favourite friend

Мы можем оставить рождественские гирлянды до января.

+×+

Вот в чём дело: Субин правда тихий. Он из тех, кто улыбается, пока остальные смеются, шепчет, пока другие кричат. Он — касание, а не удар. Страховочная сеть, в которую падаешь, когда мир выбивают у тебя из-под ног, краеугольный камень. Судьбоносная Фортуната, что помогла Джордану найти себя и вновь исчезла в водах времени. Субин тихий. Просто… не рядом с Ёнджуном. Бомгю говорит, что это отвратительно, — то, как по-детски Субин начинает сиять при виде Ёнджуна каждый раз. Кай кладёт ладонь на плечо Бомгю и говорит ему «быть тише». Тэхён закатывает глаза и игнорирует их всех. Ёнджун заливается этим невероятным оттенком красного до корней волос и ничего не отвечает. (Типичный вечер среды в их квартире). И, что ж. Конечно, Субин сияет, словно ребёнок. Если это делает запах Ёнджуна таким сладким, он будет сиять для него как чёртова рождественская ёлка. Словно маленький ребёнок в крепости из одеял, восхищённый светом фонарика на ткани. Словно ребёнок на заржавевших качелях, наблюдающий, как золотистое солнце освещает его кожу. Потому что в этом и есть вся суть, разве нет? Субин не боится темноты, никогда не боялся. Но всё равно, Ёнджун — свет и всё то, что отпугивает тени. И Субин тянется к нему, ведь что ещё ему остаётся? Он смотрит, как Ёнджун гордо шагает по тротуару, держась рукой в перчатке за его ладонь… И, что ж. Нет, к чёрту всё это. Вот в чём дело по-настоящему: Субин влюблён, детка. Он любит так давно, что та ниша в груди, где он хранит всю свою любовь, поросла мхом. То пустое, ноющее место, которому Ёнджун доверил свои глаза, и руки, и губы на сохранение. Субин будет охранять его, будет лучшей парой, о которой Ёнджун только может мечтать. Субин будет его домом, его святилищем. — Ты сегодня подозрительно тихий, — говорит Ёнджун и косится на него. Его нос розовый, как растаявшая карамелька. Жидкое лето в зимних ладонях Субина. Субин пожимает плечами и притягивает его ближе. — Просто задумался. — Это очень опасно для тебя. Не перенапрягайся. Субин щипает его за бок. Ёнджун уворачивается со смехом. Субин закидывает руку ему на плечо с широкой улыбкой. В море всех других вещей они — аномальное кораблекрушение двух сердец, скрепленных друг с другом. — Почему это? Почему мне нельзя думать о тебе, если ты — лучшее, что случалось в моей жизни? Ёнджун давится воздухом, вишнёво-красный разливается по его щекам вплоть до кончиков ушей. — Какого хрена? — возмущается он и непрерывно бьёт Субина по руке до тех пор, пока тот не перестаёт обнимать его за плечи. — Что за нафиг, Чхве Субин? Это что, кафе с панкейками? Прилив умиления, охватывающий Субина до самых костей, кажется чуть ли не фатальным. Кажется чем-то разрушительным. — Твоя манера речи просто поражает, — говорит он, игнорируя причину взволнованности Ёнджуна. — Ты всегда то об одном, то о другом. Ты как из чёртова мультика вылез, хён. Ёнджун щурится. — Какого… Ты просто хочешь замять всё, что только что сказал? — Почему это? — Субин знает, что ведёт себя «подло». Но он станет жесточайшим человеком на планете ради того, чтобы Ёнджун смотрел на него вот так. Всегда. Картинка с изображением чуда, наложенная на вершину диаграммы в виде сердца. — Я могу сказать что-нибудь ещё. И я скажу. Ты свет моей жизни. Мой самый дорогой человек — дороже швейцарского банка, раз уж на то пошло. Моя сладкая булочка, поставлю тебя в микроволновку, посмотрю, как ты вращаешься на тарелочке и съем в два укуса. Ты мой… Ёнджун зажимает его рот рукой и шипит, словно мокрый кот. Его аромат становится кислым от стыда, но Субин знает, что на самом деле всё в порядке. — Просто что с тобой не так. Субин хихикает и утягивает его на украшенный в пух и прах каток, сразу направляясь к кассе. У женщины в очках, что сидит за стойкой, на свитере нарисованы маленькие венки из остролиста. Она улыбается так же, как и всегда. Субин и Ёнджун ходят сюда уже давно. Субину до боли знакомы все эти украшения, развешанные кругом, и то, как свет гирлянд падает на лицо Ёнджуна. Субин встаёт на колени и шнурует коньки Ёнджуна, весело фыркая, когда тот с руганью ударяет его по рукам. Ёнджун всё равно не может скрыть то, как его аромат становится ярче, — счастливый, но неизменно упрямый. — Ты дурак. Негодяй. Проклятый качок. Кому и что ты пытаешься доказать? Субин поднимает голову, его руки застывают. Кажется, Ёнджун краснеет, но из-за гирлянд трудно сказать наверняка. — Хён, зачем мне что-то доказывать? Я делаю это, потому что… Ну, я люблю тебя. Видеть улыбку Ёнджуна — всё равно что сидеть на подоконнике на рассвете и наблюдать, как солнце встаёт из-за верхушек деревьев. Первая секунда, когда загораются его глаза, — словно вид на постепенно светлеющее небо. Затем — медленная улыбка на кончиках губ, словно попытка отыскать источник этого розово-золотого света в кронах, звенящих пением птиц. Его лицо, наполненное счастьем, — словно ощущение солнечного тепла на коже после долгого холода. Звёзды, спрятанные в порах апельсиновой корки его смеха, и эта долгая, тихая радость, остающаяся на его лице даже после того, как улыбка угасает, скрываясь за линией горизонта. Субин так его любит. Он позволяет Ёнджуну раскручивать его на месте и отпускает лишь один раз, чтобы не задавить ребёнка (Ёнджун взрывается смехом, так что, возможно, оно того стоит). Какое-то время всё спокойно. Они катаются вместе, рука в руке. Ёнджун смотрит на гирлянды, а Субин смотрит на Ёнджуна. Всё как всегда. — Ты… — Ёнджун делает короткий, сдавленный вдох, будто хочет замолчать, но скорее умрёт, чем сделает это. — Ты говорил серьёзно? Субин тормозит и останавливается, хватаясь за поручень одной рукой. Его сердце замедляется, будто понимает всё гораздо раньше, чем разум. — Ёнджун, любовь моя, конечно, серьёзно, — он умолкает, легко проводит по щеке Ёнджуна. — Каждый раз, когда я говорю, что люблю тебя, я говорю это искренне. Неужели ты сомневаешься? Ёнджун вздыхает, протирая лицо ладонью. — Нет. Я никогда не сомневался в этом, Субин. Просто… Иногда ты говоришь такие вещи, что мне… Мне очень сложно поверить, что ты правда так думаешь. — Э? — брови Субина удивлённо взлетают вверх. — …Что? Ёнджун краснеет. — …Ты так смотришь, что теперь я чувствую себя тупым. Субин качает головой. — Нет, нет, это не так. Я просто… не ожидал, пожалуй. Ох, хён. Во что именно ты не поверил? Ёнджун сглатывает, его лицо холодеет. — Давай не будем. Прости. Субин ловит запястье Ёнджуна, успокаивающе поглаживает ароматическую железу. — Что бы я ни говорил, я говорил искренне. По крайней мере, если это было что-то хорошее. — Я тебе верю, — просто отвечает Ёнджун. — Ты бы никогда не захотел причинить мне боль. Они вновь начинают ехать, из одного конца в другой. Ёнджун даёт Субину свои указательный и средний пальцы, прячет их в его руке. Субин обхватывает его костяшки, устраиваясь между впадинками, словно кусочек пазла. Наконец он делает вдох, чтобы прочувствовать это. Скребущееся чувство. Боль в груди: я сделал что-то не так. Затем — простое прощение. Всего лишь заметка на будущее, напоминание разобраться с этим позже. — Я говорил всё это искренне, — снова обещает Субин. Лицо Ёнджуна — единственное, что он видит, и они одни, и они свободны, и они влюблённые голубки. Они река звёзд и пепел сожжённого дома. Они такие же, какими были всегда. — Каждое-прекаждое слово. Сладкие губы Ёнджуна раскрываются на резком выдохе. Субин наклоняется и закрывает их поцелуем. (— Говори со мной, ладно? — просит Субин, когда они возвращаются домой. — Мы должны разговаривать друг с другом. Ёнджун кивает, привычно устраиваясь под его левым боком. Субин чувствует, как тот ухмыляется в его шею. — Ну не знаю, мне кажется, ты и так разговариваешь очень даже хорошо. Простое «спасибо» превращается в «что бы я делал без тебя?» Обычное «вау» превращается в «ты такой красивый, что моё сердце сейчас взорвётся и вылетит наружу через затылок». «Я люблю тебя» остаются такими же, потому что уж в это Ёнджун точно верит. Застоявшееся молчание превращается из пустых пробелов в светлые моменты, словно говорящие «я знаю, как тяжело тебе пришлось. Иди ко мне и отдохни хотя бы немного».)

+×+

— Нет, нет, детка, — настаивает Ёнджун, держа гирлянду из звёзд в одной руке и из крошечных рождественских ёлок в другой. — Какая лучше? Субин закатывает глаза, прислоняясь головой к полке. — Ты всегда спрашиваешь моё мнение, а потом забиваешь на него и делаешь по-своему, хён, — он щурится. — Звёздочки милее. — О, врун, вообще не правда, — Ёнджун поворачивает голову под разными углами, рассматривая украшения так досконально, будто от этого зависит его жизнь. — Не, ёлочки мне больше нравятся. Давай купим их. Субин фыркает, бесконечно, беспомощно влюблённый. — Как пожелаешь. Вот как всё происходит абсолютно каждый год без изменений: Ёнджун ходит вперёд-назад между разными стеллажами, берёт украшения и кладёт их обратно, настолько сосредоточенно, что у него раздуваются ноздри и выпячиваются губы. (Субину немного хочется его укусить. И даже не в сексуальном смысле, как кусают партнёра при вязке, нет, ему просто хочется впиться зубами в яблочки щёк Ёнджуна и, типа, пожевать). Омега перестал спрашивать его мнение пять полок назад, и вдобавок перестал делать вид, будто ему изначально не было плевать. И Субин совсем не против, правда. Он всё равно кладёт понравившиеся ему вещи в тележку тайком, потому что, ну, он же её везёт. Но вот спор из-за звезды — это совсем другое. — Она же просто кошмарная, — Ёнджун пялится на вполне приличную, неоновую, сияющую в темноте звезду по скидке 75% в руках Субина, раскрыв рот в чистом ужасе. Субин фыркает, в полной мере принимая оскорбление звезды на свой счёт. — Зачем ты тогда меня спрашиваешь? Ёнджун коротко вдыхает, как делает всегда, когда собирается начать тараторить. — Затем, что, спойлер, звезда — это, типа, важно. И я знаю, что ты позволяешь мне почти всё делать по-своему, и это очень мило с твоей стороны, но я подумал, что ты, не знаю, будешь рад выбрать хотя бы звезду, но, господи Иисусе. Не могу поверить, что ты реально выбрал её. Она же… Субин, она неоново-зеленая. — На неё скидка 75%, это самое главное, — возражает Субин. — Тут на всё скидка 75%! — вопит Ёнджун с круглыми глазами. — Это буквально рождественская распродажа! Они вступают в словесную схватку. Ёнджун выигрывает, потому что когда Субин вообще стоял на своём? На самом деле, вот что сказал бы Субин: Ёнджун — настоящий ураган. Сверкающий сказочный пейзаж, остающийся после бури. Субин подбирает за ним пылинки, огоньки и светлячков, не отставая ни на полшага. Равные — вот как назвал бы их Субин. К чёрту сабгендеры. Равные. Возможно, Субин почувствовал мягкое касание разряда молнии на своей щеке. Возможно, запах серы в воздухе уступает место яркому аромату несезонных апельсинов. Так что да, они покупают сверкающую серебряную звезду, выбранную Ёнджуном. Ёнджун показывает Субину язык, его летний аромат наполняет воздух. И Субин не может сильно на него злиться, хотя, ну правда, что плохого в рождественской звезде цвета зелёного текстовыделителя? У неё есть свой шарм. (Что бы там Ёнджун ни говорил, Субин не дуется. Он мужественно обижается, вот и всё). Внезапный громкий смех Ёнджуна вырывает Субина из его мужественного приступа обиды. — О, Субини, смотри! — говорит Ёнджун, улыбаясь, кажется, ярче, чем солнце. — Ага, вот так! …У Субина возникает стойкое ощущение, что Ёнджун только что прицепил ему на волосы игрушку. — Оу, ты выглядишь так мило, — пищит Ёнджун, закрывая лицо ладонями. Несколько покупателей недовольно косятся на них, хотя дети смотрят с интересом. Как будто точно решают, кем хотят стать, когда вырастут. — Я не милый, — ворчит Субин с чёртовой рождественской побрякушкой на голове. — Я сама опасность. Ёнджун смеётся так сильно, что едва не падает с ног — суперновая звезда, превращающаяся во вспышки смеха (и, наверное, оно того стоит. Наверное, всё это того стоит). Он треплет Субина за щеку, снимает игрушку, которая, как Субин теперь видит, яркая, блестящая и, похоже, с узором из… оленей? — Для меня ты никакая не опасность, милый. Субин улыбается, странный прилив любви возвращается. — Нет-нет, я всего лишь твой пособник, не так ли? Ёнджун стреляет в него пальцами-пистолетиками. И Субину хочется зацеловать его до одури, но это не совсем нормальная реакция на пальцы-пистолетики, так что он держит руки при себе. — О, боже всевышний, — внезапно ругается Ёнджун, поворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и отправляется обратно туда, откуда они пришли. — Субин, мы забыли про подарки. О господи. Ещё раз, сколько у тебя племянников? Сколько у нас друзей? — Подожди, забудь про друзей, мне кажется, Бомгю устроит Тайного Санту. То есть, он постоянно шныряет вокруг, пялится на нас и хихикает, а это, по-моему, означает подставного Тайного Санту, но всё равно. О, любовь моя, не смотри на меня так, ты сам научил меня тараторить… — Ёнджун ударяет его подарочными пакетами. — Ай! У меня один племянник, ты буквально видел его больше раз, чем я, а я его дядя! Ёнджун закатывает глаза, отправляясь к игрушкам. — Тёти всегда нравятся детям больше, чем дяди, это все знают. Субин останавливается на месте. — Ты вышел за меня замуж, а я даже не в курсе? Ёнджун улыбается ему своей хитрой, кривой улыбкой. Той, от которой Субин складывается как пляжное кресло и чуть ли не пищит, словно школьница. — Как только это станет легальным, детка, я заженюсь на тебе до смерти. Сердце Субина, кажется, взрывается. — Просто чтобы ты знал, мне понадобится кольцо. Агх, что ему купить, одежду или игрушки? Ёнджун смеётся. — Игрушки обрадуют его, а одежда обрадует его родителей. Субин трясёт головой. — Не, купи ему игрушку. Ты наверняка лучше меня знаешь, что ему нравится, и это, конечно, грустно, но… Я уже купил нуне книгу, которую она хотела. — А её муж? — спрашивает Ёнджун, нагибаясь вниз, потому что лучшие игрушки всегда спрятаны под отстойными. — Не упоминай других мужчин, — огрызается Субин чисто по привычке. Это их давняя шутка — о том, что Субин чертовский собственник. (…По крайней мере, Субин думает, что это шутка?). — О боже, подарю ему пляжную гавайскую рубашку. Он будет в восторге. Субин слышит улыбку в голосе Ёнджуна. — Ты самый ревнивый мужчина, которого я знаю. Субин преувеличенно громко выдыхает, округляет глаза и смотрит на Ёнджуна как на изменника. — Ты знаешь других мужчин? — произносит он медленно, словно это ужаснейшее преступление в мире. Ёнджун с огромной коробкой Лего в руках смотрит на него снизу вверх, абсолютно потеряв дар речи. Они взрываются настолько сильным приступом смеха, что к концу у Субина выступают слёзы, а Ёнджун не может перевести дыхание. Субин качает головой, протягивает Ёнджуну руку и помогает встать, притягивая ближе и ближе. (Украсить их крошечную квартиру несложно, потому что она крошечная. Субин позволяет Ёнджуну пойти в разнос, потому что в приторном тоне, которым омега спрашивает «Ну, ты ведь не возражаешь?» очень явно звучит угроза. Но вот украшение чёртовой ёлки — худшая вещь, в которой Субин когда-либо участвовал. Они спорят буквально из-за всего. Ёнджун почти устраивает драку, а Субин почти уходит из комнаты, но, конечно, они этого не делают. Конечно, они продолжают стоять в гостиной, не в силах уйти, потому что так нельзя. Субин может что угодно, если он делает это вместе с Ёнджуном. Всегда вместе. — Хочешь повесить звезду? — тихо спрашивает Ёнджун. Даже после стольких лет в его глазах искрится что-то тёплое. Субин хочет стать причиной для того, чтобы это тепло осталось в них навсегда. Острая вспышка нежности едва не сбивает его с ног. — Нет, всё хорошо, можешь повесить её сам. — Нельзя доверять мужчинам выше ста восьмидесяти сантиметров. Кровь до мозга совсем не доходит, — Ёнджун закатывает глаза, а затем кладёт руку Субина поверх своей. Его кожа всегда такая тёплая. Иногда Субин сдерживает себя в прикосновениях просто потому, что его руки вечно слишком холодные. Он больше не хочет видеть, как Ёнджун вздрагивает и отшатывается от него, — как в тот вечер, когда они стали парой. Он всё ещё не может забыть тот раненый взгляд Ёнджуна. — Это было не предложение, идиот. А просьба, от которой ты не можешь отказаться. Ёнджун привстаёт на носочки и ставит звезду на место, крепко держа Субина за руку. В его костяшках отдаётся старая боль — шрамы от разбитых бутылок. Субин прогоняет волну боли, рисует круги на мягкой коже тыльной стороны ладони Ёнджуна. — Разве мои руки не холодные? — не удерживается и спрашивает он. — Пиздецки. Серьёзно, нужно сводить тебя к врачу, — Ёнджун пожимает плечами в ответ на взгляд Субина, что бы тот ни выражал. — Но я тёплый. Моего тепла хватит для нас двоих. Субину кажется, что они говорят уже не о руках. — Я люблю тебя, — выдыхает он. Снова и снова. — Я люблю тебя. Ёнджун поворачивает голову и оставляет на его щеке мягкий поцелуй. Им нечего больше сказать).

+×+

Ёнджун стоит у окна и смотрит, как снег падает на деревья. Он в одной лишь оверсайзной футболке — которая принадлежит ему, понимает Субин, и в груди появляется приятное чувство, — и штанах с котиками, которые Ёнджун носит во времена Большой Печальки. Иногда у Ёнджуна бывают такие периоды — когда он неделями грустит и не знает почему. Ему больно здесь, вот здесь, прошептал он однажды Субину, когда всё вокруг было тихо и все вокруг были слепы. Тогда он взял ладонь Субина и прижал к своей груди. Вот здесь. Субин подходит и обнимает Ёнджуна со спины, обвивая его талию руками. Он смотрит на снег вместе с Ёнджуном, бросает взгляд на его лицо и понимает, что они видят совершенно разные вещи. В выражении Ёнджуна есть что-то дрожащее, как застывшая поверхность замёрзшего озера ранней весной, что может сломаться от одного неаккуратного шага. Но Субин знает Ёнджуна уже много и много лет. Он прижимается к его затылку — кожа под пересохшими губами лихорадочно горячая. — Хён, тебе не холодно? Ёнджун пожимает плечами в его объятиях, кладёт руки на предплечья Субина. Он такой нежный, его прикосновения лёгкие, словно крылья стрекозы, скользящие по щеке. Он откидывается назад, устраиваясь на Субине, словно кот на одеяле. — Эй, а ты в кои-то веки тёплый. «Ты согрел меня», не говорит Субин. — Нет, хён, серьёзно. Давай принесу тебе свитер. Ёнджун сжимает его руки, на его шее поднимаются волоски. — Нет, подожди. Всего… одну минутку. Давай просто постоим так. — Хорошо, — шепчет Субин, утыкаясь лицом в изгиб плеча Ёнджуна. В местечко прямо под следом от укуса, чётко выделяющегося на коже. — Хорошо, любовь моя. Ёнджун поднимает руку, чтобы дотронуться до падающего снега, и упирается в стекло. Он вздрагивает, будто не ожидал наткнуться на препятствие. Его рука медленно опускается. В горле Субина трескается что-то острое. Он тянется и переплетает их пальцы, возвращая руку Ёнджуна вниз. Субин хочет начать говорить, но Ёнджун делает короткий вдох. Альфа останавливается, наклоняется вперёд и вбок, чтобы видеть его лицо. Ёнджун не смотрит ему в глаза, когда произносит: — Почему «любовь моя»? Почему именно это прозвище? Субину не нужно даже размышлять перед ответом. Он сильнее обвивает Ёнджуна руками, надеясь, что согревает его. — Однажды жил на свете мальчик, которому казалось, что его душа слишком маленькая для его тела. Ему было всего двенадцать, и он хотел понять, почему он не лягушка, или бабочка, или что-то ещё. Потом его папа устроился на новую работу, и им пришлось переехать. И в новом, незнакомом городе, он встретил другого мальчика. У того мальчика были глаза как у лисы, абсолютно ужасная стрижка и милейшая солнечная улыбка. Первый мальчик слишком боялся с ним подружиться… — И поэтому он по полчаса ходил с «милым, солнечно улыбающимся» мальчиком в другую сторону в полной тишине, — перебивает Ёнджун, фыркая. — Месяцами. Субин предупреждающе сжимает его в своих объятиях. — Эй, не перебивай. Но да. Это был сложный ритуал по становлению парой, не осуждай его, — Ёнджун хихикает. От того, что он прижат к груди Субина, звук вспархивает между их лёгкими, словно светлячки. — Каким-то образом, благодаря счастливой случайности, они стали друзьями. Лучшими друзьями, на самом деле. Они всегда поддерживали друг друга, несмотря ни на что, потому что они вдвоём противостояли целому миру. Одним днём первый мальчик просто смотрел на своего лучшего друга, который сидел на корточках посреди солнечной улицы и ворковал над котом. И тогда он понял, насколько много любви было в его Ён-… в его друге… Эй, не смейся, а то я не буду рассказывать дальше, я серьёзно. Так вот. Он просто стоял на месте, потому что не мог уйти, пока его друг не закончит хныкать над котом. Это было самое подходящее время для ретроспекции-слэш-самоанализа. И тогда он понял, что из всех видов любви, о которых ему говорили, которые он когда-либо получал… именно твою любовь я захотел оставить себе. Именно твою я захотел сделать своей. Я зову тебя моей любовью, потому что именно в это я и верю. Ёнджун долго ничего не отвечает. Он просто поворачивается и обвивает шею Субина руками, вжимаясь в него так, словно пытается оставить отпечаток себя на его коже. Субин слегка удивлённо моргает, после чего начинает успокаивающими кругами гладить спину Ёнджуна. — Ты… — Ёнджун умолкает, вытирает нос ладонью, а затем вытирает ладонь о худи Субина. Субин недовольно вскрикивает и шлёпает его по затылку. — О боже, прости, прости. Следующая стирка на мне, правда, прости. Я хотел сказать, ты забыл про тот случай, когда им сказали, что альфы и омеги не могут быть друзьями, и они назло всем динамили друг друга ещё девять лет. Субин смеётся. — А потом, в один снежный декабрьский день, они пришли к страшному осознанию, что всё это время были ужасным, катастрофическим, клиническим клише. — Эй, — говорит Ёнджун, отпуская Субина, — мы были друзьями целых… четырнадцать лет, получается? — Ты не можешь считать с двенадцати лет, это уже как-то странно. — Ты влюбился в меня, когда тебе было тринадцать! — Я… — Субин открывает и закрывает рот, понимая, что загнан в угол. — Ладно, ладно, ты победил. Ёнджун ухмыляется, снова вставая к окну. Черты его лица просто непостижимы для Субина. Кажется, что снег — это маленькие звёздочки, которые падают вниз, чтобы поприветствовать другую, знакомую Субину звезду. — Теперь расскажешь, что случилось? — говорит он, поглаживая запястье Ёнджуна большим пальцем. — Просто… — Ёнджун отводит взгляд. — Мы не смогли поехать домой на рождество, и я знаю почему, но я ведь впервые провожу его без мамы. Это так… непривычно. Я скучаю по ней. — Ох, — выдыхает Субин. В этот раз он действительно готов потерять сознание от прилива любви. — Ох, хён. Почему ты ничего не говорил? Мы могли бы выкроить время, глупый. Ёнджун часто моргает. — Я не хотел… Ну, не хотел тебя напрягать. Я знаю, что у тебя в школе этот суперважный ежегодный фестиваль, и, ну, по времени никак не получалось, и я не хотел просто брать и срываться с места… Субин берёт его глупое лицо в ладони и сжимает его щёки. — Замолчи. Прямо сейчас. Ты… ты скрыл, что скучаешь по маме… потому что не хотел напрягать меня?.. Типа, я даже не знаю, как там его… своего партнёра? — он отпускает лицо Ёнджуна и наклоняется, пока их лбы не сталкиваются, и вдыхает один воздух на двоих. — Даже не знаю, должен ли я сейчас поцеловать тебя или сесть и плакать. Ёнджун дует губы. В его глазах отражаются все эти чёртовы гирлянды, которые он заставил Субина помогать развешивать. Он прекрасен. — Прости, что заботился о тебе. Субин трясёт головой, одновременно взъерошивая неприглаженные волосы Ёнджуна. — Твоя забота буквально вылилась в Большую Печальку. Нет уж, блять, нахуй этот Снежный бал или чёрт знает, как он там называется, завтра мы едем домой. Отказы не принимаются. Я тебя заберу. Я тебя сам в эту чёртову машину засуну… И вообще, хён, ежегодный фестиваль в январе. По какой логике ты думал, что я буду переживать о нём сейчас? Это проблема Субина из 2025. — Ты такой горячий, когда на меня ругаешься, — Ёнджун кротко улыбается ему из-под ресниц, и Субин давится воздухом. — Но от поцелуя я бы всё равно не отказался. Субин вздыхает и с улыбкой качает головой, прежде чем поднять подбородок и соединить их губы. Боже, он хочет застыть так навсегда. Он хочет глотать воздух с раскрытых губ Ёнджуна. Хочет быть тем, вокруг кого Ёнджун вращается. Хочет быть его якорем в этом море неизвестности. — Прости, но я не хочу шевелиться, — говорит он в губы Ёнджуна. — И всё-таки, насчёт свитера: твой или мой? Ёнджун глубоко вдыхает между поцелуями, когда Субин позволяет ему сделать паузу. — Твой, пожалуйста. Если бы Субина сейчас проткнули насквозь, он бы истёк любовью. (— Сегодня подходящий вечер для горячего шоколада? — шепчет Ёнджун. Сладкое эхо минувшей зимы. Субин понимает, что Ёнджун пахнет им. Кофе. Пара килограмм сахара и пара щепоток грусти. С тех пор, как они вместе, Ёнджун больше не носит дома блокаторы. Субин наклоняется и оставляет мягкий поцелуй на покрытой мурашками коже его ароматической железы, и вдыхает следующий за этим взрыв счастья. Ёнджун вопит и отталкивает его от себя, но всё в порядке. Знакомый аромат апельсинов оседает на коже Субина. Ёнджун всё ещё пахнет домом).