Здесь у клëна...

23 июня 1941 года Минск Ханджи и Нанаба на следующий же день с утра поехали в город. Бабушка Майя уговаривала девушек взять билеты пока ещё может есть шанс и уехать в Москву как можно скорее, а лучше и дальше. Сама она ехать отказывалась, говоря, что не бросит дом, да и что она там не переживёт, многое уже видела. Ханджи упорно пыталась уговорить её весь вчерашний день, но. — Я же тебе сказала, я никуда не поеду! У меня здесь всё! Я не оставлю дом и родную деревню! — бабушка была решительно настроена оставаться. — Но, бабушка, это война, всё что угодно может случиться! Подумай о себе, тебя ведь убить могут! — чуть ли не в слезах пыталась уговорить её Ханджи. — Это я уж получше твоего знаю, деточка! — бабушка гордо расправила спину и упёрла руки в бока. — К тому же, стара я уже, мне шестой десяток идёт, куда мне о себе думать. — Бабушка, да ты молода ещё, тебе жить и жить ещё надо! — голос Ханджи дрожал и срывался. — Ты можешь уехать, пожить с моими родителями! — Нет, я не поеду. Я здесь родилась, прожила жизнь, если надо, то и умру здесь с честью, как и положено иудейке. Да и родителей твоих не хочу лишний раз обязывать, на кой леший им лишний рот. — она гордо подняла голову. — Если уж мне и суждена смерть, как ты говоришь, то я предпочту умереть на родной земле. — Но бабушка! — закричала Ханджи в отчаянии. -Никаких, но. Я всё тебе сказала, белочка. — она развернулась к ней спиной и пошла на кухню, на ходу крикнув. — Езжайте в город побыстрее, деда Коля вас ждёт! Ханджи села на пол и закрыла лицо руками. Нанаба присела напротив и положила руку ей на колено. Тело Ханджи подрагивало, она вся сжалась на несколько секунд и вдруг резко выдохнула и расслабилась. — Я тогда тоже никуда не уеду. — она подняла на Нанабу заледеневшие и суровые глаза. — И я тоже умру с честью, если надо, я не оставлю её одну! — Нанаба в ужасе смотрела в горящие отчаянием глаза подруги. — Я тебя не брошу, я помогу чем смогу. — она поднялась и подала Ханджи руку. — Спасибо. — девушка приняла ладонь подруги и одним рывком встала. — Тогда поехали в город, нас деда Коля ждёт. Нанабу сильно испугал взгляд Ханджи, она смотрела в пустоту, немигающими глазами на дне которых плескались слёзы. Как ей сейчас захотелось обнять подругу, повернуть её лицо к себе и врезать посильнее, только чтобы выбить эту ужасную всепоглощающую пустоту из глаз. Но девушка сдержала свой порыв и просто молча пошла вслед за Ханджи. Как передавали по радио, обстановка на фронте складывалась крайне драматично. Как ни пыталась партия скрыть это, передавая сообщения о небольших успехах красной армии, трагедия становилась уже понятна. Только за первый сутки немцы прошли слишком далеко, контрудары советских сил полностью проваливались, а оборону организовать не получалось, немецкие войска превосходили числом и техническим вооружением. Сегодня части советского четырнадцатого мехкорпуса и двадцать восьмого стрелкового корпуса четвёртой армии контратаковали немецкие войска в районе Бреста, но были отброшены. Армия стремительно рушилась. Огромные части отступали всё дальше в тыл, уже были потеряны Липск и Брест, а войска отброшены от границы, части отступают на восток. Огромный город, столица республики, замер, будто умер. Казалось всё вокруг чувствует нависшую угрозу. И хотя жители всё ещё ходили по городу, транспорт работал, магазины были открыты, вроде всё так же, как и несколько дней назад, но на лицах людей была тревога, все куда-то спешили, торопились, многие несли чемоданы и связки с вещами, матери не отпускали от себя детей, у военкоматов стояли очереди из мужчин и молодых парней, студентов и вчерашних школьников. Многие стремились быстрее уехать, куда только возможно, либо к родным в другие города, либо просто подальше. А погода сегодня была, как назло, чертовски хорошая, от вчерашнего дождя не осталось и следа. Солнце светило ярко, небо было голубое и высокое, пушистые облака неспешно плыли, контрастируя со спешащими людьми внизу. На клумбах цвели одуванчики, до чего красивые, даже жалко их немного от чего-то. Хотя, чего цветы жалеть. Воробьи клевали что-то на тротуарах, под лавкой дремал бродячий рыжий кошак. Всё было так же мирно и тихо, как и позавчера, будто бы вчерашнего дня и не было. Но если приглядеться к деталям, то в голове вновь всплывали слова наркома Молотова и прошедший дождливый день. А если прислушаться, то легко можно услышать отдалённый грохот разрывающихся снарядов, шум моторов самолётов, несколько раз пролетавших прямо над городом и обеспокоенные разговоры местных жителей. В самом воздухе таком, казавшемся чистым уже чувствовался противный, горький, едва уловимый, но так неприятно прилипающий к нёбу, вкус гари. Деда Коля высадил их в паре кварталов от вокзала, а сам поехал по своим делам дальше, сказав что будет их ждать здесь часов в восемь вечера. Девушки кивнув быстрым шагом направились на вокзал, обе несли свои сумки, которые собрали на всякий случай. Ханжи сделала это чисто для вида, так как всё равно ехать не собиралась. Когда они подошли очередь в кассы уже была сумасшедшая, людей тьма, что не протолкнуться. Все что-то кричали, говорили на перебой, толкались, шли, бежали, тащили чемоданы и детей. Всё слилось в единый гул, нескончаемый гул, затапливающий сознание, заглушавший любые мысли. Толпа магически легко утянула в себя Ханджи и Нанабу, девушки держались за руки чтобы их не растащило в разные стороны. Через несколько часов, проведённых в очереди, за которые они так и не смогли пробраться к кассе, по громкоговорителю было объявлено. — Граждане, билеты на поезда продаваться больше не будут, введён воинский режим, согласно которого все поезда должны быть в кратчайшие сроки предоставлены для эвакуации особо важных предприятий и объектов. Всё, Нана уехать не сможет. Она не принадлежит ни к одному из предприятий, она просто приехавшая студентка, кто будет о ней беспокоиться. После объявления толпа у вокзала стала редеть, люди расходились, некоторые по домам, а большая часть в поисках другого способа уехать. Девушки еле как выпутались из толпы и перешли привокзальную площадь. Оказавшись в скверике напротив, они сели на ближайшую лавку. Нанаба тяжело выдохнула и прислонилась к Ханджи, шатенка обняла её за плечо и принялась гладить, стараясь как-нибудь успокоить. Нана же смотрела в пустоту блестящими от слёз глазами, но не плакала, только покраснела и тяжело дышала. — Мне нужно Мише написать. — глухо произнесла она. — Он за меня наверняка волноваться будет, и родителям тоже надо сообщить. — Да, ты должна ему написать. Иначе твоя шпала с катушек съедет от беспокойства. — Ханджи горько усмехнулась. Своей неуместной шуткой она попыталась как могла поддержать подругу. — Пойдём на почту, тут она недалеко. Мне по-хорошему своим тоже надо что-то написать. — девушка встала и потянула Нанабу за собой. Та словно послушная кукла поддалась и позволила Ханджи вести себя ни говоря ни слова. Придя на почту, они купили конверты, бумагу и нужные марки, благо письма отправляли пока что нормально. Писала Ханджи, так как у Нанабы тряслись руки, и ручка всё время выпадала из мягких, непослушных пальцев. Михаил, пишет подруга твоей жены — Ханджи. Нанаба писать не может, ручка постоянно выпадает из рук, она слишком переживает из-за всего. У нас всё в порядке, пока что, надеюсь так будет и дальше. Пока и обстановка в городе ещё нормальная, но отступающих военных слишком много. Магазины ещё работают и даже трамваи ходят, как всегда. То, что передают по радио правда, армия отступает в больших количествах, а вчера мы действительно видели немецкий самолёт, пролетевший над городом. Бомбёжек ещё кажется не было, но мне что-то говорит, что это не на долго. Нанаба уехать к сожалению не сможет, объявили военный режим, гражданские поезда будут эвакуировать предприятия, уехать машиной или ещё как тоже нельзя, дороги заняли военные. Я обещаю, что позабочусь о твоей ненаглядной и верну тебе её целой и невредимой так скоро, как только смогу. Передам из рук в руки. Передай это пожалуйста Эдуарду Леонидовичу и Елене Викторовне и им от меня привет, надеюсь у них всё в порядке, и Эдуард Леонидович не собрался записываться в армию, у него уже не тот возраст. Нанаба за них очень беспокоится. А тебя просит не идти в армию, говорит, что успеешь ты ещё повоевать, пока лучше дома останься или к себе в Ростов вернись. (далее не совсем разборчивым почерком Нанабы) Миша, я очень надеюсь, что у тебя всё в порядке, пожалуйста береги себя и не рискуй напрасно. Я надеюсь, что мы сможем скоро встретиться. Я люблю тебя, до встречи. Всегда твоя Нана. (далее писала Ханджи) На этом у нас всё, больше ничего сказать не могу. Посмотрим, что будет дальше, сейчас сказать трудно. Писали Ханджи Зое и Нанаба Захарис. Ханджи упаковала письмо и подписала конверт адресом московской квартиры Нанабы, где она жила с мужем. Закончив с одним письмом, она взялась за второе, которое хотела отправить родителям в Орджоникидзе. Мама и папа, надеюсь у вас дома всё хорошо. Я сейчас в порядке, всё относительно спокойно, но ситуация на фронте, как вы и сами понимаете ужасна, и я боюсь за то, что с нами будет. Уехать мы не можем, объявили воинский режим, поезда теперь переделывают на нужды армии, а все дороги заняли военные. Но я честно и не хочу ехать домой. Бабушка отказывается бросить дом, а я не брошу её, как она вас когда-то, я буду с ней и буду ей помогать чем смогу. Нана со мной сейчас, как вы понимаете и пока она останется со мной. Я о ней позабочусь, не переживайте, вы же меня знаете, своих я не брошу, и сама не пропаду. Я люблю вас и надеюсь ещё увидеться с вами, ваша дочка Ханджи. И Нанаба ещё привет передаёт. Ханджи запечатала, подписала письма и расплатилась за отправку. Выйдя с почты, подруги отправились к остановке, где их уже, наверное, несколько часов ждал деда Коля. Был вечер, в толпе около вокзала они похоже провели больше времени, чем им показалось. На улице уже темнело, но фонари не зажигали ещё. Горизонт на западе разгорелся, словно пламя пожара войны. Ханджи с грустью глянула на этот красивый закат, красный как кровь, промелькнуло у неё в голове. Сколько ещё крови прольётся, прежде чем всё закончится? Деда Коля действительно уже ждал их, дремля в кабине своей машины. — Ну что девчата, не смогли уехать, я слышал про воинский режим, так что не объясняйте старику, знаю всё уже. Жаль мне вас, вы молодые, вам бы уехать от этого всего подальше. — в его глазах отразились грусть и огромное сочувствие к девушкам. Ханджи молча помогла Нанабе забраться в машину и легко запрыгнула следом. -Ну ничего, ничего, всё в порядке будет, поживём ещё. — он был расстроен, хоть и говорил с лёгкой улыбкой. Сам он знал о войне не понаслышке, сам воевал, давно ещё, в царской армии. И сейчас ему было больно понимать, что и им возможно придётся взять в руки оружие. — Ага, надеюсь поживём ещё… — задумчиво протянула Ханджи, смотря в даль мимо всего. — Мы ещё кстати в Москву письмо отправили и в Орджоникидзе, надеюсь дойти успеет. Написали чтоб о нас не волновались. Ханжи замолчала и больше никто не проронил и слова за всю поездку. В деревню они вернулись очень поздно. На столе в кухне обнаружились пирожки, и записка «Я уже сплю, если что готовьте тихо, чай знаете где. Приятного аппетита, девочки» Ханджи поставила чайник греться и запихнула в рот один пирожок. *** 26 июня 1941 года Вильнюс — Отличный вылет выдался! — с весёлым возгласом Гюнтер выпрыгнул из своего самолёта. — Не правда ли, капитан Леви? — он улыбнулся ему. — Ага, Гюнтер, твоя бочка вышла почти сносной. — Шульц аж засиял, как серебряная тарелка, от похвалы капитана. — Оруо и Петра, вы тоже неплохо сегодня справились, но есть над чем поработать, отвлекаетесь вы много друг на друга. Вышеупомянутые смутились и даже отвернулись друг от друга, сделав вид, что не болтали только что. — Эрд, ты тоже молодец, всегда приятно работать с тобой в паре. — Джин кивнул с лёгкой полуулыбкой на лице. Леви потянулся на кошачий манер и оглядел аэродром. К ним уже шагал Эрвин Смит, Аккерман мигом сделал лицо кирпичом и сложил руки на груди. — Чего тебе, Смит? — недовольно спросил он, надменно глядя с высоты самолёта. — Принёс твои любимые отчёты. — Эрвин коварно улыбнулся, садист. — Тебе и твоему отряду, нужно отчитаться обо всём и сдать их до сегодняшнего вечера. — Эрвин, мать твою, уже вечер! — А я что ли виноват, что вы вернулись на час позже положенного. В общем отчёты мне занеси как готово всё будет. — блондин вручил ему приличную связку бумажек. — Удачи. — повернулся и ушёл. Вот же гад. — Отряд! Давайте не расслабляемся, нам ещё макулатурой заниматься. — поторопил Леви ребят, которые уже вовсю болтали и смеялись, расслабиться, видите ли, решили. Но после слов о макулатуре все как один обернулись и погрустнели. Лётчики асы не любили свою «земную» часть работы. Они были влюблены в небо и полёт, а не в отчёты и списки. Леви свой отряд прекрасно понимал, но сделать с количеством отчётности ничего не мог, пытался конечно, но эти бараны начальники и слушать не стали. Аккерман раздал каждому его папку и сказал принести всё ему, когда закончат. Отряд разошёлся по своим комнатам. Да, они у них были, в отличие от остальных солдат. Его ребят всегда размещали отдельно, парней селили вместе, а Петре выделяли свою комнатку, девушка же всё-таки. Хотя стоит отметить, что жила она там не одна, частым гостем у неё был Оруо, спасался от шума Гюнтера и Эрда, которые любили нет нет да перекинуться в карты и Гюнтер всегда проигрывал, чему очень эмоционально возмущался, ну и выпивку они естественно протаскивали, за что Леви на них часто ругался, ещё в Германии. Капитан узнал, что Бозард ночует у Рал случайно, ещё полгода назад, забавная вышла история. Ему зачем-то понадобился Оруо, и не найдя его он пошёл к Петре, ведь Оруо с ней общался довольно близко и часто, ещё с начала их службы, кто ж знает, может она в курсе, где Бозард. И она оказалась в курсе, потому что Бозард обнаружился в её кровати, обнимающим мирно спящую Рал. Леви был в шоке, хотел было наорать на них, но решил, хер с ними, лётчики они отличные, чего им карьеры портить, тем более что они ему ещё нужны в отряде. Только на следующий день парочка нашла у Оруо записку. Вы хоть предохраняйтесь или пусть Петра пьёт противозачаточные, а то мне не нужно пополнение в отряде таким интересным образом. Искренне ваш капитан Леви. И к записке он приложил всё вышеупомянутое. Да, было неловко, зато есть что вспомнить. В их отряде вообще постоянно происходили весёлые ситуации как на земле, так и при вылетах. Скучать не приходилось. — Нда уж, подкинул мне Смит головной боли. — проворчал Леви, глядя на объём работ. — Ладно, чёрт с этим, быстрее сделаю, быстрее забуду. Заварив себе чайник чая, Леви сел чахнуть над отчётами. И кто их вообще придумал, а? Он не знал сколько времени прошло, когда он наконец-то оторвал голову от этих треклятых документов. В тот же момент кто-то постучал в дверь. — Капитан, мы принесли отчёты. — в дверной проём заглянули Эрд и Петра. Леви никак не отреагировал на эту наглость. Только его ребята могли так бестактно врываться в его кабинет. — Отлично, давайте сюда свою писанину. — Леви устало протянул руку и Эрд отдал ему внушительную пачку документации. — Благодарю, а теперь чешите отсыпаться, именно отсыпаться, Петра, и Оруо это передай, если к тебе лезть будет. — девушка кивнула и убежала к себе, прихватив Эрда. Леви уронил голову на стол, его всегда утомляли документы, но спать он не хотел, просто чувствовал необъяснимую усталость, словно бумажки вытянули из него все силы. А если так, то пора бы и прогуляться, он давно хотел изучить их временную базу. Свежий ночной ветер приятно обдувал лицо и трепал короткие волосы. Кругом было тихо, ночные дежурные уже улетели, остались только караульные на территории, а остальные спали. Леви прошёлся по территории аэродрома, залез на небольшое дерево у взлётной половы, глянул в даль, на частично пострадавший от их бомб город. Столица Литвы была без сомнения красива, это он оценил ещё в небе. Но сейчас в ночи было мало что видно, поэтому он просто погрузился в свои размышления, смотря сквозь время и мрак. Он не мог сказать о чём именно думал, в его голове царил хаос, мысли бегали, сменяли друг друга, вспыхивали и в ту же минуту угасали. Поняв, что всё же засыпает, он вернулся в помещение, хоть и было лето, а на улице спать не хотелось совсем. *** 27 июня 1941 года Варшава Зик сидел за столом перебирая бумаги. Было скучно, работа не приносила особой радости. Пока он сидел в Варшаве, но его командир сегодня утром сообщил ему, что он включён в команду тайной полиции, которая будет состоять при администрации БССР, когда столица области будет захвачена, а это должно произойти уже совсем скоро. Во время пребывания в Варшаве Зика познакомили с его обязанностями и начальством, с сослуживцами он познакомился ещё в дороге. Многие из них были людьми его возраста или чуть старше, неплохие ребята, весёлые, любили поиграть в карты и выпить. Правда было ещё несколько солдат, которые его немного пугали. Это были ветераны первой мировой, взрослые, озлобленные, уже видевшие войну и не знающие ценности жизни. Их боялись и одновременно уважали, и Зику, не смотря на страх, хотелось быть таким же как они, чтобы и его боялись и уважали так же. — Так, а тут у нас что. — он без интереса взял очередную папку и открыл. — Очередное дело. Польский гражданин, подозреваемый в сотрудничестве с коммунистами. А что за доказательства? — он перевернул страницу. — Показания соседей, был в списке коллаборациониста, даже нескольких. Во время обыска была найдена запрещённая литература, а в частности труды коммунистических авторов, был замечен за частыми разговорами с подтверждёнными коммунистами. — он задумался на секунду, постучал ручкой по столу и вывел под отчётом «рекомендуется к аресту и дальнейшему дознанию по средством допроса, крайне ненадёжный элемент» Он просушил чернила и закрыл папку, перекладывая её на другой край стола. — Что ж, идём дальше. — в следующей папке были вновь документы, на этот раз немецкого офицера, которого подозревали в сочувствии евреям. — Ещё один, и от куда вас много таких добрых берётся! — мужчина усмехнулся. — Это же евреи, чего им сочувствовать? Дурак какой. — он цокнул языком и улыбнулся, а внизу страницы появилась надпись «рекомендуется к аресту и дознанию, не надёжен». Следующим попалось письмо, адресованное лично Йегеру. Родные пишут, отец спрашивает про службу, передаёт привет от бабушки и деда, пишет что бабуля переживает за него и за то что Зик редко пишет, это довольно мило с её стороны, но и несколько раздражало Зика, мачеха спрашивает не нужно ли чего переслать и просто спрашивает об обстановке, и чего только притворяется, что ей есть до него дело. Зик сложил письмо, так не дочитав даже до середины и отложил его в сторону. Не самая важная вещь, потом ответит. По правде сказать он написал семье за это время только один раз, через три дня после прибытия, а в остальное время они сами писали ему. Это было уже третье письмо. Надо конечно в следующем месяце что-нибудь ответить, надо бы, если время будет. В дверь громко постучали и вошёл начальник Зика. — Офицер, Йегер. Я хочу вам с радостью для себя и вас сообщить, что вы назначены в Минск, когда город будет захвачен нашими войсками, а это вопрос уже нескольких дней, максимум недели, вы будете направлены туда для выявления коммунистов, советских солдат, оставшихся в окружении, и еврейской заразы, а ещё тех, кто всем этим отбросам сочувствует. Я очень рассчитываю, что ваша работа будет эффективна и вы отлично покажите себя, у меня на вас большие надежды. Завтра вы познакомитесь со своими будущими товарищами и подчинёнными. — командир говорил сухо, но в голосе была слышна некая гордость. Зик еле сдержал торжествующую улыбку, но тем не менее с радостью и гордостью встал и пожал протянутую ему руку. -Спасибо, шеф, я ценю ваше ко мне доверие и не подведу вас, Третий Рейх и нашего фюрера. — Надеюсь на это, Йегер. — сказал он и вышел. Едва дверь закрылась, Зик наконец позволил себе заулыбаться уж совсем не серьёзной улыбкой. Он получил точное назначение, в него верят, возлагают надежды, он не подведёт и переловит всех советских псин и евреев, которых найдёт, он будет служить на благо Рейха до самой своей смерти. Ему нравилась мысль о том, что он будет важен и нужен своей стране, хоть ей, раз уж отцу было наплевать на Зика в детстве. Тот оставил его на попечении бабушки и деда, а сам исчез непонятно куда на Сейчас он важен, а на остальное ему наплевать. Мужчина вновь принялся за работу, но настроение его изменилось, теперь его не съедала скука, а охватило радостное чувство предвкушения, как в раннем детстве, когда он с самого начала декабря начинал зачёркивать дни оставшиеся до Рождества.