favourite friend

Мы смеёмся до боли в рёбрах,

Но этого всегда будет мало.

— Lorde, Ribs

И всё-таки, думает Ёнджун, какой же Субин красивый. Пухлые губы, опущенные вниз в сосредоточенной гримасе, в которые Ёнджун хотел бы впиться зубами. Раскосая линия бровей — словно горы, высоту которых Ёнджун хотел бы измерить. Кратеры ямочек, в которых Ёнджун хотел бы похоронить свой прах. Его руки, и пальцы, и ключицы. Его грубые ладони и то, как нежно они обнимали Ёнджуна в давно минувшие ночи, когда в отражении на него смотрели одни лишь лезвия и углы. Его глаза-реки. Мальчик, сделанный из золота. Его характер, разный, словно неогранённый драгоценный камень. Стеснительный, громкий, восторженный. Наполовину изъеденный молью и наполовину всё ещё в куколке. Тот, который когда-то пытался прятаться за собственными ладонями, словно он не шесть футов ростом, в те смутные дни незнакомства. Тот, который не умолкая болтал про KARA на одной из новогодних вечеринок, размахивая руками, с блестящими глазами и улыбкой. Тот, которого Ёнджун помнит возле моря, — море, рука, треплющая волосы Ёнджуна, и рука на его талии, и рука с бенгальским огнём. Ёнджун всё это помнит. Ёнджун всё это знает. Он помнит Субина, стоящего на залитом солнцем пороге с цветами в руках, потому что «я подумал, что тебе понравится, но, если тебе неловко, могу забрать». У Ёнджуна была такая сильная аллергия на пыльцу, что он называл её смертельной. Он всё ещё хранит те цветы между страницами своего старого дневника, словно влюблённый подросток, цепляющийся за следы метеорита чувств, как за хвосты комет. Ёнджун помнит ручки, оставлявшие сине-чёрные любовные метки на его пальцах; ручки, исписанные досуха словами о мальчике из его детства и о том же мальчике сейчас. Ёнджун помнит руку, тянувшую его сквозь людные улицы; запах кофе, в который он зарывался носом каждый раз, когда в дверь его рассудка стучали кулаки. Ёнджун помнит улыбку, прижатую к своему виску, ужасную, живую, яркую, похожую на влюблённую. Они похожи на влюблённых, но они не возлюбленные. Эта разница вгрызается в яремную вену Ёнджуна. Он смотрит на Субина сейчас, развалившегося на их диване в полной отключке. Рука перекинута через лицо, одна нога согнута в колене, пятка другой упирается в подлокотник. Ёнджун невольно улыбается, ноги в носках беззвучно идут в другой конец комнаты, руки осторожно накрывают мурашки на коже Субина покрывалом (истрёпанным по краям, синим с жёлтыми звёздами). Ёнджун позволяет себе. Позволяет себе этот момент, чтобы смотреть, чтобы запоминать. Ёнджун твёрдо стоит на своих принципах. Скрещивает пальцы, молится и загадывает желания, и рушится на части в стерильных стенах ванной и во время чтения стихов. Субин — лес, Субин — святилище, и Ёнджун хотел бы спрятаться в гавани его объятий навечно. Но не всё так просто, правда? Тогда позвольте Ёнджуну начать с начала. Услышьте его песню.

+×+

Ёнджуну двенадцать, он учится в средней школе и знает много вещей. Он знает больше математических правил, чем, по его мнению, должно быть законно, он довольно хорошо поддерживает разговор на английском, он может приготовить себе чай и/или рамён, чтобы переждать мамину битву с алкоголем. (Ещё он знает несколько матерных слов. Но не вздумайте говорить об этом маме!) Его жизнь похожа на равномерное движение, которое они проходили в школе вчера. Когда тело проходит одинаковое расстояние за одинаковые промежутки времени. Прямая линия на графике, застой. Просыпаешься, смотришь, как мама возится на кухне, проглатываешь завтрак и спешишь в школу. Зеваешь весь второй урок, почти умираешь к восьмому, потом идёшь домой, пока солнце в просветах между кронами деревьев раскрашивает небо розовым и золотым. Снимаешь школьные туфли на пороге, нюхаешь воздух, чтобы понять, кислый у мамы аромат или сладкий, и ведёшь себя соответствующе. Занимаешься какими-нибудь неважными вещами между делом. Желаешь маме спокойной ночи. Падаешь в кровать. Спишь. А затем график подскакивает. В один из дней учительница представляет им нового мальчика, Чхве Субина. Тихий, высокий, с тёмными кругами под глазами, которые, как Ёнджун узнает со временем, там из-за того, что он читает мангу до восхода солнца. Но это позже. Сейчас Ёнджун бросает взгляд на нервную фигуру Субина. Он морщит нос. «Бедный парень, он выглядит стеснительным», шепчет Уён одним уголком рта. «Он выглядит так, будто его может сдуть сквозняком», шепчет Ёнджун в ответ, наклонившись к другу. Учительница хмурится в их сторону, её прямые чёрные волосы блестят под ярким освещением классной комнаты. — Хорошо, Субин, — говорит она, постукивая ногтями по парте, — добро пожаловать в класс. Садись за Чхве Ёнджуном. Мальчик не спотыкается, не заикается. Ёнджун не знает, почему он этого ожидал. В любом случае, Субин ничего такого не делает. Он кланяется, бормочет беззвучное «спасибо» и тихо идёт к парте позади Ёнджуна. Ёнджун наблюдает, как он проходит мимо: чёрный школьный свитер болтается на запястьях, рюкзак висит на одном плече. Субин незаметно встречается взглядом с Ёнджуном. Его глаза сужаются в маленькой неуверенной улыбке. У него ямочки. Улыбка делает его младше. Ёнджун натянуто улыбается в ответ. Почему-то он чувствует, что прямая его бесконечной монотонности вот-вот окажется потревожена. Школьный день проходит в смутных обрывках: конспекты о теореме внешнего угла и вычислении площади окружности, запись значения английских слов, которые Ёнджун едва может выговорить, написание сводящих с ума эссе о важности Чусока, семьи и прочей чепухи. Когда звенит последний звонок, раздаётся коллективный вздох облегчения. Шутка, пошученная Уёном, звучит в ушах Ёнджуна до самой остановки, отчего он хихикает, шагая по тротуару в одиночестве, словно сумасшедший. Но всем плевать. Ёнджуна всегда это удивляет. Что всем просто похер. (Опять же, не говорите маме!) В ногу с ним начинает шагать ещё одна пара чёрных школьных туфель. Они блестят, и это уже означает, что что-то не так. Ёнджун ещё ни у кого не видел блестящих школьных туфель. Это просто факт. Тот самый Чхве Субин идёт рядом, провожая взглядом каждый уличный фонарь, загорающийся жизнью. Он выглядит так, будто даже не замечает существования Ёнджуна, хотя их локти соприкасаются. Его очки в металлической оправе делают его похожим на муху, хотя, может, Ёнджун просто придирается. Субин продолжает задумчиво хрустеть костяшками, и взгляд Ёнджуна каждый раз опускается к его длинным пальцам-отмычкам. Они не говорят ни слова. Закат раскрашивает витрины магазинов и крыши. Птицы возвращаются в гнёзда, их изящные тени мелькают на лице Субина, когда Ёнджун осмеливается бросить на него взгляд. Ожидание на остановке тоже проходит в тишине, слова совсем чуть-чуть не доходят до губ, голоса почти, но не издают звуков. Автобус Ёнджуна приходит первым. — Пока, — внезапно бормочет Субин, когда Ёнджун проходит мимо него, чтобы сесть в автобус. Ёнджун смотрит на одинокую фигуру Субина сквозь грязное стекло, пока та не скрывается из вида окончательно. Даже глупая шутка Уёна больше не кажется такой смешной. Они не говорят друг другу ни слова в школе. Они ходят на остановку вместе каждый день. И в один из этих дней наступает день, когда пошёл дождь. Ёнджуну почти тринадцать (но всё ещё двенадцать), он учится в средней школе и знает много вещей. Он знает больше математических правил, чем, как он уверен, ему когда-либо пригодится, он говорит на английском лучше, чем большинство его сверстников, и он даже научился не сжигать дом, готовя для себя и для своей матери (её многолетняя битва с алкоголем, кажется, не закончится уже никогда). Прямо сейчас он смотрит, как дождь хлещет по окнам кабинета. Крупные капли без остановки ударяют по стеклу, так сильно и часто, что Ёнджун задаётся вопросом, может ли оно разбиться. Большинство его друзей уже ушли с криками радости, шлёпая по лужам и кружась под дождём, оставив все мысли о завтрашнем дне, простудах и родительских упрёках до той поры, когда вернутся домой. Ёнджун тоже не думает о родительских упрёках, а вот страх поймать простуду сжимает его горло, будто он уже заболевает. Ёнджун знает, что не может больше здесь оставаться, он видит, что учителя уже уходят. Он раздражённо цокает языком. Всё равно до остановки идти недолго, уговаривает он себя. — Эй, — раздаётся голос, — Ёнджун? Ты собрался вытирать окна и подметать всю школу? Пошли уже. Ёнджун оборачивается. Субин стоит у двери — поджатые губы и ямочки на щеках, огромный выцветший розовый зонт в руке. Ёнджуну кажется, что Субин впервые произнёс его имя. Шок волной пробегает по его телу и исчезает, и Ёнджун заходится смехом. — О, Субин, — хихикает он, подходя ближе, — давно ты меня ждёшь? Субин не улыбается, но Ёнджун видит, как подрагивают его губы. — Прилично. Как только они выходят в школьный двор, всё катится в задницу. Субин пытается открыть зонт, но он такой большой, что цепляется за столб. Им приходится вызволять его осторожно, чтобы не сломать, в страхе, что тогда мама Субина устроит ему взбучку. Ёнджун не может перестать смеяться над отчаянием в обычно спокойном взгляде Субина. Когда они наконец выбираются из школы, то с трудом продираются с зонтом сквозь толпы людей. Ёнджун позволяет нести зонт Субину, потому что он выше (нет, Ёнджун не завидует). Их плечи соприкасаются, туфли блестят от дождевой воды. Ёнджун вопит и с отвращением морщится, когда вода попадает ему в носок. Субин смеётся над ним, тихо и воздушно, из-за чего зонт наклоняется назад, и дождь беспрепятственно селится в их волосах. К тому моменту, когда они наконец доходят до укрытия автобусной остановки, они оба вымокают насквозь и дрожат. Но Ёнджун не чувствует холода. Он всё ещё смеётся, теперь уже над тем, как Субин пытается пальцами отжать свои сырые волосы. Ёнджун чувствует в груди что-то лёгкое. Что-то тёплое. — Выглядишь как тонущая крыса, — дразнит Ёнджун, зная, что сам выглядит не лучше. Субин закатывает глаза. — А ты с ней одного размера. — Эй! Я всего на пару сантиметров ниже, пальма ты кокосовая! Субин отвечает странной улыбкой. Сегодня он без очков. — Это не моя остановка. Моя в другой стороне от школы. Я провожаю тебя сюда каждый день и возвращаюсь обратно мимо школы на свою остановку. Ёнджуну почти тринадцать, но всё ещё двенадцать. — Оу. Субин кивает, улыбка не сходит с его лица, будто необходимость снова тащиться под дождём почти на другой конец города его не волнует. — Не спросишь зачем? Несмотря на то, что Ёнджун много чего не хочет знать (ещё больше математики, больше алкоголя и кислого аромата, висящего в их доме, словно проклятие, ещё больше «скоро ты представишься»), узнать это он совсем не против. — Зачем? — Я хочу дружить с тобой, — просто отвечает Субин. Это застаёт Ёнджуна врасплох. — Ты не мог поговорить со мной в школе, как нормальный человек? Субин пожимает плечами. — Так неинтересно. Ёнджун ухмыляется. — Знаешь, Чхве Субин, — деловито говорит он, — думаю, мы отлично подружимся. Дружба завязывается между ними так легко, что Ёнджун поражается, почему они не сделали этого раньше. Субин заканчивает его предложения и помогает с математикой. Ёнджун учит его матерным словам и помогает с английским. Они придумывают секретное рукопожатие. Они изобретают способы списать на экзаменах. Они переделывают имена одноклассников в бесконечные непристойности, провожают муссонный сезон экзаменов болтовнёй и смехом, как будто на их языках взрываются пузырьки газировки. Проходят три года, время огибает их, словно зеркало. И в один из этих дней наступает полдень в комнате Субина. Ёнджуну пятнадцать, он в старшей школе и знает многие вещи, которые ему лень даже перечислять. Он распластался на голубой постели Субина, голова свисает с края. Приток крови к голове успокаивает его, хотя в такой позе сложно сглатывать слюну при виде того, как волосы падают на лоб Субина. Ёнджуну нравится его друг. Он понял это довольно давно. Это круто. Тот самый друг сидит за столом, в уголке комнаты, который Ёнджун с любовью называет Адским. Он вертит ручку между пальцев, усердно хмурясь над какой-то задачкой, которую пытается решить. Золотистый солнечный свет проникает сквозь занавески и падает на его лицо, подсвечивая пылинки в воздухе. «Король светлячков», думает Ёнджун, «да, из этого могло бы получиться стихотворение». — Летние каникулы не просто так каникулами называются, — протягивает он. Субин даже не поднимает взгляд. — Тихо. Ёнджун морщит нос. — Эй, то, что ты знаешь, что станешь альфой, не даёт тебе права мной командовать. — Да это всё бред, — отмахивается Субин. — Альфа, омега, бета. Всем плевать. «Мне не плевать», хочет сказать Ёнджун. «Мне не плевать, потому что я не думаю, что это бред. Я думаю, что это предрассудки, и я думаю, что их можно исправить, но мне кажется, что этим нельзя разбрасываться так беспечно. Тысячелетия традиций, крови и нас. Конечно, мне не плевать». Ёнджун проглатывает эти слова. — Ну, — он пожимает плечами. Или пытается. — Ты прав, это бред. Субин потирает глаза, вися вниз головой в перевёрнутом зрении Ёнджуна. — Ты тоже прав, — он вздыхает и откатывается на стуле. — Каникулы есть каникулы. Двигайся. Субин подходит к кровати тремя большими шагами и падает с «уф». Ёнджун чувствует, как матрас прогибается под его весом, чувствует тепло тела Субина, липкого от июльской жары. — Эй, — стонет он, пиная лодыжки Субина, — свали. И так жарко. — Нет, — произносит Субин в одеяло. — Мои конечности обрели покой. Не мешай. — Придурок, — Ёнджун фыркает и отодвигается на незанятую сторону кровати, к счастью, холодную. — Ты меня любишь, — отвечает Субин, тепло и приглушённо из-за того, что его лицо отвёрнуто от Ёнджуна. От неожиданности щёки Ёнджуна вспыхивают алым. Он молчит слишком долго, отвечает: — В твоих снах, фантазёр. Субин поворачивается, так что улыбающийся взгляд устремляется прямо на Ёнджуна. Ёнджун правда не понимает. Три года ему было абсолютно всё равно на этот взгляд, а теперь от него неприятно ускоряется сердце, и одежда становится слишком жаркой. — Именно, — соглашается Субин, кивая. Проходит секунда. Потом Ёнджун понимает. Он надеется, что его румянец не слишком заметен. — Каждый день я жалею, что ты перевёлся в нашу школу. Субин не отвечает ровно три удара сердца (Ёнджун считает). Затем — тихо, мягко: — Ну не знаю. Мне кажется, мы бы встретились в любом случае. Ёнджуну нравится Субин. Он понял это довольно давно. Это не круто.

+×+

Субин медленно открывает глаза, часто моргает. Небрежно садится, вытягивая руки над головой. Ловит покрывало как раз вовремя, чтобы оно не упало на пол. Он улыбается Ёнджуну широкой улыбкой. — Доброе утро. — Сейчас семь вечера, — Ёнджун закатывает глаза. Затем улыбается. — Привет. — Привет ещё раз, — говорит Субин и подходит к Ёнджуну, чтобы потрепать его по волосам. — Я уже говорил, что ты сегодня очень красивый? На самом деле, это забавно — то, как по-разному время изменило их обоих. Ёнджуна оно размягчило в нечто почти домашнее, в то время как Субина заострило, превратив во что-то вроде ходячего любовного послания к миру. Внутри он всё тот же неловкий мальчик, Ёнджун знает. Он видел, как Субин смущается, когда кто-то улыбается ему в очереди в магазине. Ёнджун выгибает бровь. — Хочешь сказать, в другие дни я некрасивый? — Моя ошибка. Сегодня ты особенно красивый. Ёнджун смеётся, даже если его сердце болит. Субин присоединяется к нему через мгновение. — У нас закончилось молоко. И яйца, — сообщает Ёнджун. — И Кай говорит, что соскучился по какой-то штуке с цветной капустой, которую я когда-то готовил. Я без понятия, о чём он говорит. Я даже не умею готовить цветную капусту! О, и ещё он попросил тебя снова испечь, цитирую, твои невъебенные фирменные печеньки. — Вау, — усмехается Субин, — этот мир создан Каем, а мы все просто в нём живём, да? — Очевидно. Субин умолкает на пару секунд, прислоняясь к кухонным шкафчикам, но не ударяясь головой о самые верхние благодаря годам тренировок. — Ты готовил рагу с цветной капустой однажды, — говорит он. — С цветной капустой, горошком и перцем. Вообще-то, я тоже по нему соскучился. Ёнджуну так хочется, чтобы он мог, он мог, он мог. — В смысле соскучился? Ты ведь дома. Субин не двигается с места. Ёнджун смотрит на него из-за дивана, и ему кажется, что его голова достаёт до лампочки на потолке. — Я скучаю по тебе, даже когда ты прямо передо мной. — Флиртун, — ругается Ёнджун, желая, надеясь, молясь. — Когда ты стал таким бесстыжим? Глаза Субина в тёплом свете гирлянд, купленных Ёнджуном. В них дрожат и радостно танцуют огни. Его аромат, уверенный и домашний, окутывающий Ёнджуна, словно любимое старое покрывало. — Ладно, — говорит он, хлопая в ладоши. — Сегодня подходящий вечер для горячего шоколада? Ёнджун улыбается ему своей самой сладкой улыбкой, убеждаясь в том, чтобы Субин почувствовал всплеск счастья в его аромате. — Если очень захотеть, горячий шоколад можно пить каждый день. Субин смеётся. — Я понял, понял, хватит вонять на всю квартиру. Ёнджун наблюдает, как Субин возится на их крошечной кухне, слишком большой для такого пространства, но всё ещё осторожный гигант, знакомый Ёнджуну дольше, чем незнакомый. Он чувствует боль в горле. Ёнджун живёт с этой болью так давно, что она стала постоянным статичным фоном, но иногда она усиливается и поднимается резким скачком, как та прямая на старом графике времени и расстояния его жизни. — А вообще, — ровный голос Субина раздаётся в их тесном доме-Франкенштейне, состоящем из гостиной и столовой (плюс кухни). — Не каждый день подходит для горячего шоколада. Помнишь зиму, когда всё покатилось в задницу? А, зима, когда всё покатилось в задницу. Ёнджун помнит её отчётливо, неважно, сколько новых зим минуло после. Тогда позвольте ему начать сначала.

+×+

В один день Субин приходит в школу после недельного отсутствия, воняя кофе. Пока их одноклассники кричат и свистят, Ёнджун молчит, и его сердце сжимается. Он всё ещё не представился. Ему уже шестнадцать, почти семнадцать, и, кажется, это волнует лишь его одного. Его руки жжёт под бинтами, но Субин не замечает, усаживаясь позади. Один взгляд на его усталые глаза, и вина укалывает Ёнджуна, как что-то ощутимое. Его лучший друг прошёл через ад, а он всё ещё умудряется думать о себе. — Привет, — мягко говорит он. — Тяжёлая неделька была? — Моя голова как из ваты, — говорит Субин, зажмуриваясь, — моя кожа так чешется. Ёнджун ухмыляется. — Большой страшный альфа проиграет зуду? — Отъебись, — стонет Субин. Затем его глаза распахиваются, взгляд скользит вниз, вниз, вниз, брови хмурятся. — Покажи мне свои руки. Грудь Ёнджуна пронзает стыд. Он презирал Субина за то, что тот не заметил, но вот он замечает. Внезапно Ёнджуну не хочется ему ничего показывать. Не хочется показывать, как сильно он всё запустил. — Пустяки, — отмахивается он, — я просто… — Ёнджун-а, — тихо выдыхает Субин. — Перестань. Просто покажи. Ёнджун стискивает челюсти. — Это ерунда, Субин. Ты не мой отец. Ёнджун видит, как Субин прикусывает язык. — Ладно, — фыркает он, — как хочешь. — Хорошо! — огрызается Ёнджун и отворачивается. Он не смотрит назад ни разу. Ёнджуна хватает до конца уроков и на дорогу до дома Субина, где он идёт прямо в объятия Субина и плачет. Он закрывает глаза, сжимает футболку Субина в кулаках и тихо разрывается по швам, и сухой зимний закат не достаёт до него. — Прости меня, — шепчет он сердцебиению Субина и трясётся, пока Субин гладит его по спине. — Прости, пожалуйста, — всхлипывает он, более отрывисто и дрожаще с каждым разом, когда произносит это вслух. — О, милый, — шепчет Субин в его волосы, так мягко, что Ёнджуну хочется оттолкнуть его и прижаться к нему сильнее, вшить себя в его кожу, чтобы забыть, что когда-то он был Чхве Ёнджуном. — За что ты извиняешься? Тебе шестнадцать. Ёнджун никогда не плачет громко. Никогда не позволяет рыданиям раздирать его горло, никогда не воет и не рвёт на себе волосы. Он всегда плачет тихо, трясётся и дрожит, беззвучно и глухо. Он не рыдает и не воет даже сейчас. Он дрожит, и дрожит, и дрожит так сильно, что чувствует, как Субин обнимает его крепче, ладони давят на его рёбра и торс до тех пор, пока это не отдаётся в самых костях Ёнджуна. — Я накричал на неё, — признаётся он Субину и умолкает, позволяя слезам скатиться, когда чувствует, как Субин зарывается лицом в его шею и обнимает так, словно боится отпустить. — Я накричал на неё прошлой ночью, она была так пьяна, что чуть не поскользнулась в ванной и не разбила себе голову. Я назвал её алкоголичкой и сказал ей завязывать с этим дерьмом. Боже, Субин. Я так устал. Я так устал. Она даже ничего не ответила, Субин, — плачет он, ощущая, как слова застревают в горле и ножи разрезают его изнутри. — Она вообще ничего не ответила. Она просто развернулась и ушла в свою комнату, и я хотел извиниться, но не смог, и она просто стояла на кухне, когда я уходил сегодня в школу. Я не знаю, что делать. Она моя мама, и я… конечно, я люблю её. Но я так устал. Я так устал. — Ох, — тихо говорит Субин, — ох, Ёнджун. Мне так жаль. Я не знаю, что сделать, чтобы тебе стало лучше. — Нет, — пылко отрицает Ёнджун, — ради бога, ты только представился, — и затем он осознаёт. Он начинает выпутываться из рук Субина, сдаётся и закрывает глаза, когда его объятия становятся крепче. — Я вообще не должен доставать тебя всем этим дерьмом, прости меня, — шепчет он. — Не буду даже отвечать на это, — Субин фыркает, отстраняясь. Он наклоняется, смотрит Ёнджуну в глаза. — Слушай, Ёнджун. Ты мой лучший друг. Если ты думаешь, что достаёшь меня, то, мне кажется, ты не понимаешь, что такое «лучший друг». Субин отводит его к кровати, садится и обнимает Ёнджуна за плечи, притягивая к себе вплотную. Ёнджун кладёт голову на его плечо, поджимает ноги. Бесконечный стук в его груди кричит, что он виноват, он виноват, он виноват. — Я не рассказал тебе про бинты, — говорит он, глядя на свои руки. — Она… Я проверял её прошлой ночью. Она спала, но на полу была разбитая бутылка. Я порезал руки, когда прибирал беспорядок. Субин наклоняет голову, встречаясь с Ёнджуном опустошённым взглядом. — Я даже… я даже не знаю, что сказать. Боже. Ты… Скажи, чем я могу помочь. Я сделаю что угодно. Ёнджун сглатывает ком в горле. — Просто сходи со мной. Только чтобы убедиться, что она в порядке. Субин, его прекрасный мальчик, просто кивает. Он поддерживает Ёнджуна, когда тот спотыкается, вес тысяч несказанных слов утягивает его вниз. Ёнджун снимает обувь у входа, смотрит, как Субин включает свет в коридоре. Он тихо открывает дверь в комнату мамы, замечает груду одеял на кровати. Ёнджун ненавидит за это весь мир, но приподнимает одеяла, просто чтобы проверить, дышит ли она. Дышит. Ёнджун снова накрывает её одеялом. В его груди дыра. Есть ли вообще какая-то разница? Он всё равно оставляет на тумбочке рядом с кроватью стакан воды и таблетки. Он замечает у двери силуэт Субина и выходит из комнаты, тянет его в гостиную и усаживает на диван. Ёнджун садится рядом, чувствуя себя слабым. Их плечи не соприкасаются, но колени — да. Ещё вчера они шагали рядом, перекидываясь друг с другом словами и замечаниями. Но сейчас между ними ничего. Их плечи на расстоянии вечности друг от друга. — Слушай, — начинает Ёнджун, — прости, что притащил тебя сюда. Мне… мне было очень грустно, и я не хотел быть один. Прости, — неловко повторяет он. — Можешь идти домой, если хочешь. Субин смотрит на него, не двигаясь. — Вот так представляешься один раз в жизни, и твой лучший друг начинает извиняться, — фыркает он. — Ты дурак. Ты идиот. Я люблю тебя. Поэтому я здесь, я здесь, потому что тоже не хочу, чтобы ты был один. Ёнджун, Ёнджун, он… — Мы постоянно пытаемся поговорить о нас, да? — Но в итоге каждый раз сливаемся, — усмехается Субин и кладёт руку на плечо Ёнджуна. — Но всё в порядке, — Ёнджун шепчет, от печатных слов до дрожащего пламени свечей до желаний, загаданных звёздам. — У нас ведь всё в порядке? Субин улыбается, наполовину утонув в тени странствующего дома Ёнджуна. — Когда у нас что-то было не в порядке? Тень оживает на периферии лица Субина. Ёнджун наблюдает за ней, запоминает её, словно писатель в темноте, которым постепенно становится. — Седьмой класс, я постригся, и ты сказал, что я выгляжу глупо. Седьмой класс, ты корчил дурацкие целующиеся рожицы каждый раз, когда я разговаривал с Йевон, и меня это так выбесило. Восьмой класс, ты всё рос и рос, и мне стало трудно гладить тебя по голове. Девятый, ты толкнул меня в озеро! Десятый, ты… ты не пришёл в день объявления результатов, и мне пришлось идти к той доске одному, — Ёнджун замедляется, сдувает со лба чёлку. Слабо улыбается. — И одиннадцатый. Ты отвратительно комфортный прямо сейчас. — Ну пиздец, — говорит Субин. — Ах ты, хулиган, большой волк-плохиш, — зачем-то напевает Ёнджун (он чувствует знакомое царапанье в горле, он вот-вот заплачет снова). — Ты бунтарь, какой ужас! Субин не отвечает, молча обнимает Ёнджуна, будто знает, будто знает. Ёнджун молится, чтобы его сердце успокоилось, когда обвивает руки вокруг шеи Субина и вдыхает его. Он утыкается лицом в шею Субина, туда, где аромат сильнее всего, и старается не выдать себя с головой. Кофе. Пара килограмм сахара и пара щепоток грусти. Тишина длится несколько секунд. Затем Субин отстраняется, нахмурившись. — Ты весь горишь, — говорит он, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу Ёнджуна. В его лесных глазах Ёнджун видит своё отражение, выгнутое и плавящееся. Святой дух, который плачет, и цвет, которого не существует, на несколько тонов дальше от мальчишества и на несколько оттенков темнее, чем тоска. Неподвижный, как дно бассейна. (Следующим утром Ёнджун плачет, и плачет, и плачет. Из-за мамы, из-за себя и из-за мальчика, которого хотел бы назвать своим, но не может, не станет. Всё кажется больше, когда тебе шестнадцать и ты одинок. Всё будто поглощает мир, выпивает океаны до дна, закусывая десертом из звёзд, луны и планет. С наступлением ночи он больше не Ёнджун. Его кожа, и его рёбра, и его ногти не его.) — Апельсины, — говорит Субин, стоя в солнечном свете за дверью Ёнджуна. — Ты пахнешь апельсинами. Ёнджун прислоняется к двери, так, чтобы послеобеденное солнце согревало его кожу. Его мама наконец готовит. Она выбралась из кровати, когда обнаружила Ёнджуна на полу её спальни. Сидящего скрестив ноги, опустив голову к коленям, дрожа, и дрожа, и дрожа. Между ними никогда не было извинений. Просто чашка чая и запах еды. — Да ладно, — тянет Ёнджун, его глаза почти закрываются от усталости. Субин всовывает ему несколько васильков, тянется и поправляет его футболку, сползающую с плеч. — Я сам их собрал, придурок. Возьми, — напускная бравада тает и исчезает, оставляя за собой просто Субина. Просто мальчика, которого знает Ёнджун. — То есть. Эм. Я подумал, они тебе понравятся. Но я могу забрать, если тебе не… — Чхве Субин, — прерывает Ёнджун. — Ты фальшивый лучший друг. У меня смертельная аллергия на пыльцу. И если ты реально думаешь, что я не знаю, что ты сорвал их с соседней клумбы Чевон, то я оскорблён. То есть. По-моему, это самое милое из всего, что ты для меня делал. Субин непонимающе хмурит брови. — А говорят ещё, что девушки общаются непонятными намёками. — Мы представились с разницей в неделю, — невольно вырывается у Ёнджуна. — Думаешь, это намёк судьбы для нас? Станешь моей парой? Отвечай быстро. Ёнджун шутит. Ёнджун шутит. Но Субин отвечает: — Я лучше стану парой для своего лучшего друга, чем для девушки, которую никогда не полюблю так, как ей хочется. Ёнджун случайно переламывает стебли цветов в своих руках. Субин не замечает. — Апельсины, — повторяет он со смехом. Его волосы горят на солнце пылающим красным. — Боже. Ты пахнешь апельсинами. — Ёнджун? — доносится голос, слабый после долгого молчания, но, может, Ёнджун, может, Ёнджун… — Кто там? — Это Субин, мам! — кричит он в ответ и затягивает удивлённого парня внутрь. — Помнишь его? Мой лучший друг уже четыре года и на всю жизнь? Я тебе о нём рассказывал. Его мама улыбается, поджав губы, но достаточно искренне. — Здравствуй, Субин. Останешься на обед? Пока Субин, никогда не встречавшийся с его мамой и, возможно, питающий к ней не самые лучшие чувства, колеблется с ответом, Ёнджун вытирает от пыли пустую вазу на обеденном столе. Он ставит в неё цветы, ярко-синие и жизнерадостные. — Смотри, ма, он подарил мне цветы, потому что, оказывается, все лучшие друзья становятся вежливыми, когда ты представляешься, — щебечет он, крошащийся до самых костей, но бесконечно счастливый от того, что его мама здесь. — Но я случайно сломал их пополам. Хотя я точно просто держал их в руках. Как думаете, нормально выглядят? — Очень красиво, — подтверждает Субин. Он не смотрит на стол. Он смотрит на Ёнджуна. Его мама мычит, проводит дрожащим пальцем по лепесткам. Она поворачивается к Субину с улыбкой, чуть более широкой, чем предыдущая. И Ёнджун понимает, что этот неуклюжий запинающийся альфа уже расположил её к себе. — Тогда накрывайте на стол, мальчики. Ёнджун видит удивление на лице мамы, когда Субин уверенно передвигается по дому, достаёт тарелки и миски с полки и промывает их в раковине. Ёнджун осторожно расставляет их на маленьком квадратном столе, который делил с Субином чаще, чем со своей мамой. Он хочет, чтобы она спросила. Она не спрашивает. — Я так давно не ел твою еду, — тихо говорит Ёнджун, усаживаясь на стул. Боковым зрением он видит, как Субин смотрит в свою тарелку, мечтая исчезнуть. Мама коротко смотрит на Субина. Затем переводит взгляд на Ёнджуна. Линии вокруг её глаз выделяются так сильно. — Я давно не готовила, Джун-а. Ну ладно, давайте. Ешьте. Ёнджун набивает щеки и игнорирует жжение в глазах. Позже Ёнджун пинает Субина в голень и говорит ему уходить. Субин прижимает его к своей груди на пороге, отчего у Ёнджуна кружится голова. Субин оборачивается посреди дороги и идёт вперёд спиной, не переставая махать. Ёнджун слышит его крик на прощание, когда тот скрывается за поворотом у яблони. Он закрывает дверь с улыбкой. Он поворачивается. Мама смотрит на него, улыбаясь так, будто знает что-то, чего не знает Ёнджун. — …Что? — спрашивает он, прекрасно зная что. Он тоже не может перестать улыбаться. Мама качает головой с той же заразительной улыбкой на лице. — Ничего. Он кажется очень хорошим мальчиком. Если бы не его аромат, я бы не подумала, что он альфа. Ёнджун фыркает, плюхаясь на диван. — В седьмом классе он несколько месяцев провожал меня в другую сторону по полчаса. Сказал, что хотел со мной дружить. С тех пор я его не отпускал. Они не говорят о годах, нагноившихся между ними, словно мошки. — Я… я начала искать психолога, — говорит мама, ломая венистые, узловатые руки. — Это будет долгий путь. Но, думаю… думаю, я справлюсь. Это выбивает воздух из груди Ёнджуна. Ему становится сложно дышать, он борется с жжением в глазах и с затвором в лёгких. Её аромат сладкий. Ёнджун почти забыл, каково это. Он обнимает её маленькую фигуру, прижимаясь к ней всем телом, будто он снова всего лишь ребёнок, боящийся темноты. — Ты справишься, — обещает он у её плеча. — Ты справишься. Он чувствует, как её дрожащая рука путается в его волосах. — О, мой мальчик, — говорит она.

+×+

— Я помню тот день, — тихо говорит Субин, обхватывая свою кружку ладонями и поёживаясь. — У твоей мамы была твоя улыбка. Сначала это застало меня врасплох. Я… я помню, как сильно ненавидел её за всю боль, которую она тебе причинила, но потом я увидел, как она стояла и поправляла цветы. Увидел, как вы с ней тянулись друг к другу. И я понял, что не имею права ненавидеть или любить кого-то, основываясь на том, чего не знаю до конца. Ёнджун придвигается ближе, пока их бёдра и плечи не прижимаются друг к другу, берёт свою дымящуюся кружку в ладони, спрятанные в свитере. На кружке нарисован угрюмый чёрный кот с рождественской мишурой на шее. Субин подарил ему эту кружку на позапрошлое рождество. — Мой маленький философ, — дразнит Ёнджун, толкая его плечом. — В подростковые годы я не сошёл с ума только благодаря тебе. Субин улыбается, легко и просто. — Я рассказывал тебе все свои страхи. Ты был моим домом, правда. Прошедшее время. Пару лет назад Ёнджуна бы это огорчило. «Был». Но сейчас это просто слово. Субинизм, также известный как речь-студента-филфака, также известный как всё ничего, когда ничего не реально. Ёнджун дует губы и щипает парня за рёбра. — А сейчас уже нет? Глаза Субина блестят. — А ты как думаешь? Ёнджун думает о том лете, когда им сказали, что они больше не Субин-и-Ёнджун, а альфа-и-омега, и руки должны прекратить касаться, а некоторые слова должны утихнуть. Прямая на графике времени и расстояния, застой. Ёнджун думает о том, как Субин сжимал челюсти и обнимал его за плечо в тот день в парке, когда люди не держали свои мысли при себе. Ёнджун думает о, Ёнджун думает о, Ёнджун думает о… Ёнджун думает о любви и о том, как она меняется. — Помнишь, как мы покрасили мои волосы в цвет сахарной ваты, а потом Бомгю заплёл мне косички?

+×+

— Ау, ау, ау, ты попал мне в глаз, о боже, я ослепну! Субин издаёт низкий звук из глубины горла, пальцы впиваются в кожу головы Ёнджуна. — Нет, я не попал тебе в глаз, и нет, ты не ослепнешь. Перестань и сиди смирно! Как ни странно, Ёнджун слушается. Его плечи всё ещё напряжены, но он открывает глаза и смотрится в забрызганное зеркало в ванной Субина. Пахнет его стиральным порошком, едким осветлителем и синтетической краской. Спокойный аромат Субина смешивается с нервным ароматом Ёнджуна, заставляя его морщить нос. Он смотрит на Субина в зеркале, его сосредоточенно надутые губы, сведённые брови. И анимешная футболка, которая внезапно приближается, когда Субин наклоняется, чтобы проверить, не оставил ли незакрашенных мест. Ёнджун сдерживает позорный звук и выпрямляет спину, кладёт руку на рёбра Субина. Привычная нежность ослепляющей ванной и прикосновения мозолистых кончиков пальцев, проводящих по волосам, король светлячков и его королевство осветлителя, неважно. Субин моет его волосы, мягкими кругами массирует кожу головы. Всё проходит в молчании — Ёнджун слишком боится глотнуть воды, полной химикатов, а голос Субина всегда следует голосу Ёнджуна. Всегда вместе. («Что подумают люди, Ёнджун?», и «Разве это не кажется тебе немного странным, Ёнджун?», и «Когда ты наконец повзрослеешь, Ёнджун?» Его мама говорит игнорировать всё это и поступать так, как он считает правильным. Но здесь, когда случайные слёзы можно списать на воду из пульверизатора, разве может Ёнджун не сломаться?) Четверть дня, проведённая в ванной Чхве Субина. Ёнджун выходит с волосами цвета жвачки и парнем, следующим за ним со сверкающими глазами. Ёнджун хихикает, прыгает перед зеркалом Субина, берёт Субина за руки и закручивает в неуклюжем вальсе, бесконечно гудя от какого-то головокружительного, наэлектризованного ощущения. — Ах, и ты даже не скажешь, как я выгляжу? Субин не улыбается, но Ёнджун знает, что он просто сдерживает себя. — Твоё эго и так достаточно велико. Ёнджун дуется на него, скрещивая руки на груди. — Вредина. — Оу, наш маленький Джуни обиделся? — Ёнджун помнит притворное воркование Субина, прежде чем его взгляд расчистился и на щеках появились ямочки. — Шучу. Ты очень красивый. Ёнджун поворачивается к зеркалу как раз вовремя, чтобы увидеть клубничный румянец, заливающий его собственное лицо. Он закрывает глаза, открывает их снова. Он всё ещё Ёнджун. Ёнджуну почти восемнадцать, он подаёт заявления в колледжи и знает, что вообще ничего не знает. Он не помнит, чтобы когда-нибудь был так поразительно счастлив. Это лето их восемнадцатилетия. Субин смотрит, как Ёнджун затягивается сигаретой и давится, прежде чем крадёт её прямо из губ Ёнджуна и заканчивает с такой непринуждённостью, что у Ёнджуна на ногах подгибаются пальцы. Ёнджун чувствует, как Субин липнет к нему после одной бутылки соджу, бормоча что-то неразборчивое в его шею. Их пути домой переплетаются по выходным, они падают в одну кровать и ощущают, как жидкая нежность просачивается сквозь их ладони и пальцы. Волосы Ёнджуна розовые, Субина — всё ещё чёрные. Лето, осень. Кардиганы и восемнадцатый день рождения Ёнджуна, и лицо Субина, освещённое свечами на торте в его руках. Субин толкает Ёнджуна в озеро, и вода, окрашенная закатом, смывает собой всё, что он знал. Лето, осень, зима. Худи, принадлежащие им обоим, бини, связанная мамой Ёнджуна для Субина, руки палача, управляющие его руками, и сны, которые он начинает видеть, ужасные, яркие и живые. Пальцы, проникающие в самый влажный уголок его тела, жар звёзд. Они заставляют руки Ёнджуна дрожать и не дают встретиться с Субином взглядом. Затем — первая неделя декабря, и теперь уже Ёнджун держит торт, помогая Бомгю воткнуть в него восемнадцать свечей, и не может заплакать, даже когда Субин отдаёт ему первый кусок. Восемнадцать — это хорошо. Восемнадцать — это сладостно-горько. Восемнадцать — это восемнадцать. Проходят два года, время огибает их, словно зеркало. И в один из этих дней опускаются бесконечные сумерки предрассудков. Ёнджуну двадцать, он в колледже, и он знает, почему учится на психолога. Каждый день он видит, как в глаза мамы возвращается свет, и понимает, что хочет делать в жизни. Они с Субином учатся в местном колледже, это небольшой сплочённый кампус для таких же ребят из их крошечного городка. Всегда вместе: двое мальчиков, договаривающих друг за друга предложения, двое подростков, докуривающих друг за другом сигареты, и теперь — двое взрослых (фу), заполняющих друг за друга резюме. Восемь лет знакомства с Субином. Восемь лет скачков неравномерного движения. Восемь лет улыбок, и слёз, и смеха, и любви, собранных в одном мальчике, изъеденном молью. Восемь лет жизни в глазах Субина. Это по-прежнему ощущается ново. Волосы Ёнджуна вернулись к чёрному. Он просто идёт в кабинет, когда слышит это. — Но реально, что не так с омегами, почему они постоянно ищут внимания? Меня это так бесит, — шепчет чей-то ехидный голос, прикрытый ладонью. — Серьёзно, мы уже поняли, что эти сучки постоянно в течке, но почему они постоянно пытаются свалить свои проблемы на других? Пусть просто… отъебутся? Они говорят не о нём, успокаивает себя Ёнджун. Нужно просто идти дальше. Они говорят не о нём. Они говорят не о нём, они говорят не о нём, они… — Субин, — выдыхает он в телефон, — пожалуйста, где ты? Голос Субина потрескивает в динамике. — Дома, нас сегодня отпустили пораньше. А что?.. Где ты? Всё хорошо? Ёнджун прикладывает все усилия, чтобы не заплакать. — Я иду домой, — говорит он. И вешает трубку. Ёнджун не представляет, как добирается до дома Субина. Мир расплывается золотистыми пятнами позднего обеденного солнца и тенями деревьев. Ямы в середине дороги, которые в сезон дождей превращаются в лужи. Обычно Ёнджун перепрыгивает через каждую из них. Сейчас он их обходит. Одного взгляда на Субина с взъерошенными волосами и с тревогой в глазах хватило бы, чтобы Ёнджун-подросток заплакал. Но ему уже не шестнадцать. И они больше не Ёнджун-и-Субин, сколько бы ни убеждали себя в обратном. Альфа-и-омега, всегда, всегда, всегда, клеймо, и проклятие, и позор. — Ёнджун? — встревоженно спрашивает Субин, когда Ёнджун протискивается мимо него. — Меня это достало, — говорит Ёнджун, роняя сумку на пол и яростно потирая глаза. Он зол, он так зол. Он зол на того человека, кем бы он ни был, он зол на себя за то, что так реагирует. — Господи. Меня так всё достало, Субин, достало! Тень Субина перекрывает свет лампы. — Расскажешь, что случилось? — Это, это… немного глупо, если так подумать, — фыркает Ёнджун. — Я… я просто шёл на занятия и услышал, как какой-то мудак распинался про омег и про то, что мы все просто сучки, которые постоянно ищут внимания и спихивают на всех свои проблемы, и я… Я знаю, что это неправда, не нужно мне этого говорить, но даже если я знаю, какая разница? Когда это прекратится? — Ох, — говорит Субин, эхо старого разговора в этой самой комнате. — Ты знаешь, кто это был? Мы можем на него пожаловаться. — И чем это поможет? — выкрикивает Ёнджун, теперь иррационально злой на Субина, обиженный и вымотанный. — Что один человек может сделать против всего мира? — Я ведь не говорю про весь мир, — глаза Субина, отвёрнутые от света, тёмные и блестящие. — Я говорю про тебя. Кажется, будто кто-то потянул за струну, и всё, что Ёнджун может сказать: — Какая от этого польза? Субин подходит ближе, и на мгновение Ёнджун думает, что он хочет его обнять, но Субин этого не делает. Видимо, они уже оставили этот этап позади. — Минус один человек, который тебя так злит. Минус один человек, который злит всех омег в кампусе. Минус один человек, из-за которого твой аромат становится таким кислым. Может, они и оставили этот этап позади, но Ёнджун — нет. Он тянется к Субину и обвивает руками его шею, шепчет: — Прости… Просто я так хотел бы не быть омегой. — Ты не просто омега, — твёрдо говорит Субин, потирая его спину точно так же, как несколько зим назад. — Ты Ёнджун. Ты замечательный, ты умный, ты забавный, ты прекрасный. Ты танцуешь лучше всех, кого я знаю. Ты готовишь лучше… Эм, ладно, лучше всех готовит моя мама, ты на втором месте. Ты совершенно чокнутый, и я люблю тебя. Альфа, бета, омега, мне всё равно. Ты Ёнджун. Для меня ты просто Ёнджун. Ёнджун обнимает Субина крепче, прячет лицо у него на груди и пытается перестать дрожать, ведь… ох. Этого всё равно недостаточно, не так ли? Что-то шепчет ему: это ничего не меняет. Ёнджун касается его лица, но Субин не издаёт ни звука. Нет, подождите, что-то… что было до этого. Что было до этого? Вспышки неоновых огней, звёзды, нарисованные на веках Бомгю, кольца на пальцах Тэхёна. Точно. Бар. Бар, какой-то зловещий напиток синего цвета. Бомгю, прислоняющийся к Тэхёну, Тэхён, набирающий номер, шаги на раз-два-три. Темнота, а затем свет, пропахшая кофе куртка на плечах, рука на талии, усаживающая его в машину. Ёнджун хмурится, переводит взгляд на окно. В уголке нарисован цветок, едва заметный в темноте неработающих уличных фонарей. Эта машина мамы Субина. Пальцы Ёнджуна всё ещё на скулах Субина. Куртка Субина всё ещё на его коленях. — Я тебе нет, — смутно слышит он собственное неразборчивое бормотание. — Я тебе нет. Почему нет? Ты мне да. Уже больше лет, чем нет, наверное. Математика — это… Математика — это сложно. Всё… всё дело во мне? Поэтому ты совсем не видишь меня сейчас? Поэтому я совсем не вижу себя в твоих глазах? Субин не издаёт ни звука, даже когда Ёнджун случайно царапает ногтем его щеку. — Оу, чёрт, прости, — говорит он, — я не специально. Но, может… Может, тебе стоит попробовать истечь кровью хоть раз. Я, я истекал по тебе кровью как какой-то… какой-то чёртов пациент, который не хочет покидать приёмный покой! Который не хочет видеться с доктором, потому что он, он, блять, эк-… эко-… экти-… эктомирует её из меня или типа того. Ты слушаешь? Слушаешь, Субин? Субин не издаёт ни звука, даже когда Ёнджун наклоняется и целует его. (Обезболивающее на прикроватном столике Субина, покрывало, обёрнутое вокруг плеч Ёнджуна. Кофе. Пара килограмм сахара и пара щепоток грусти. — Ты помнишь, что было прошлой ночью? — спрашивает Субин сквозь головную боль, долбящую в двери его черепа. — Нет, — врёт Ёнджун. — Только не говори, что я сделал что-то очень стыдное?)

+×+

— Всё ещё не ебу, что я делал в колледже, — говорит Субин. Его чашка горячего шоколада давно пуста. — Все годы в колледже ощущались так, будто я срываю чью-то свадьбу, понимаешь ведь, о чём я? — Или что-то типа оленя в свете фар, — поддерживает Ёнджун, — только ты одновременно и автомобиль, и олень. Тишина опускается подобно беззвучному снегу на улице, собирающемуся на подоконнике и выставленных наружу растениях Ёнджуна. Он отдаёт свою всё ещё не допитую кружку Субину и идёт к окну, открывает его и заносит горшок с растением внутрь. Ёнджун ставит его на маленький квадратный столик и забирает свою кружку у Субина. — Эй, Ёнджун, — зовёт Субин с улыбкой, за все эти годы отпечатавшейся на сетчатке глаз Ёнджуна. — Помнишь ту весну, когда мы испекли торт на день рождения твоей мамы? И снова, с самого начала.

+×+

— Завтра у мамы день рождения, — говорит Ёнджун. Щурится: — Ты же помнишь? — Конечно помню! — оскорблённо отвечает Субин. — Я уже купил для неё книгу. Думаю, ей понравится. — Йа, ты серьёзно пытаешься понравиться ей больше, чем я. Субин выгибает бровь. — Зачем мне пытаться? Я и так нравлюсь ей больше. В отместку Ёнджун кидает в него своё грязное бельё. Вопль Субина раздаётся на весь дом и звенит в ушах. — В любом случае, — невозмутимо продолжает Ёнджун, — вставай. Испечём для неё торт. Субин идёт за ним на кухню, по пути захватывая свои стрёмные очки. — Что за хрень, когда я на такое соглашался? — Ёнджун делает свой аромат чуточку кислее. Субин складывается как бумажный самолётик, уже принимаясь искать рецепты в интернете. — Она же любит шоколад, да? Давай сделаем этот. Выглядит не очень сложно. Отмерь… Жар весеннего солнца проникает в окна до тех пор, пока не выцветает в очередной закат. Оранжевые тени умирающего солнца заставляют Субина сиять. Уже двадцать два: десяток лет, проведённых вместе, пристёганных друг к другу по рёбрам и бёдрам. Выцветший розовый зонт всё ещё стоит в подставке у двери. Ёнджун знает Субина уже так долго. Десять лет — для кого-то целая жизнь. — У тебя на щеке мука, — смеётся Субин и смахивает её, касание оставляет за собой россыпь звёздной пыли. — Что ты вообще делаешь? — Поставь торт в духовку, взбей глазурь и заткнись, — инструктирует Ёнджун, отряхивая руки о свой фартук. — Есть, мэм! — салютует Субин. Глядя на спину Субина, старательно взбивающего ярко-синюю глазурь, Ёнджун прочищает горло. — Они приняли меня, — шепчет он, ощущая, как слова растворяются в воздухе. Субин замирает. — Меня взяли на работу в академии танцев в городе. Это пять часов отсюда. — Ёнджун… — Субин оборачивается и заключает его в такие крепкие объятия, что приподнимает от пола. Его аромат сладкий и яркий. — Это замечательно! Охренеть, ты будешь учителем? — Да, — выдыхает Ёнджун, обвивая руками плечи Субина и болтая ногами. — Сонсэнним и всё такое. Субин трясёт его в объятиях, смех дрожит между их лёгкими. — Охренеть. — И ещё кое-что, — говорит Ёнджун, отстраняясь. — Я… я хочу, чтобы ты поехал со мной. Субин ослабляет хватку на его талии. — В город? — Да, — Ёнджун переступает с ноги на ногу, ощущая, как горят уши. — Эм. Всё в порядке, я не заставляю тебя или… Лицо Субина перекрывает свет из окна, его волосы тонут в солнечном пожаре. Его руки тянутся к Ёнджуну снова, и снова, и снова, сквозь все эти ночи, когда они смотрели на кружащие тени потолочных вентиляторов, сквозь море плоскостей и лиц. — Я поеду с тобой. Конечно, поеду. Просто… только если ты уверен. Я поехал бы за тобой куда угодно. Ты ведь знаешь. — Ты мой любимый, — говорит Ёнджун. Ему нечего больше сказать. У них получается. Двенадцать тогда, двадцать два сейчас. У них получается, от спичечного коробка, до ссор, до объятий, до печенья, до «охренеть, Ёнджун, теперь я тоже учитель», до знакомой любви, спрятанной в чашках с горячим шоколадом и вшитой в старые покрывала. Проходят четыре года, время огибает их, словно зеркало. В один из этих дней наступает сегодня.

+×+

— У тебя в волосах была мука, — с улыбкой говорит Субин, — а на верхней губе размазался шоколад. — Нифига, — присвистывает Ёнджун, — да ты просто одержим мной! Эта волчья улыбка, проблеск клыков. — А кто не? Ёнджун смеётся высоким смехом. Его горячий шоколад чуть не проливается. — Никто, конечно же. Субин придвигается ближе, наклоняется к нему. В его взгляде тяжесть, якорь, опускающийся ниже, ниже, ниже, на морское дно чего-то, чему Ёнджун не хочет давать названия. — Нет, скажи мне. Скажи, серьёзно. По-твоему, есть кто-то, кто бы не хотел тебя? Годы. Ёнджун провёл годы, любя этого мальчика. — Ты, — шепчет он наконецнаконецнаконец. Катарсис. Боль в лёгких. — Ты. Ёнджун видит, как в выражении лица Субина что-то меняется. Он открывает рот, широко распахнув глаза, голографические руки тянутся к Ёнджуну (снова, и снова, и снова), но в этот раз Ёнджун отшатывается, не давая ему заговорить. — Хочешь попробовать одну штуку? Хочешь. Субин открывает и закрывает рот. — Ладно. Какую? — Возьмём каждый по книге, — говорит Ёнджун, неся полную чушь, чтобы заглушить стыд, и слёзы, и облегчение. — Откроем на любой странице, закроем глаза и ткнём в случайное слово. — Хорошо, — едва слышно шепчет Субин. Ёнджун выбирает книгу. Закрывает глаза, открывает страницу и тычет пальцем. «Поиски». — «Поиски». Может, впереди ещё будут какие-нибудь приключения, — мычит он. — Что у тебя выпало, С-Субин? — губы запинаются об имя, упираясь в тупик, чего не было никогда раньше. — Мне выпал ты, — отвечает Субин, глядя прямо на него. — «Ты»? Скучно. Внезапно Субин повсюду, холодная рука на шее, знакомый запах окутывает Ёнджуна, и он не может ничего сделать. Никогда не мог. — Нет, — говорит Субин, его волосы падают на лоб Ёнджуна, дыхание касается его щёк. — Мне выпал «дом». Разве это не ты? Что-то внутри Ёнджуна останавливается. Словно часы со стрелками, перекушенными молочными зубами любви. — Субин, — произносит он торопливо-торопливо, солнце в ладонях, когда он сжимает их на коленях, отчаянно желая прикоснуться. — Скажи мне. Скажи, что это значит? — Это значит, что я хочу тебя достаточно долго, чтобы чувствовать себя глупо, — говорит Субин. — Это значит, что я люблю тебя до глубины души. Это значит, что я помню, как ты поцеловал меня в машине моей мамы, когда я отвозил тебя домой из бара. Это значит, что я хочу быть с тобой так сильно, что мне больно. — Ох, — выдыхает Ёнджун, проводя большим пальцем по щеке Субина. — Ты… то утро. Ты запомнил, как я тебя поцеловал. Взгляд Субина, как он заставляет Ёнджуна замирать. — Ты тоже. Ёнджун закрывает глаза, когда нос Субина соприкасается с его, отставляет чашку на журнальный столик с разводами от воды. — Я люблю тебя так давно, — признаётся он, отпуская себя. Свой стыд, свои стихи и свою боль. — Я понял, что ты мне нравишься, когда мне было пятнадцать. Вокруг глаз Субина появляются морщинки. — Ты нравишься мне с тех пор, когда мне было тринадцать, а у тебя всё ещё были молочные зубы. Ёнджун едва не рушится на части. — Какого хрена. — Я люблю тебя, — обещает Субин, словно пробует эти слова на языке. — Я чувствую себя глупо, когда говорю это, потому что делал это так много раз, что нет смысла произносить вслух. Это часть меня. — Мой мальчик, — Ёнджун вздыхает, когда рука Субина ложится на его спину, зажигая за собой фонари. — Ты мой любимый. — Я знаю, — Ёнджун слышит улыбку в голосе Субина. Ёнджуну двадцать шесть, он давно выпустился из школы, и он знает, что губы Субина в миллиметре от того, чтобы прикоснуться к его шее. Он знает, что влюблён в своего любимого друга, мальчика из прошлого и мужчину из настоящего. Он знает, что его любят в ответ, и это успокаивает боль в его душе. Он знает, что его любят. Он знает. Нос Субина касается звездообразной впадинки на его горле. Следующий выдох Ёнджуна получается дрожащим. — И всё-таки, — выдыхает Субин в его раскрытые губы, — какой же ты красивый.

Я — тот, кому ты рассказываешь свои страхи, /

Нам всегда будет друг друга мало.

— Lorde, Buzzcut Season