всё ещё запертом в уединении, потому что он тоже не мог столкнуться с реальностью и ответственностью. Он думает о том, чтобы взять на себя заваривание чая, но видит, что уже слишком поздно — его дядя уже разливает его по чашкам, ароматный и горячий.       Закончив, Лань Цижэнь откидывается назад и изучает своего первого племянника — слово «старший» не кажется полностью подходящим, зная, что Ванцзи ментально ближе к его возрасту, чем Сичэнь. Сичэнь выглядит наполовину виноватым и очень потрясённым, как будто он услышал что-то неприятное. Лань Цижэнь делает то, что всегда делает, и молча ждёт, пока его племянник заговорит.       Конечно, после двух чашек чая Лань Сичэнь собирается с духом и начинает:       — Дядя, о прошлом… Ванцзи рассказал тебе всё, не так ли?       Лань Цижэнь кивает в знак согласия.       — Тогда есть что-то, что он не сказал в Цишане, что я должен знать?       Его дядя задумывается.       — Есть многое, о чём он не говорил в Цишане. Вероятно, он не хотел рисковать, даже с талисманами тишины. Тебе нужно быть более конкретным.       Лань Сичэнь снова колеблется, затем выпаливает:       — Почему он отказывается простить меня? Мэн Яо ушёл, и я стараюсь, но он даже не будет в одной комнате со мной, если может этого избежать.       Лань Цижэнь вздыхает. Вот оно. Он ждал, когда один из них сам поднимет эту тему, но жаль, что это должен быть Сичэнь. Есть вещи, которые Ванцзи не оценит, если он расскажет своему брату. Но есть кое-что, что Лань Цижэнь может дать Сичэню.       Он тщательно подбирает слова.       — Среди Вэней, которых защищал Вэй Усянь, был ребёнок, лет трёх или четырёх. Насколько я понимаю, сначала Вэй Усянь, а затем Ванцзи усыновили этого ребёнка и пытались его вырастить. Конечно, ни у кого из них это не получилось.       Из-за кого, Лань Цижэнь не говорит, но ему и не нужно. Его племянник понимает сразу, как только сирота может понять боль потери семьи. Любящих родителей. Отсутствие отца, ведь его собственный отец всё ещё недоступен для него и Ванцзи, даже несмотря на то, что последний достиг бессмертия.       — Из-за меня, — шепчет он. — Потому что я не поверил Ванцзи, ребёнок Вэй Усяня вырос полусиротой, и — и Ванцзи тоже пришлось оставить его, чтобы изменить мир. — Мысль поражает его, и он поворачивает отчаянное, умоляющее лицо к своему дяде. — Дядя — этот ребёнок, он жив? Он — жив? — Он заставляет себя произнести это слово, хотя он не хочет озвучивать всю идею, настолько ужасной она ему кажется.       Конечно, с миром, настолько изменившимся от того, о котором Ванцзи рассказывал, есть ли гарантия, что ребёнок родится? Если он родится, разве у него не будет живой, любящей матери и отца? Лань Цижэнь объясняет, и Лань Сичэнь слушает.       — Я понимаю, — говорит он оцепенев. Он действительно понимает. Отказ его брата видеть его лицо. Скрытое отвращение каждый раз, когда он навязывает своё общество бессмертной паре — да, говорит он себе полуистерически, это то, что я делал, навязывал себя им.       Он удивляется, что Вэй Усянь всё ещё так добр к нему, так уступчив и приветлив. Что он никогда не отворачивается от него и не говорит, что слишком занят, чтобы выпить чая.              * * *       — Мне нужно стать лучше, — понимает он, и первый настоящий росток перемен укореняется глубоко в его душе.       Не только лучшим братом — ради Ванцзи и Усяня, я должен научиться быть лучшим человеком и компетентным главой Ордена. Если они усыновят ребёнка в этой жизни, тот не должен страдать из-за меня.              * * *       В годовщину смерти Вэй Усяня Лань Ванцзи, наконец, спрашивает его, как это произошло. По мере приближения роковой даты Вэй Усянь замечает, что становится тише и мрачнее, чем в те годы, когда он был один.       Он чувствует потребность поговорить, но он никогда, ни разу, на самом деле не садился и не думал о том, как он умер. Его разум, вероятно, в попытке сохранить рассудок, просто похоронил весь этот опыт глубоко внутри и отказался снова его рассматривать. Не быть мёртвым — но как он туда попал.       Так что часть его облегчена, когда его муж замечает нить его тревоги и её источник и тянет за неё, чтобы немного распутать прошлое. Однако рассказ оставляет его дрожащим, а затем оцепеневшим; даже когда он говорит о разрушении Тигриной Печати Преисподней и о том, как его собственные трупы пожирали его, его непорочное тело пытается подчиниться его подсознанию и забыть, что это когда-либо происходило.       После этого Лань Чжань укладывает его на их кровать и, нагревая масло, которое он насыщает своей собственной духовной энергией, мягко возвращает чувствительность его коже. Он нетороплив и осторожен, не пропуская ни одного участка, пока Вэй Усянь не почувствует себя отягощённым этой любовью, снова осязаемым. Чем-то живым, а не мёртвым.       — Я жив, я здесь, и я счастлив, — думает он, погружаясь в глубокий, безмятежный сон под размеренные, ритмичные движения рук Лань Чжаня.       На следующее утро он просыпается с чувством обновления, тьма его прошлого стёрта, как будто в мгновение ока. Он понимает, что до сих пор в основном просто существовал и выживал. Один день и один шаг вперёд за раз, он работал только ради цели принести мир в цзянху.       Теперь он чувствует себя готовым открывать жизнь, каждый день, на все грядущие дни.              * * *       Эпилог I: Достижение невозможного              — Кому ты пишешь?       Цзян Яньли поднимает глаза от письма к своему брату, который небрежно прислонился к дверному косяку, его лицо на этот раз расслаблено и нейтрально, не искажено хмурым выражением.       Она задаётся вопросом, изменит ли её ответ это, и крайне удивлена, обнаружив, как мало её волнует, если это расстроит А-Чэна.       — Цзинь Цзысюаню.       Вместо того чтобы нахмуриться, он смотрит на неё с удивлением, граничащим с шоком.       — Павлину? Он всё ещё жив?       Она поднимает бровь.       — Почему бы ему не жить?       Её брат не отвечает сразу. Она знает, каким будет ответ, но хочет, чтобы он сам услышал, как он это говорит. Уродливые истины лучше всего воспринимаются, когда их мягко выносят на свет, а не вырывают силой.       Она снова занимается своей перепиской, жестом приглашая его сесть рядом с ней и угоститься закусками, аккуратно разложенными на тарелке в пределах лёгкой досягаемости. Он ковыляет с помощью трости и осторожно опускается. Она наблюдает краем глаза, как он жадно съедает два пирожка с пастой из семян лотоса, затем начинает ковырять третий, и именно тогда она понимает, что он, наконец, готов поговорить об этом.       — Я хотел умереть. Разве он не хочет?       Она кладёт кисть, радуясь его врождённой прямолинейности мыслей и речи. Он всегда был слишком прямолинеен — никогда не мог скрыть свои истинные наклонности. Во многих отношениях это пагубное качество, но в такие моменты, как сейчас, она благодарна за его полное отсутствие деликатности или такта в деликатных вопросах.       — Почему он должен хотеть умереть только потому, что потерял золотое ядро? С лечением он проживёт обычную жизнь, это правда, но так же живёт каждый простой человек, не имеющий счастья быть заклинателем. Шёлк для твоей одежды, вышивка на моих одеждах, резьба по дереву в этих залах, еда, которую мы сейчас едим — всё это было создано не заклинателями. Разве их жизни бессмысленны?       Он смотрит на неё, ошеломлённый, как будто эта мысль никогда не приходила ему в голову. Она не удивлена. Её брат всегда был слишком похож на их мать. Глубоко погружённый в себя, слепой к фактам жизни других людей, если это не влияет на него негативно. Её мать участвовала в ночных охотах только ради личной славы. А-Чэн, никогда не участвовавший в ночных охотах, никогда не имел причины думать о ком-либо за пределами пристани.       «Возможно, пришло время начать», - думает она. Он всё ещё молод и так незрел в своих умственных и эмоциональных способностях, что она видит только грубый фундамент, который нужно очистить и перестроить.       «Это возможно», - думает она, если он открыт для этой идеи, которую она только что представила.       — Цзинь Цзысюань умеет многое. Совершенствование было лишь одним из его умений. Он разбирается в математике и экономике, владеет каллиграфией и, возможно, ещё кое-чем. Это то, о чём я знаю пока. Он очень интересуется политикой и является хорошим корреспондентом, хотя и не хорошим оратором. Ты хотел бы знать, что он делает сейчас?       Её брат фыркает, но не поднимается, чтобы уйти, что она воспринимает как обнадёживающий знак.       — Почему он вообще пишет тебе? Какое ты имеешь к нему отношение?       — Я наследница великого Ордена с многолетним опытом, а он бывший наследник Ордена, который сейчас даёт советы своей сестре по восстановлению их Ордена. Почему бы ему не писать мне, если он хочет поговорить? — Она позволяет юмору смягчить её лицо, потому что это немного забавно, и реакция А-Чэна, как она предсказывает, будет достаточно занимательной. — Я хорошо лажу с людьми, знаешь ли. Но раз уж ты спросил, похоже, он, наконец, понял, что не может найти никого лучше меня, когда дело доходит до брака.       Она позволяет этому укорениться с тихим удовлетворением, полностью готовая к потоку ругани, который последует, как только А-Чэн поймёт, что она говорит. Она позволяет ему продолжать говорить о неуместности, наглости и как-он-смеет некоторое время, пока он не выплеснет худшее из своего негодования, затем возвращает его на землю двумя лёгкими постукиваниями кисти по его запястью.       — Хватит, не будь таким. Никто в этом цзянху не женится на вдове Вэнь Чжулю, а мне понадобится муж, готовый отказаться от своих прав на свой Орден, чтобы быть усыновлённым в наш, вместо того чтобы я следовала за ним. Кто, кроме Цзинь Цзысюаня, подходит под это описание и не принесёт своих собственных интересов в брак? Ему нужно полностью порвать с Цзинями, как только Цзинь Су утвердится, иначе они никогда не примут её правление полностью. Ему также нужно сохранить определённое положение и влияние после этого, чтобы он мог продолжать поддерживать её на расстоянии. А мне нужен способный муж, чтобы помочь мне управлять этим Орденом.       А-Чэн, конечно, взрывается.       — Сестра! Как ты можешь такое говорить?! Разве у тебя нет меня, и…       Он сразу замолкает, потрясённый. Цзян Яньли знает, кого он собирался упомянуть. Но их мать, по иронии судьбы, удалилась в уединение в Мэйшань со своим родным кланом, не в силах больше жить в Пристани Лотоса после унижений, которые она была вынуждена терпеть из-за своего собственного настаивания на продолжении помолвки с Цзинями.       А-Чэн чувствует себя особенно брошенным с тех пор, как мама ушла. Никто никогда не заботился о нём так, как мама, и быть оставленным ею оставило его горьким и растерянным. Но это также оставило его, впервые в жизни, открытым и уязвимым, его мягкие, гнилые стороны видны и готовы быть соскоблены, чтобы освободить место для нового, чистого роста.       Она пользуется его невысказанной мукой сейчас и вонзает скальпель глубже. Чтобы исцелить, часто сначала нужно вырезать гниль.       — Это правда, что у меня есть отец, — говорит она, намеренно неправильно понимая, — пока он жив, если только он не решит передать титул мне раньше. Есть ли у меня ты? А-Чэн, назови мне три вещи, которые ты сделал для этого Ордена или наших учеников.       Когда он молчит, не в силах назвать даже одну вещь, она продолжает, столь же прямолинейно, как и он, но стараясь быть доброй:       — Даже если бы ты был величайшей помощью, я всё равно вышла бы замуж, А-Чэн. Я хочу мужа и детей. И за кого я выйду замуж, решаю только я. После всего, что я пережила, чтобы спасти нас, никто из вас не имеет права говорить мне, с кем я могу или не могу связать свою жизнь.       В этом вопросе она непреклонна.       Цзян Чэн опускает голову, его лицо окрашивается стыдом.       — Прости, сестра, я бесполезен. Я...       — Если бы ты был полезен, ты бы потерял своё золотое ядро вместе с Цзинь Цзысюанем в ту ночь, несмотря на всё, что я предложила Вэнь Жоханю, — прерывает его Цзян Яньли, не давая ему погрузиться в самобичевание. — Ты даже не понимаешь, что он пощадил тебя только из-за твоего нынешнего состояния — он не видел в тебе угрозы. И, А-Чэн, быть недооценённым — это не плохо, особенно если ты научишься использовать это в своих интересах.       Она наклоняется вперёд и берёт обе его руки в свои, крепко сжимая, одаривая его любовью так, как это могут только Цзяны — беззаботно, как они есть — или должны быть. И будут снова, однажды, клянётся она.       — Подумай об этом, хорошо? — просит она, и, хотя он не кажется полностью воодушевлённым, он хотя бы обещает рассмотреть эту идею.              * * *       Совершенно неожиданно Лань Сичэнь обнаруживает, что ведёт довольно регулярную переписку с главой Вэнь. Или, как тот настаивает, чтобы его называли, Вэнь Цюнлинем.       — Можешь звать меня Вэнь Нин, если хочешь, — пожал плечами тот, когда у них, наконец, появилась возможность встретиться лично.       Он был в Облачных Глубинах проездом на пути в Ланьлин, чтобы навестить свою сестру, которую сейчас нельзя было отвлечь от её обязанностей.       Он сразу же произвёл на Лань Сичэня впечатление странного сочетания скромности и уверенности. Вэнь Цюнлинь был полностью уважителен как к себе, так и к Лань Сичэню, когда тот предложил ему так бесстыдно использовать его детское имя. Конечно, он часто слышал, как его зять называет молодого человека Вэнь Нином, но сама идея быть настолько фамильярным чуть не заставила его вспотеть.       Так что, с тех пор и по сей день, он зовёт его Вэнь Цюнлинем.       Новый глава Ордена Цишань Вэнь очаровывает Лань Сичэня. Он не единственный, кто вызывает такой интерес — Лань Сичэнь знает из своих недавних политических уроков с дядей, что в настоящее время всеми великими Орденами, кроме Не, управляют наследники или главы, которые никогда не ожидали занять трон. Цзян Яньли в Юньмэне, Вэнь Цюнлинь в Цишане, Цзинь Су в Ланьлине — это скандал века, который наконец затмил шумиху вокруг вознесения Лань Ванцзи к бессмертию вскоре после его заявленного возлюбленного.       Однако из всех этих людей именно Вэнь Цюнлинь больше всего привлекает его внимание, потому что он был всего лишь любимым членом клана, но настолько далёким в линии наследования, что должны были произойти немыслимые вещи, чтобы он оказался первым в очереди на трон Цишань Вэня. Цзян Яньли и Цзинь Су обе выросли в своих главных семьях, воспитанные с заботой и строгостью, подобающими принцессам. Вэнь Цюнлинь, с другой стороны, вырос в более или менее обычной семье и был работающим чиновником в штате Вэнь Жоханя, как и любой другой заклинатель из боковой семьи с хорошей репутацией.       И всё же он оказывается как приятным, так и компетентным, на голову выше любого главы Ордена из предыдущего поколения, за исключением, пожалуй, Цзян Фэнмяня, который, похоже, выйдет из хаоса последних двух лет как единственный жизнеспособный кандидат на пост главного заклинателя, если только цзянху не захочет поставить главу Юй во главе. Не Минцзюэ, к сожалению, больше не подходит, поскольку его Орден был полностью опозорен после того, как Вэнь Чжулю разрушил их родовую гробницу.       Лань Сичэнь проводит каждый день и ночь с момента своего решения, думая только об этике и ответственности лидерства и беспристрастного управления. Конечно, такое невозможно, но внутри него постепенно формируется идея. Просто смутное представление о том, что, возможно, сила главного заклинателя не должна находиться в руках одного человека, и уж точно не только на основании преклонного возраста.       Точный будущий облик этой идеи он пока не может предсказать, но инстинктивно знает, что для её справедливого воплощения потребуются усилия всех.       В настоящее время он читает письмо от Вэнь Цюнлиня, который также является плодовитым корреспондентом. Фактически, это почти отчёт о деятельности его братьев, поскольку Вэй Усянь и Лань Ванцзи в наши дни — одни из самых занятых людей в цзянху, разделяют своё время между Илином, Гусу и Цинхэ. Поскольку Вэнь Цюнлинь, вероятно, обменивается вдвое большим количеством писем со своей сестрой, чем с кем-либо ещё, он является самым надёжным источником новостей о своих братьях.       Вэнь Цин быстро завоевала известность за пределами Цишаня благодаря своим медицинским навыкам. Лань Сичэнь знает, что она проводит большую часть времени в Ланьлине, работая над Цзинь Цзысюанем, который ещё недостаточно здоров, чтобы его перевели в личную больницу Вэнь Цин для жертв Вэнь Чжулю в Цишане.       Было крайне отрезвляюще узнать, что такое место существует — что оно вообще должно было существовать. Вэнь Чжулю действительно был чудовищем.       Другой человек, с которым он регулярно переписывается, — это Не Минцзюэ. С осознанием глупости своего старого друга пришла способность простить себя за преступления, которые ещё не были совершены или поддержаны. Он первым протянул руку; Не Минцзюэ ответил с тем видом бурной радости, которая скрывает уязвимость, и с тех пор они продолжали общаться.       Он также знает, что его братья заставили — нет, вынудили — Не Минцзюэ наконец отказаться от своей кровавой вражды с Вэнями. Это была дань, которую потребовал Вэй Усянь за убийство Вэнь Жоханя, когда тот напал на Нечистое Царство, и Не Минцзюэ был настолько опозорен событиями на хребте Синлу, что не посмел отказать.       Даже Хуайсан объединил с ними силы, — ворчал он в письме, которое заставило Лань Сичэня улыбнуться. Во многих отношениях он теперь видит, что глава Ордена Не — это переросший ребёнок. Во многом как он сам, видящий мир только в чёрно-белых тонах и наивно цепляющийся за опасные философии доверия и терпимости. Тем не менее, он считает это отличным знаком для будущего, что Не Минцзюэ выполнил своё обещание и проходит лечение у Вэнь Цин, чтобы восстановить свои меридианы и устранить возможность отклонения ци в будущем, постепенно направляя свой Орден на путь обычного совершенствования меча.       Вэй Усянь и Лань Ванцзи, похоже, предпочитают проводить время в Цинхэ, теперь, когда Ланьлин стабилизировался под новым режимом Цзиней, а Цзинь Су и Цзинь Цзысюань проводили их с полными почестями. Работа Вэй Усяня с талисманами в городе оказывается поистине революционной. В настоящее время он приобретает известность как одно из самых удобных и передовых мест для жизни, где даже простолюдины, при некотором регулярном обслуживании и уходе со стороны заклинателей, могут использовать простую магию через талисманы и массивы, выгравированные прямо в зданиях.       Те же инновации, и даже больше, конечно, проникли в Гусу и Илин. Облачные Глубины и Иран Шань содержат мастерские, где Вэй Усянь создаёт способы для простолюдинов и заклинателей использовать духовную энергию на схематическом уровне, чтобы облегчить их повседневную жизнь. Его идеи внедряются с осторожностью в Гусу и свободно в Илине, который быстро растёт и процветает, становясь центром новой научной и коммерческой активности, поскольку заклинатели и художники со всего цзянху приезжают, чтобы испытать и изучить его методы. Уже сейчас он получает запрос за запросом о принятии учеников, но отказывает всем, направляя их в Гусу на лекции.       Лекции тоже не избежали его маниакальной энергии.       Лань Сичэнь смеётся, когда думает о них и о том, как его зять разрушил всю систему, которую дядя поддерживал более двух десятилетий, указывая на все способы, которыми она жёстко и активно препятствовала усвоению знаний — даже желанию их получить.       Было много ругани о «чёртовых глупых бесполезных правилах», даже несмотря на то, что они больше не существуют — официально. Неофициально правила были полностью смягчены, и никого больше не наказывают за мелкие нарушения. Стена, возможно, была уничтожена, но груды и груды переписанных правил всё ещё существуют в библиотеке. В прошлые годы Лань Сичэнь часто задавался вопросом, почему его брат не поджёг их. Зная то, что он знает сейчас, что Облачные Глубины горели в другом времени, что их библиотека была сожжена Вэнь Сюем, он понимает почему.       Но, несмотря на общее смягчение стандартов, жизнь в Облачных Глубинах продолжается в основном по тем же линиям. Только счастливее и свободнее для каждого ученика, что можно увидеть и услышать в их открытых улыбках и смехе, в болтовне детей, теперь разрешённой, и в смешении полов, также теперь разрешённом. Тем самым доказывая точку зрения Вэй Усяня.