2.
26 января 2025 г., 10:17
Каракалла сидел рядом, привычно держа меня за руку. Он был увлечён боем, а мне было наплевать. Он подпрыгивал на месте, смеялся, ёрзал в кресле, и его рука дёргалась по инерции. Я же был занят размышлениями об ужине на следующей неделе. Неожиданно Каракалла вскочил и подбежал к перилам. Гладиаторы Юфуса проиграли. Следующий бой — бой поэта, гладиатора Макрина, с моим бойцом. Прости, брат, но у твоего фаворита нет шансов.
— Братец, это же поэт! — воскликнул Каракалла, указывая на арену. — Я буду болеть за него, а ты?
Я прищурился, вгляделся в его фигуру, и не увидел там и тени того, за что нумидиец так полюбился брату.
— Я думаю, тут без вариантов.
— Ну-у-у, какой ты зануда! — пролепетал Каракалла и вернулся на своё место.
Бой был интересный и динамичный, но мне не сиделось. Хотелось, чтобы поэта уже, наконец, убили и избавили меня от лишней головной боли. У Каракаллы было всё так просто. А я сходил с ума от дворцовых интриг, сплетен и заговоров. Брат не догадывался, сколько всего мне приходилось обдумывать; решать проблемы с сенатом, который день ото дня выказывал всё большее неповиновение; вставать ни свет ни заря ради того, чтобы послушать сухой и бесполезный отчёт человека Акация о Макрине. А главной заботой брата было — уговорить меня разделить кровать с этим варваром. Но я уже привык. Почти.
— Он меня разочаровал. Что скажешь, братец? — голос Каракаллы вывел меня из раздумий. Мой боец стоял над побеждённым поэтом в ожидании моего решения.
— Убить его, я полагаю. Луцилла? — я обернулся и посмотрел на жену Акация. В последнее время она была тише воды и ниже травы, как и её муж. Я решил, что они оплакивают отца и пока не привыкли подчиняться нам с братом. Я не придавал их странностям большого значения.
— Пощадить, — тихо, но твёрдо ответила она.
— Ну а ты что, Каракалла? — я знал, что нумидийца надо убить. Этот вопрос, скорее, был данью хорошим манерам.
— Хм… — брат задумался. — Мне всё ещё нравится, как он двигается. Ты же помнишь мои планы на него?
— Я надеялся, я ясно тогда выразился, — строго ответил я.
Каракалла мгновенно всё понял. Он вскочил и, оттолкнув меня назад, вытянул руку, направив палец вверх. Я не успел среагировать, как нумидиец закричал что-то про то, что ему не нужна пощада римлян.
Через пару мгновений боец лежал в луже собственной крови. Я закатил глаза. Мой брат опять всё испортил.
— И что это было? — я развернулся к Каракалле, когда тот сел обратно.
— Ты опять хотел всё решить за меня! Ты всегда так делаешь! Почему я даже не могу определить судьбу раба?! — возмущённо закричал он.
Я понял, что если не остановить эту лавину эмоций, Акаций и Луцилла узнают то, что им знать не обязательно.
— Поговорим потом, — отрезал я, устало вздохнув. Сколько же проблем можно создать на пустом месте.
Каракалла хотел сказать что-то ещё, но я бросил на него такой взгляд, что любой безумец вроде моего брата понял бы, что лучше промолчать. До дворца мы ехали в тишине, если, конечно, улицы Римы хоть когда-то бывают тихими.
***
Как только мы вошли, Каракалла дал волю чувствам. Он снял с себя венок и бросил его куда-то в сторону. Затем обратился к служанке и приказал привести нумидийца в его покои. Мне же, видимо, выделили роль наблюдателя. — Как мне это надоело! Как вы все мне надоели! — кричал Каракалла, — Сначала наш отец со своими нравоучениями и сравнениями: будь, как Гета, делай, как Гета, Гета-Гета-Гета! Мы вместе правим Римом, Гета! Не ты один! И если я хочу поэта, я его получу! А знаешь, почему? Потому что у меня такие же права, как и у тебя! — последнее предложение он выпалил мне в лицо. — Каракалла… — начал я, но брата было не остановить. Я знал, чем это кончается. Он скажет, что я без него — никто, что-нибудь опрокинет, уйдёт, а вечером будет извиняться. — Нет, теперь ты меня послушай! Я всё время на вторых ролях — и я не против. Но не указывай, что мне делать с собственным телом. Ты взял под свой контроль сенат, но они любят тебя, потому что есть я. На контрасте со мной ты хорошо смотришься, не правда ли? Вот только не забывай, что без меня ты — никто. Ты. Ник. То, — он снова подошёл ко мне вплотную, отчеканивая каждый слог. Он не понимал, что меня это не обижало. Я развёл руками. — Ладно. Хорошо. Как скажешь. Развлекайся со своим поэтом, сколько захочешь. Или обижало? Я продолжил. — Но когда я отойду в сторону, ты будешь разбираться со всем сам. Если уж ты пользы не приносишь, так хоть не путайся под ногами. После этих слов Каракалла опрокинул вазу, подвернувшуюся под руку, и набросился на меня с осколком в руке. Из-за разницы в росте и силе должного успеха он не добился. Я выхватил осколок, уложил брата на пол и придавил собственным весом. Он беспомощно размахивал руками, громко визжа. — Я хотел сделать это для нас! — кричал он, задыхаясь. — Я… Я хотел, чтобы мы втроём… Почему?! Почему ты меня не слушаешь! Я слез с него, удостоверившись, что рядом нет режущих предметов. — Каракалла, нет никаких «втроём», есть мы, а есть остальные. Когда ты это поймёшь, тебе станет ясно, почему я так стараюсь сохранить этот хрупкий мир. Всё может быть таким прекрасным… — я пытался отдышаться. — А ты всё портишь глупыми идеями. — Почему они глупые? — кажется, в его глазах читалось истинное непонимание сути проблемы. А я просто ревновал. Возможно, в этой идее с гладиатором действительно не было ничего глупого. Возможно, я это выдумал. — Потому что… — начал я, не зная, что сказать. Неожиданно вошла служанка, и Каракалла мгновенно обернулся. — Господин, нумидиец ждёт вас в вашей спальне, — сказала она и, верно оценив ситуацию, тут же ушла. Мы переглянулись. — Так почему идея глупая? — казалось, Каракалла потерял интерес к вожделенной игрушке. По крайней мере, он был готов меня слушать — а такое бывало не часто. — Потому что все предыдущие годы у тебя были и гладиаторы, и рабы, и наложницы. Но у тебя не было меня. Мы мечтали о том, что когда-нибудь останемся вдвоём, что не будем прятаться от родителей, что станем свободными. Но тебя вседозволенность развращает, ты не умеешь останавливаться. Посмотри на меня. Я рядом, тут, с тобой. А ты набросился на меня с осколком с намерением убить. Ты же знаешь, что я тебя люблю. Никто другой не любит, а я — люблю. Но ты это не ценишь. Ты ценишь сиюминутные прихоти. Каракалла покраснел. Возможно, только возможно, ему впервые в жизни стало по-настоящему стыдно. — Ты сведёшь меня с ума, — выдохнул он. Его приступ ярости начал проходить. — Ты сделаешь это раньше, — усмехнулся я. — Прости. Я не понимал. Не знаю, что на меня нашло, я словно в тумане. Будто бы я — это не я, а ты — это кто-то чужой. Я снова тебя подвёл… — Каракалла уткнулся лбом в колени, сидя на полу. — Но давай хотя бы попробуем. Один раз. Если тебе не понравится, мы сразу прекратим. Я обещаю. Мне было нечем это крыть. В конце концов, я тоже не святой. Идея овладеть нумидийцем, который пару часов назад оскорблял Рим, меня влекла. Я любил ломать людей, которые не хотели покоряться. А с рабом — какой простор для творчества. Я не умел быть нежным. Ни с кем, кроме Каракаллы. Нежный император Гета… Даже звучит нелепо. С другой стороны — сдаться? Позволить Каракалле удовлетворить свои прихоти? Вот так просто? Я же столько настаивал на том, что этот поэт ему не нужен. Что он нам не нужен. Но что-то разгоралось внутри меня; я почувствовал знакомый зуд. Похожий на тот, когда отец брал меня на допросы, где пытали заключённых. Каракалле почему-то это не было интересно — он предпочитал мгновенную смерть. — Хорошо. Пошли. Повеселимся, — я решительно встал с пола и подал брату руку, окликнув прислугу. — Принесите раскалённые угли в спальню.***
Каракалла лежал на моей груди и иногда говорил «тук-тук» — в такт биению моего сердца. Я гладил брата по рыжим волосам, которые после тяжёлого дня запутались в колтуны. Косметика на его лице смазалась, как, впрочем, и на моём. От близнеца пахло потом и каким-то массажным маслом — сливаясь, они звучали так, что у меня от возбуждения кружилась голова. Постель была в смазке и засохшей сперме, но я не чувствовал отвращения — мы делали это, даже когда родители были ещё живы. Теперь же мы просто могли заниматься сексом, когда хотели и с кем хотели. Даже друг с другом. Отцу бы это не понравилось. Я представил его угрюмое лицо и рассмеялся. Брату с отцовской любовью повезло меньше. То, что прощалось мне, не прощалось ему. Но он вырос бесхитростным. Безусловно, он не был добрым и радушным, по большей части, из-за его болезни. Но я знал, что Каракалла нравственнее меня. Он не такой жестокий. Не такой эгоистичный. Там, где я манипулировал понятиями любви, он принимал всё за чистую монету. И после каждой нашей ссоры, я знал: ему было жаль. А для меня самое главное — не дать ему уйти. И если нужно ненавидеть отца за то, что он не позволял нам близость — я буду его ненавидеть. Если нужно сжечь Рим, развалить империю, чтобы не конкурировать за власть — я был готов сделать и это. Вопрос лишь в том, что мне не хватало смелости. Но мне хватало смелости на то, чтобы оберегать брата. Всю заботу о нём я взял на себя. Была одна проблема, которую я не мог решить — сенат. Люди видели, что Каракалла не в себе. К нему не прислушивались, за спиной над ним смеялись. И я должен был защищать его честь, но вместо этого я лишь усиливал свою позицию. Я не терпел открытых насмешек и нападок на Каракаллу. Но я прекрасно осознавал, что он болен, а сенат должен на кого-то равняться. Должен быть сильный лидер. Если дать волю моему брату, он назначит на роль консула Макрина и какую-нибудь очередную бесполезную обезьяну, которую ему привезли из Африки. Он был оторван от реальности, а я нисколько не помогал ему стоять на ногах. После случая с поэтом я понял, что, на самом деле, я только потакал его желаниям. От размышлений меня отвлёк тихий храп. Каракалла уснул у меня на руках. Мне нравилось представлять, что сейчас он мой. Я с упоением прокручивал в голове кадры: как он покорно опускается передо мной на колени; как смотрит мне в глаза, пока сосёт мой член; как стонет, когда разрядка близко; и как двигает бёдрами мне навстречу, когда я беру его сзади. Безусловно, его тело было будто создано для секса. Оно принимало меня, как никакое другое. Если бы Каракалла не разменивался на рабов, а хоть раз обратился к опытным жрицам — он бы многое для себя открыл. Но девушки его не интересовали. Те наложницы, что у него были, оказывались распятыми через неделю-две. Он был капризен; любил мускулистых, крепких мужчин. Почему-то ему нравилось их себе подчинять. Я заметил это, когда смотрел, как он трахал поэта. Но только со мной он был снизу. А я… Мне доставляло наслаждение быть особенным. Кстати, о поэте. Он забавно кричал, когда Каракалла вошёл в него без подготовки. Я снова был наблюдателем, мой брат сделал всё сам. Сам поставил на нём клеймо, заковал в наручники, приручил дикого зверя. Сначала нумидийцу всё это не нравилось. Но под конец, я уверен, его стоны были слышны во всём дворце. Он не кончил, потому что ещё до того, как я разрешил близость, Каракалла приказал пережать ему всю промежность. Брат сказал, что он хотел меня впечатлить. Бедный поэт. Зато теперь у него есть событие, о котором можно написать целую поэму. Каракалла выпустил свой гнев, пока порол его спину, прижигал ему соски. Я говорил, что мой брат не так уж и жесток, но должен сделать поправку: это верно, пока дело не касается секса с рабами. Пока я наблюдал за тем, как гордый нумидиец покоряется благодаря невыносимой боли, я чувствовал эрекцию. Каракалла удовлетворил меня только после того, как измазал задницу поэта спермой, перемешанной с кровью. Казалось, он был доволен собой, когда служанка уводила истерзанного и униженного гладиатора. Интересно, что скажет на это Макрин? Это ведь его раб. Хотя, думаю, ничего. Не осмелится. То, как брат трахал нумидийца, совершенно не было похоже на то, как я трахаю Каракаллу. Для меня он — настолько хрупкое сокровище, что я боюсь сделать ему больно. Я знаю, Каракалла не признается и промолчит. Только особо громкий стон выдаст его чувства. Я выбираю углы проникновения, слежу, чтобы член был в смазке. Я не беру его силой, если он не в настроении. Я изобретаю новые прелюдии с фантазией древних, когда те давали названия созвездиям. Я стараюсь быть с ним нежным. Если такой человек, как я, вообще может быть нежным. Я окинул спальню придирчивым взглядом. Тут точно не помешала бы уборка. Но пока Каракалла спал и сквозь сон слышал стук моего сердца, я не мог его тревожить. В глубине души я надеялся, что брат достаточно развлёкся, и больше я поэта-варвара не увижу. Разве что на арене Колизея. Любопытно, как скоро он сможет ходить, учитывая, что Каракалла приложил все усилия для того, чтобы этого не случилось в ближайшие пару недель.***
Я проснулся в своей постели. Точнее, меня разбудила служанка, чтобы уведомить о прибытии человека из легиона Акация. Я не знал его имени, но информация, которую он сообщал, несла ещё меньшую ценность. Единственное, что поменялось в этот раз: у Макрина обнаружилась дочь, которую он скрывал. Она не жила в его доме, не виделась с ним на регулярной основе, но люди Акация каким-то образом установили между ними связь. Каково было моё удивление, когда мне доложили, что у неё рыжие волосы вкупе с болезненной худобой. Я рассчитывал, что это лишь совпадение, потому что её имя не было доподлинно неизвестно — Макрин всегда называл её каким-то нелепым ласковым прозвищем. Служанка выпроводила доносчика, как только я начал собирать в голове всю эту мозаику. Если дочь Макрина — Альтурия, Альферия или как-её-там, то это очень плохо. Было понятно, почему она не хотела ни богатства, ни жизни во дворце. Но я всё же надеялся, что это были лишь догадки. В моих глазах рабовладелец стал ещё опаснее. Пока слуги одевали меня и наносили краску на лицо, я пытался вглядеться в собственное отражение в зеркале. На меня смотрели два безумных глаза, подведённые чёрным цветом. Интересно, был ли я настолько же безумным, как мой брат? Может быть с ума сходил вовсе не он, а я? Как определить грань между сном и явью, когда вся твоя жизнь была лишь репетицией главного акта? Он наступил, а я будто играл его в пустом зале. Нет, это не величие императора. Я — его жалкое подобие, и мы оба это знали. Каракалле не обязательно было играть вместе со мной. Но почему-то он верил в меня больше, чем я сам. Ко мне подошла служанка с посланием от брата: он ждал меня в зале заседаний по срочному вопросу. Я не стал это откладывать и сразу направился в другую часть дворца. Каракалла уже был на месте, вместе со всеми сенаторами. На повестке дня стояли игры — как нам объяснили, на них в казне не было денег. Прошла всего неделя из двух месяцев; мой стратегически важный званый ужин был запланирован на завтра. Новость в сенате была очень не вовремя. Конечно, первым, кто начал возмущаться, был брат. Он кричал, что сенаторы — воры, и денег в казне не осталось из-за них. Я же знал, что игры действительно были плохой идеей, но разве можно переубедить Каракаллу? Казна оказалась пуста, потому что наш отец не умел вести дела, а мой брат потратил последние копейки на реставрацию Колизея. Но принимать решение, как обычно, нужно было мне. Каракаллу кое-как успокоили, и в зале воцарилась тишина. Все взгляды были обращены на меня, а мне оказалось нечего сказать. Более того, я не хотел ничего говорить, потому что мои мысли были заняты тем, как не допустить бунта из-за отмены игр, к которой всё шло. У нас был запас зерна, мы могли бы продать его. Но это — гарантированный голод через пару лет, если не повезёт с погодой и не будет хорошего урожая. Но что важнее — устроить голод для бедняков или удержаться на троне? Каракалла выбрал бы второй вариант, а меня бедняки никогда не волновали. — Продадим запас зерна, — озвучил я своё решение. — Часть потратим на игры, часть — на светские мероприятия. — Но, император… — начал было Гракх, однако в разговор вмешался Каракалла. — Гракх, опять ты возмущаешься. Тебе, что, больше всех надо? — лениво протянул брат. — При всём уважении, но я беспокоюсь за судьбу Рима. Это решение, которое имеет очень серьёзные последствия. Разве игры их стоят? — настаивал на своём сенатор. — А ты хочешь поучаствовать в играх сам, чтобы это проверить? — вкрадчиво спросил я. Гракх раздражал меня тем сильнее, чем больше он открывал рот. Сенатор замолчал. — Нет, мой император. Я лишь надеюсь на ваше благоразумие, которое… — Которого у меня и моего брата более, чем достаточно, — отрезал я, встречаясь с ободряющим взглядом Каракаллы, стоявшем в другом конце зала. — Есть что-то ещё? Сенаторы переглядывались, из дальних углов доносился шёпот. Но никто не посмел возразить нам. Как и всегда. Каракалла встал со своего места, взял меч и принялся наматывать круги по залу, перекладывая оружие из одной руки в другую. — Братец, они просто хотят завалить нас вопросами, чтобы мы повесились от скуки, — хихикнул Каракалла. — Игры, Гракх, это наш способ выразить любовь к народу. Кто ещё на такое осмелится? Величие Рима, о котором вы все так любите толковать — в людях. А если люди счастливы, не это ли праздник для империи? Мой отец пытался следовать советам сената. Он хотел сделать всё «правильно» и прислушивался к кучке стариков, то есть — к вам. Но народ не любил его, а попытки потакать сенату привели к кризису империи. Вы все имели власть тогда, однако времена меняются. Брат подошёл к сенатору и направил на него меч. Гракх стоически хранил молчание, поняв, что он в меньшинстве. Хотя я видел, что его распирает от недовольства, я знал (все знали) — он не пойдёт против остальных. — Если вопросы и проблемы на сегодня иссякли, то заседание на этом окончено, — резюмировал я, поднимаясь на ноги. Тишина стала звенящей, и только смех Каракаллы нарушал её, добавляя нашей новоявленной диктатуре нечто зловещее. Но меня устраивало быть злодеем. Главное, что я был злодеем в хорошей компании.
