Пути лесных колдуний

Во дворце на них смотрели с опаской, косились исподлобья и шептались, едва делали пару шагов в сторону, а после оборачивались, затихали и провожали настороженными, испуганными взглядами. Розмари шла с гордо поднятой головой и смотрела в глаза всем идущим навстречу, ухмыляясь и скалясь, цокала языком и смеялась, слыша, как шепот позади усиливался или наоборот — стихал. Последний раз она посещала дворец, когда была еще девочкой: король вызвал мать, как самую сильную ведьму, самую умную целительницу, как ту, кто может победить саму смерть. Розмари тогда было слишком мало лет, она плохо запомнила тот визит, в память врезался яркий образ роскоши и множество золота повсюду. Столько драгоценностей в одном месте Розмари видела впервые. И лишь годы спустя она поняла, что золото — фальшивая драгоценность, она не спасет ни от проклятий, ни от демонов, ни от Дьявола, ни от болезней, ни от смерти. Золото — игрушка, которую так ценят глупцы, забывшие об истинных ценностях жизни и потерявшие связь с сутью мира — природой. Шедшая на пару шагов впереди Исадора излучала напряжение. Розмари видела ее насквозь: тревогу, страх, предвкушение, опасение, неопытность, незнание. Это и смешило, и расстраивало: такая сильная ведьма, как Исадора, заслуживала знать, какой силой обладает, и уметь использовать магию, дарованную природой. Мимо пролетела фрейлина в нежно-зеленом платье, юбки которого шуршали, точно опавшие листья. Она резко обернулась, задержав внимание на Розмари, ахнула, пискнула и кинулась прочь. Розмари громко усмехнулась. — Ты не могла бы не привлекать к себе внимание? — повернувшись, спросила Исадора настолько серьезно, будто Розмари ходила на руках и распевала глупые детские песни на весь двор. — А что я делаю? — притворно удивилась Розмари, поравнявшись с Исадорой. Она вскинула голову, задрав подбородок, подмигнула и прошептала так, словно готовила заговор против короны: — Если для этих бездарей я иду слишком вызывающе, то это не мои проблемы, а их. Они не могут позволить себе ту свободу, какая есть у меня, и потому они несчастны. Мне жаль. Но это их выбор. Я не вправе лишать их этого. Вопреки ожиданию Исадора только кивнула, поджав губы. Недовольство, проскользнувшее на лице, моментально исчезло, и она стиснула юбки до побелевших костяшек. Розмари думала услышать раздраженное объяснение, почему ей стоит вести себя не так вызывающе, а смотреть в глаза жителям двора и вовсе нельзя. Как обычная ведьма-изгнанница может позволить себе такую дерзость? — Пришли, — тихо произнесла Исадора, остановившись перед двойными дверьми в виде полуарки. Резное дерево с рисунками, рассказывающих о подвигах королей и принцев, блестело и от того резало глаза. Розмари прищурилась, а после заметила картинку, на которой молодой принц с одним только мечом сражался с огнедышащим драконом в несколько раз больше его самого. Она с трудом сдержала смех. Человек, даже самый сильный, самый умелый, даже рыцарь, не смог бы победить дракона, тем более огнедышащего, тем более такого размера. И вовсе не потому, что драконы вымерли несколько сотен лет назад, а потому, что сила дракона сродни силы природы — могущественной и беспощадной. Когда двери открылись, на Розмари спустился терпкий запах гнилья, и она невольно прикрыла лицо. Этот запах — стухшего мяса, паленой плоти и разлагающихся органов — был хорошо знаком. Безнадежно проклятые на грани смерти всегда так пахли: смертью, отчаянием и гнилью. Смерть уже держала принца Генриха за руку, держала крепко и точно не хотела отпускать просто так. Исадора решительно зашла в зал, Розмари последовала, вздрогнув, едва двери за спиной захлопнулись. Приглушенный свет давил на сознание, запах вызывал тошноту. Пятеро врачей в белых одеяниях о чем-то шептались, столпившись у кровати. Их лица были перевязаны тряпками, и в прорезях виднелись только узкие щелки глаз. Розмари откашлялась. Голоса стихли. Мужчины одновременно повернулись к ней и охнули. Розмари склонила голову, уперла руки в бока и четко произнесла: — Выметайтесь отсюда! Дальше работать буду я. Никто не пошевелился, только Исадора отошла на несколько шагов и робко повернулась к Розмари. Боковым зрением она заметила дрожащие плечи Исадоры и побледневшее лицо. Какая глупость! Все это — сплошной обман. Никто не желал выздоровления принцу Генриху, кроме, пожалуй, короля и королевы. Остальным было либо все равно, либо они желали долгой и мучительной смерти, примерно такой, какая уже настигла дурного наследника престола. — Мисс? — удивленно позвал один из докторов, явно не собираясь повиноваться приказу. — Что непонятного? — рявкнула Розмари. — Пошли вон! Немедленно! Вы тут мне только мешаться будете! Вон, я сказала, идиоты безмозглые! — крикнула она, топнув ногой. В комнате раздался грохот, стены будто бы пошатнулись. Доктора снова охнули, кто-то упал на кровать, чудом не поцеловавшись с принцем Генрихом, кто-то схватился за тумбу, кто-то вцепился друг в друга. Пятеро испуганных взглядов устремились на неподвижную Исадору в ожидании указаний или объяснений. — Делайте, что она говорит, — сказала Исадора и добавила спустя недолгую паузу: — Так велел король. Эта фраза подействовала гипнотически: врачи вмиг собрали инструменты и лекарства, подобрали длинные полы одеяний и засеменили к выходу, не сказав ни слова. Желания короля исполнялись беспрекословно, даже если желания непонятные, глупые или опасные для жизни. Про себя Розмари еще раз назвала их всех идиотами, неспособными ни на рациональное мышление, ни на какую-либо другую умственную деятельность. — А ты, врачея, останься, —произнесла Розмари, когда Исадора тоже направилась к дверям. — Мне будет нужна твоя помощь. Какая именно помощь, Розмари не уточнила. Подойдя к кровати, она поманила Исадору к себе, а потом присмотрелась к искаженному болью лицу. Вид принца Генриха вызывал отвращение, а тошнота усиливалась с каждым мгновением сильнее. Розмари стиснула зубы и коснулась кончиками пальцев лба принца: горячий, точно дьявольское пламя. Черные пятна выглядывали из-под рубашки, заходя на шею, но до лица еще не добрались. Наконец, нашлась та, кто по заслугам отплатила ему за все совершенное им, за каждую женщину, которой он причинил боль. Спасать его не было никакого желания. — Уверена, что хочешь ему помочь? — прошептала Розмари. — Я уверена, что, если мы его не спасем, нам обеим не жить, — также тихо ответила Исадора и коснулась ладони Розмари, почти случайно, почти незаметно, но по руке Розмари прошлась волна дрожи, а в груди разлилось тепло, такое же, какое настигает от связи с природой. Раздался протяжный стон. Запах гнили вскружил голову, Розмари закашлялась. Столько мерзости в одной комнате она не встречала давно. В очередной раз она пожелала ему смерти. Как бы ни было печально признавать, но Исадора права: если они не вылечат этого мерзавца с властью, то головы им не сносить в лучшем случае, а в худшем их отправят в подземелья, будут пытать, а после, когда от боли они сойдут с ума и признаются во всех грехах, даже в тех, которых не совершали, их отправят на костер и сожгут заживо на потехе буйной публике. Молча Розмари вытащила из сумки скрутки полыни и можжевельника и положила на грудь. Ладонью прижала травы, надавила, и сухоцветы рассыпались, задымившись. Розмари шикнула, отпрянув: дым обжег, а травы обратились в пепел. Исадора громко вздохнула и отступила на шаг. Но Розмари приказала: — Стой. Ловким движением она вытащила из сумки бутылек с темной жидкостью, откупорила пробку и поднесла ко рту. Выдохнула и шепнула: — Igne arde, maledictum exure. Жидкость наполнилась синим туманом, сверкнуло несколько искр, все забурлило, стекло запотело. Розмари, не моргая, повторила фразу еще шесть раз, а после, нагнувшись, быстро влила в рот принцу и заткнула ему нос, чтобы он наверняка проглотил. Все движения — выученные наизусть, зазубренные и выгравированные на стенах сознания. Плечи принца дернулись, он издал стон, и жидкость вперемешку с кровью полилась изо рта, пачкая подбородок и шею. Кровь и жидкость обратились в пену, он задергался в конвульсиях, дрожал и кричал. Розмари хмыкнула, оставаясь спокойной. Этого результата стоило ожидать. В конце концов смерть никогда не отступала быстро, редко поддавалась на уговоры и еще реже договаривалась с Розмари. — Что происходит?! — выкрикнула Исадора, схватив Розмари за плечо. Кажется, она спрашивала уже не первый раз. лицо побледнело, на глазах выступили слезы, а руки дрожали. Розмари мотнула головой и мягко убрала ладонь Исадоры, ободряюще и успокаивающе сжав пальцы. Она не сказала ни слова, только улыбнулась уголками губ и потянула Исадору на себя. Говорить нельзя. Пока ритуал не закончится, никто, кроме Розмари, не должен говорить. Она приложила палец к губам, призвав к тишине, и Исадора испуганно прижала ладони ко рту. Слезы блестели, звездами отражаясь в глазах и вспыхивая млечным путем посередине темного ночного неба. Розмари нравились глаза Исадоры, ее невинный и добрый взгляд, готовый простить любую боль. Принц Генрих бился в судорогах. Скрутка трав, бутылек с темной жидкостью, мешочек с темным порошком из трав, цветов, когтей и клыков диких зверей — она делала это множество раз. Розмари схватила чашу с тумбы, вылила на пол содержимое и положила все ингредиенты. Перемешала ладонью и взмахнула, вызвав на пальце крохотный огонек. Поднесла руку к чаше. Ни один звук не проникал в сознание: Розмари была полностью поглощена процессом. Глаза заволокла туманная пелена, она делала все интуитивно, полагаясь лишь на ощущения и память о природе. Вспыхнуло пламя, затрещали сожженные травы. Розмари поднесла горящую чашу к принцу Генриху, поставила на грудь и громко произнесла: — Vita redeat, mors recedat. Tenebrae fugiant, lux sanet. Malum solve, vitam servo. Cor meum donat vitam. Свет погас. Принц Генрих затих. Искорки огня блестели в чаше, сверкая и потрескивая. Розмари сжала плечи принца и склонилась над его лицом, выдохнув в рот горячий огненный пар. Она повторила заученные с детства фразы дважды и рывком высыпала на грудь пепел. Развернулась, вытащила из сумки нож и полоснула по тыльной стороне предплечья. Слабая вспышка боли утихла в тот же момент, тонкая царапина закровоточила, и Розмари приложила раненную руку ко рту принца. — Дай руку, — зло прошипела она, потянувшись к Исадоре. Послышалось шуршание, писк, торопливые шаги, и Исадора врезалась в Розмари, едва не сбив с ног, но за руку все же взяла. Ладонь пронзила молниеносная дрожь, в груди скрутился тугой горячий ком. Розмари стиснула зубы и вдавила руку в рот принца Генриха, чтобы тот быстрее пил ведьминскую кровь. Подбородок и шея испачкались в жиже из лекарственного отвара, ошметок трав и крови. Самая настоящая мерзость — спасение, лишенное красоты, спасение уродства, как внешнего, так и внутреннего, спасение того, кто спасения не заслуживал. Розмари оскалилась. И из груди вырвался надрывный демонический смех, смех, выходящий из нутра дьявольского происхождения, из самых потаенных уголков израненной души. Обнаженная ярость заполонила спальню, погружая все во мрак. — Пей, сученыш, — прорычала Розмари. Будь у нее клыки, уже впилась бы в его незащищенную шею, лишила бы его жизни и отправила в Царство Мертвых, в заледеневший мир, где не было жизни, в мир, где всегда властвовал холод. Розмари завыла и с новой силой вдавила руку в рот принца Генриха. Зубы впились в кожу, новая струйка крови потекла в глотку. Розмари вновь оскалилась. Повисла тишина, принц Генрих застыл. Свет пробрался сквозь окна, осветив темную мрачную спальню. Луч солнца упал на кровать, и в желтой вспышке показалось спокойное лицо принца, по-прежнему испачканное, но без тени боли. Розмари тяжело дышала и все еще стискивала руку Исадоры как единственное важное и нужное в мире. Она отдернула раненную руку, брызнув кровью, и отошла на пару шагов. Исадора отошла вместе с ней, не отрывая взволнованного взгляда. Лицо блестело от пота, а нижняя губа подрагивала, но Исадора сохраняла молчание, за что Розмари испытывала бесконечную благодарность. Повернувшись к Исадоре, она слабо улыбнулась, на этот раз устало и по-доброму, пошатнулась и упала в объятия Исадоры.