Здесь у клëна...

27 июня 1941 года Минск Прошло уже пять дней с начала войны, пять ужасно напряжённых и нервных дней. Ханджи слушала радио почти что постоянно, ловя любые новости. И хоть правительство старалось преподносить всё в более-менее положительном ключе, говорилось, что город ни за что не сдадут, а части продолжают сопротивление, Ханджи в это не верила, ведь ещё несколько месяцев назад все были уверены, что никакого нападения и не будет, а оно случилось, так его ещё и отразить не сумели. Доверия к власти это Ханджи явно не прибавило. Девушка прекрасно понимала, что город отстоять невозможно, так это она не военная. Как передавали по радио, немецкие войска практически окружили город с запада и севера, и могут с лёгкостью взять в окружение остатки третьей, десятой и части тринадцатой и четвёртой армий. Это ж было уже и ежу ясно, сдача города не за горами. Но несмотря на это Ханджи всеми силами пыталась не допускать отчаянных мыслей, она занимала себя всем чем только было можно, это помогало отвлечься и хоть иногда не слышать отдалённого грохота артиллерии, который неумолимо приближался с каждым днём. Страшно, тревожно, да, и очень, но это не повод опускать руки. Нанаба же совсем впала в отчаяние и уже ни на что не надеялась, ещё двадцать третьего июня она прекратила слушать радио. Когда девушка спускалась на кухню, Майя Алексеевна тут же выключала приёмник, ведь Нана, только слыша очередные новости с фронта, начинала плакать или просто уходила, так и не поев. За эти несколько дней она будто бы постарела, под глазами появились тени, лицо часто было красное, а взгляд полностью потух. На неё временами было страшно смотреть. Единственными делами, которые её могли хотя бы на время отвлечь, были чтение и уборка. Нана часами читала, сидя на своей кровати или натирала полы, окна, зеркала, полочки и посуду. — Нан, ну давай пойдёшь, хоть выйдешь на улицу! Мне поможешь! — пыталась уговорить подругу Ханджи. — Нет, Хан, я не пойду, и не пытайся меня уговорить. — бесцветным голосом отвечала Захарис и вновь утыкалась в книгу. Так девушка пыталась себя убедить, что всё нормально, что всё как обычно и ничего не произошло. Стены дома хоть немного, но заглушали звуки артиллерийских выстрелов и шум самолётов. Нана хваталась за любую ниточку, всё ещё связывающую её с прежней жизнью, отказываясь верить в происходящее. — Отстань от меня, Ханджи, пожалуйста. — подруга смотрела на неё так умоляюще, что Ханджи стало неловко и она отступила. Зоэ и в самом деле вскоре перестала предпринимать попытки вытянуть и расшевелить подругу. Без толку оно всё. Так девушка активно и погрузилась в жизнь вне дома. Она была нигде и одновременно везде. Помогала чем могла, узнавала все новости, ходила в город, частенько её видели в администрации. Грузовик деда Коли забрали на нужды армии, теперь он не мог ездить в город, и эта задача перешла молодёжи, которые запрягали одну из трёх оставшихся в деревне лошадей в телегу и выполняли то, что раньше делал деда Коля. Ханджи всегда стремилась быть в центре событий, словно оправдывая своё детское прозвище — белочка. Она ловко и быстро перемещалась по окрестностям и посёлку, прыгала словно белка по веткам деревьев. Эта активность и столкнула её с партизанами. Прошлым вечером, во время очередного собирания заготовок хвороста, она забрела дальше обычного в небольшой лес, граничивший с деревней. Она тихо брела по тропинке, собирая приглянувшиеся и достаточно сухие ветки в вязанку за спиной. Как вдруг её резко схватили за руки и зажали рот. «Немцы» — первая мысль, промелькнувшая в голове девушки. — «Нет, эти бы пристрелили сразу» — Ты кто такая и что тут делаешь? — услышала она позади себя голос парня. Говорил тот на чистом русском с характерным белорусским акцентом, значит точно не немецкий солдат. «Партизаны» — Ты ей рот то отпусти, как она тебе ответит, если ты ей говорить мешаешь. — раздался второй голос с хрипотцой, судя по всему, говорившим был взрослый мужчина далеко за сорок лет. В эту же минуту руку от рта убрали и Ханджи жадно вдохнула воздух, но запястий тем не менее не отпустили, от чего они неприятно начали ныть. Перед ней вышел мужчина лет сорока с большими усами, ярко карими глазами, вокруг которых залегли тяжёлые тени, и в солдатской форме с сорванными знаками различия. — Ну и что ты тут делаешь, девочка? Как зовут? Откуда ты? — говорил он спокойно, но сурово, хотя по нему и было видно, что он её вряд ли станет убивать. — Я из села Яхимово, пришла в лес хворост собирать. — Ханджи с вызовом глянула на солдата, усиленно пряча страх поглубже. — Хорошо, Яхимово я знаю, это недалеко от Малого Сциклево. А зовут-то тебя как? — он ей явно не доверял и хотел проверить врёт она или нет. — Ханджи меня зовут. — Зоэ говорила с опаской, мало ли, что они могут потом ей сделать, зная её имя. — Хах, какое имечко странное. — усмехнулся державший её парень. — Ты явно не местная или врёшь? — последние слова он почти что прошипел. — Да, я не местная, я к бабушке приехала на лето, сама из Орджоникидзе. — А, ну тогда ясно, чего имя такое чудное. Черкешенка видать и внешне даже похожа. — старший тоже усмехнулся. — Так зачем ты сюда пошла-то всё же? — он выжидательно смотрел на неё своими пронзительными глазами. Ханджи даже невольно съёжилась от его взгляда, казалось он насквозь её видел. — Я за хворостом пришла, не видно, что ли? — преодолев страх грубо сказала она и кивнула на свалившуюся со спины вязанку. Да не надоело им ещё её расспрашивать, отпустили бы. — Ладно, ладно. Верим мы тебе. — задумчиво проговорил старик. — На немку не похожа, говоришь тоже без акцента. Саш, отпусти-ка ты девчонку. — махнул он младшему, однако тот не разжал рук. — А если она нас сдаст? Ты об этом не подумал? Она может коллаборантка, чёрт её знает. Сейчас отпустим, а потом нас немцы перережут. — он больнее сжал её руки, от чего Ханджи невольно вскрикнула. — Давай пристрелим чтоб наверняка. — Саша, Саша, ну ты чего, куда ей в шпионки то, её б убили, если б она к немцам бы пошла, за еврейку бы приняли. Помнишь, как троих девчат, якобы евреек, расстреляли в той деревне три дня назад. — он глядел на Сашку с явным укором. — А мы что, хуже фрийцев что ли, тоже ни за что будем пристреливать? Будем девчонок своих убивать? — Ладно, как хочешь, только потом пожалеть о твоей доброте можем мы все. — он отпустил Ханджи и грубо толкнул под спину. — Иди отсюда подальше! И чтоб не видели мы тебя! И болтать лишний раз не вздумай, поняла?! — Иди-иди. — старший солдат подал ей её вязанку с хворостом. — И ничего ты тут не видела. Ханджи кивнула старшему и быстро пошла прочь от партизан, оглянувшись лишь раз и с вызовом посмотрела на паренька, тот ответил ей таким же испепеляющим взглядом. Ну и чёрт с этим наглецом. Запястья поднывали, а сердце стремилось выскочить из груди и от того билось о рёбра так, что это ощущалось шумом в голове. Ну и грубиян же был тот парень, на кой чёрт так её хватать. Она потёрла руки, на которых ещё виднелись красные следы пальцев. Хотя с другой стороны его можно понять, он хочет своих защитить, а люди разные попадаются. Спустя долгое время ходьбы она вышла из леса и пошла через поле к деревне. В небе ярко светило летнее солнце, облаков было мало, так что над головой простиралось почти сплошное ярко голубое небо. Над полем витал запах цветов и свежей травы. Но через него пробивался запах противный гари, ставший уже почти привычным, но всё таким же неприятным и прилипающим к нёбу. Хотелось закашляться и выплюнуть изо рта этот противный привкус, от которого порядком тошнило. В дали послышался шум моторов и немецкие самолёты ровным строем пролетели в небе, словно пять чёрных стрел, разрезая тишину дня и гладь неба. Они немного завораживали Ханджи. От чего-то хотелось узнать каково это летать в небе. Нет, девушка поспешно одёрнула себя и вынырнула из глубин собственного разума, не до того сейчас. И она поспешно зашагала дальше, смотря себе под ноги, лишь бы не думать о самолётах. Дома она была уже через полчаса. — Ханджи, ты сегодня долго что-то. — её встретила бабушка. — Умничка ты моя, спасибо за хворост. — Майя Алексеевна сняла вязанку со спины девушки и Ханджи вздохнула с облегчением, когда её плечи наконец освободились от тяжести веток. — Иди на кухню, поешь, я тебе суп уже давно поставила. — Спасибо, бабуль. — девушка приобняла её и стянув сапоги отправилась на кухню, где её ждал такой желанный бабушкин суп. Майя Алексеевна тем временем развязала вязанку, сложила весь хворост на хранение и тоже пришла на кухню к внучке. — Нанаба совсем не спускается сегодня, вот не хочет и всё, как я ни уговаривала. — на лице женщины отобразилось беспокойство. — Волнуется видать очень, бедная девочка. Совсем не ест ещё и, так помрёт раньше времени. — Я попробую с ней поговорить. — не отрываясь от супа сказала Ханджи. — Она, наверное, за Мишу своего боится, он ведь может в армию уйти или его призовут. Хотя не должны, он казак ведь, а их никого не берут. — Если совсем всё плохо будет, то и священников брать в армию станут и девчонок. — И то верно, бабуль. — Ханджи вздохнула, встала из-за стола и пошла мыть свою тарелку. — Спасибо за суп, очень вкусно, как всегда. *** 28 июня 1941 года Деревня Яхимово Ханджи бежала домой из дома культуры. Дыхание периодически сбивалось, она шумно втягивала воздух и уже начинала задыхаться, но темпа не сбавляла. Сердце билось о рёбра как сумасшедшее, перекачивало кровь по телу так, что она била по вискам и из-за этого она не слышала ничего вокруг, кажется, если бы тут рядом упала бомба и разорвалась, то Ханджи и этого бы не услышала. Глаза застилала пелена слёз и гнева на весь мир и на саму себя. Ноги стали ватными и почти не слушались, когда она, задыхаясь от бега и плача забежала в дом и упала на пороге. Казалось, она плакала впервые после начала войны. — Ханджи? Это ты? — с кухни пришла бабушка. — Что случилось, белочка? — увидев сидящую на полу девушку, она подбежала к ней и присела, отводя рукой упавшую чёлку с лица внучки. — Чего ты так? Что случилось? — Ханджи на это не ответила, она пыталась отдышаться. — Город… в окружении… — тихо прошептала она, когда наконец смогла сколько-то выровнять дыхание. — Ты уже слышала? — Нет, нет, милая, я не слышала, у меня ж приёмник выключен, там Нанаба на кухне. — Ох бабушка, что же теперь будет, что будет… — Оккупация, белочка моя, оккупация. — женщина старалась сохранить спокойствие, но руки у неё тоже стали трястись, а голос предательски сорвался в конце. Тут из кухни вышла Нанаба, бледная, она казалась почти прозрачной в своём лёгком летнем платье, которое немного спадало с плеча, открывая тонкую, потускневшую кожу. — Что случилось, Майя Алексеевна, Ханджи? Что произошло? — в её голубых глазах плескались слёзы и отчаянное беспокойство. Она застыла на пороге кухни с немым отчаянием смотря на них. — Город в окружении. — тихо ответила ей Ханджи, высунувшись из объятий бабушки. Нанаба зажала рот рукой, схватилась за стену позади себя и начала медленно сползать на пол. На несколько минут в доме повисла тишина, оглушаемая лишь редкими отдалёнными выстрелами на улице и тяжёлым дыханием троих женщин. -Ну, ну, девчата, — чуть бодрее проговорила Майя Алексеевна, когда прошло уже достаточно времени, чтобы хотя бы Ханджи успокоилась. — Чего это вы обе мне сырость развели? Так дело не пойдёт. — она оставила Ханджи и подошла к Нане, поднимая её с пола. — Девочки, всё будет хорошо, переживём. Давайте, утирайте слёзы, никто ещё не умер, чтобы так рыдать. Ханджи быстро стёрла сопли и слёзы с лица низом рубашки, встала, опираясь на стену и принялась стягивать сапоги. Нанаба же еле сдержав слёзы, продолжала зажимать рот ладонью и хлюпала носом. Её Майя Алексеевна отвела на кухню и вручила ложку, приказав доедать суп. Нанаба со слезами на глазах принялась делать то, что велено. *** 1 июля 1941 года Деревня Яхимово Новый календарный месяц принёс с собой совершенно новую жизнь. Над большей частью города была установлена власть оккупантов, многое поменялось. На стенах домов теперь висели немецкие листовки, был введён комендантский час, все жители были обязаны зарегистрироваться в местных администрациях. За этим строго следили даже в деревнях. Ещё запрещали собираться группами больше троих человек и обсуждать что-либо в тайне. Очевидно, что оккупационные власти боялись оставшихся в окружении и продолжающих сопротивление частей красной армии. Боялись и партизан, и сопротивления местного населения. В Яхимово появились полицаи. Несколько местных жителей перешли на сторону немцев и сотрудничали с ними. Теперь у фрийцев была вся информация про всех жителей деревни. В свой чёрный список они занесли евреев, коммунистов и их семьи, наиболее активных участников кружков и союзов, а также всех приезжих. Майя Алексеевна тоже попала в этот список с пометкой «еврей», как и Ханджи с Нанабой, но с другой пометкой «приезжий». Первого числа, всем жителям приказали явиться в администрацию несмотря на то, что у оккупантов уже была большая часть информации. Вот же педантичные собаки! Ханджи с самого первого дня прониклась ненавистью к фашистам. В них она ненавидела всё – речь, манеры, развязное поведение, даже их запах, а звук немецкой речи она ассоциировала не иначе как с лаем собаки. Они были ей отвратительны полностью. Это чувство только усилилось, когда Зоэ стала свидетелем приставаний группы солдат к одной из её односельчанок. Это её просто взбесило. Как они смеют приставать к девочке, которая младше неё года на четыре, а то и на пять? Какое право они в принципе имеют хватать её? - Что вы делаете! Отпустили её живо, твари! – Ханджи с криком подбежала и загородила девушку собой, оттолкнув одного из парней. Она оказалась лицом к лицу с этим молодым немцем, который смотрел на неё со смехом, издёвкой и любопытством в льдисто-голубых глазах. Ханджи же отвечала ему полным презрения и ненависти взглядом своих ярко-карих глаз. Немец ещё несколько секунд молча смотрел на неё, а потом вдруг рассмеялся. От него ужасно пахло алкоголем. - Schau, wie mutig sie ist! – обратился он к своим сослуживцам. - Sie ist hübsch, vielleicht können wir mit ihr spielen? – отвечал ему товарищ слева. - Wofür brauchen wir es? Sie sieht aus wie ein Junge, aber wir brauchen keine Artikel für Sodomie. – сказал тот что справа. После последней фразы все трое захохотали. Воспользовавшись моментом, когда все трое гоготали как гусаки, Ханджи схватила стоявшую за её спиной девушку и со всех ног бросилась бежать. - Hey, wohin bist du gerannt, Schlampe? – окликнул их один из парней. - Komm schon, Hans, wir werden noch mehr neue Mädchen finden. – удержал его приятель, очевидно самый трезвый из них и хоть сколько-нибудь разумный. Солдаты всё-таки не погнались за ними, то ли были слишком пьяны, то ли решили, что ещё себе найдут. Чёрт их разберёт. Да и Ханджи уже на ни не смотрела, она сосредоточилась на том, чтобы убежать как можно дальше и не уронить девочку, которую она тащила за собой. Та едва поспевала, дыхание у неё давно сбилось, но она не останавливалась и продолжала бежать. Ханджи и на неё не обращала большого внимания, она лишь крепко сжимала её запястье. Не следила шатенка и за тем куда именно она бежит, ей просто нужно было уйти как можно дальше, чтобы остановиться подышать в относительной безопасности. Так девушки отбежали достаточно далеко, как показалось Ханджи. Спасённая девчушка прислонилась к стене какого-то дома в попытке отдышаться. Она судорожно втягивала воздух ртом, плечи у неё тряслись, из покрасневших и стеклянных от страха глаз катились слёзы. Ханджи подошла к ней и накинула на неё свою куртку, не день ведь, солнце почти зашло. Так они простояли несколько минут, восстанавливая дыхание и немного приходя в себя. - Ты ведь Нина, дочка тёти Люды? – обратилась к девчушке Зоэ. Теперь, когда она получше разглядела девушку, она её узнала. - Ага. Но я сама дойду - всё ещё тяжело дыша ответила она. - Одна ты не пойдёшь, не дай бог ещё раз тебе на этих тварей наткнуться. Я проведу тебя. – Ханджи положила руку на плечо девушки, та в свою очередь с благодарностью посмотрела на свою спасительницу. Всю дорогу они не разговаривали. Ханджи постоянно озиралась в поисках опасности, а её спутница молча смотрела себе под ноги, не зная, что сказать. Заговорила она только перед калиткой своего дома. Она вернула Ханджи куртку и уже заходя во двор тихо проговорила: - Спасибо… - и подняла на Зоэ полный благодарности взгляд. В этот момент она отчётливо напомнила Ханджи горную косулю, которые водятся на Кавказе. С таким милым взглядом карих глаз, русыми растрепавшимися волосами и в светлом платье. Красивая она, не удивительно, что немцы на неё глаз положили. - Да не за что, в следующий раз только убегай сразу. – посоветовала она ей и накинув возвращённую куртку быстро зашагала по направлению уже к своему дому. Скоро комендантский час, на улице лучше не появляться в это время. Солнце практически село, становилось холоднее. В чёрном небе загорались первые звёзды, Ханджи уже могла даже различить некоторые, самые яркие, созвездия. Ветер трепал волосы и обдавал лицо приятным холодом. С полей тянуло запахом трав и цветов. Деревня казалась застывшей. Раньше в это время на улицах можно было встретить кое-кого из молодёжи, в окнах горел свет и отовсюду были слышны голоса людей. Как же чертовски давно это было, казалось, что в прошлой жизни, точно не меньше двух недель назад. *** 1 июля 1941 года Минск — Господин Йегер, я надеюсь в понимаете серьёзность поручения. Мы надеемся, что вы его выполните в ближайшую неделю. — говорил командир Магат, новый начальник Зика в Минске. — Все документы и предварительные планы должны быть уже у вас на руках. — Да, документы я получил сегодня утром и у меня уже есть мысли. Я уже инициировал сбор необходимой информации. Также на сотрудничество согласилось порядка трёх десяткой местных, так что у нас есть информация даже о тех, кто попытается скрыть свою национальность. — Зик говорил уверенно, он стремился показать, что спокойно может держать всю, доверенную ему, ситуацию под контролем. — Еврея видно всегда, лицо их выдаёт. Скрыться у них вряд ли получится. — Магат усмехнулся, а Зик повторил его действие, после чего поправил съехавшие очки. — Так же я вам уже отправил документы по организации учёта для создания гетто в этом городе. — Да, их я тоже получил и хотел бы с вами сейчас обсудить организацию процесса. Один пункт вызывает у меня непонимание. — Хорошо, офицер Йегер, мы можем пройти ко мне обсудить всё. — Зик кивнул. Вместе с Магатом они вошли в кабинет последнего, и шеф достал пачку документов из верхнего ящика стола. — Присаживайтесь, офицер Йегер. — офицер Магат сел первым и сделал приглашающий жест рукой в сторону второго стула. — Спасибо. — Зик опустился на предложенное место. — А теперь мы можем перейти к документам? — Конечно. — Магат протянул Зику толстую пачку переплетённых документов. — Покажите мне вызывающий у вас сомнения пункт. — Хорошо, — Зик принял папку и открыл на нужной странице. — Вот это. — он указал на планы по содержанию еврейского населения в гетто. — Вы уверены, что нам необходимо содержать стольких евреев? Например, нам явно не нужны люди старше пятидесяти, а вы указали, что расстреливать только тех кому больше шестидесяти пяти. Я не думаю, что содержать евреев старше пятидесяти целесообразно, они ведь не так выносливы и работают хуже. — Магат слушал его внимательно и время от времени кивал. — Вот здесь ещё одно. — блондин указал на следующую страницу, где говорилось о нормах уничтожения. — Я думаю, вы выставили слишком маленькую норму. Решение еврейского вопроса, если его решать так, займёт сильно больше времени. Я предлагаю увеличить число евреев для уничтожения. Так мы сможем быстрее покончить с еврейской заразой. — Зик выжидательно посмотрел на задумавшегося Магата. — Пожалуй вы правы, офицер Йегер, да только вот незадача, нам нужно сохранить часть трудоспособного населения для работ. А вы предлагаете просто убить всех в кратчайшие сроки. — он поднял бровь и принялся пристально наблюдать за реакцией Зика. Йегер оставался невозмутим. — Я с вами согласен, но разве вы не знаете, что еврейский вопрос является одним из приоритетных для нашего ведомства? — Зик поправил свои круглые очки. — Тем более, если мы оставим слишком много взрослых зрелых людей, то они могут поднять восстание. Их много, нам будет сложно с ними справиться. — Хорошо, вы правы, офицер Йегер, нам нельзя допускать восстания, даже намёка на него. — командир перевёл взгляд куда-то за спину Зика. — Я полностью вас в этом поддерживаю, и поэтому предлагаю выявлять наиболее деятельных из них и в особенности коммунистов и уничтожать таких в первую очередь. — Разумно, очень разумно. — Магат вновь посмотрел в глаза Зику и слегка улыбнулся. — Не зря мне вас рекомендовали, вы умный и рассудительный человек. Вы правы, здесь на востоке еврейской заразы больше, поэтому глупо было бы действовать так же, как в странах Западной Европы. — Разумеется, офицер Магат. И спасибо, что согласились уделить мне время. — Зик был крайне доволен собой, это явно читалось в его взгляде, ставшем более уверенным. — Рад с вами работать. — Магат встал и протянул Зику руку, которую тот пожал. — Приятно иметь дело с таким человеком. — Спасибо, офицер Магат. Я пойду займусь оставшимися делами. Мне недавно поручили выявление лишних элементов в восточном районе города, так что дел много. — Зик вежливо и холодно улыбнулся начальнику. — В таком случае не смею вас задерживать. — Магат убрал руку и вышел из-за своего стола. — Удачной вам работы. Зик ещё раз поблагодарил Тео Магата за уделённое ему время и поспешил в свой кабинет, где его ждали документы для правки. Работы действительно было много. В основном Зик пока занимался решением еврейского вопроса, а в последние дни к этом прибавилась ещё и следственная работа. Он неплохо себя проявлял в последнем. Не так давно им было поймано трое офицеров красной армии, оставшихся в окружении. Допрашивал их Йегер сам лично. Процесс допроса нравился Зику, ему было интересно по крупицам выуживать информацию из людей различными способами, хоть манипуляциями, хоть пытками. И то, и другое радовало. Последние трое красноармейцев оказались довольно крепкими и не поддались на уговоры и манипуляции, а также на обещание пощады. Тогда Зик прибегнул к пыткам, из-за которых один из пленников умер, так и не сказав ничего, а вот более слабые рассказали то, что было нужно Йегеру, после чего тот их пристрелил, из жалости, чтоб не мучились. У одного из них он в последствии забрал пистолет, именной, офицерский, совсем новенький с небольшим количеством царапин. Теперь у него есть отличный подарок для Эрена к Рождеству. Вот малой обрадуется, он едва узнал, что Зик поедет сражаться с коммунистами, стал просить ему привезти трофейный пистолет. При воспоминании о младшем брате Зик усмехнулся. Эрен был такой забавный и боевой мальчишка. Он вечно влипал во всякие истории, за которые ему попадало от отца. А старший брат наблюдал за всем со стороны и осуждающе качал головой. Эрена Зик любил, по-своему, подшучивал конечно и поиздеваться немного мог, но ни разу не позволял себе ударить или не заступиться за брата, всё-таки эта маленькая разрушительная обезьянка его родная, а родных не выбирают. Открыв очередную папку Зик, принялся быстро просматривать текст и вносить правки на полях. Кто вообще это составлял? Кому в голову пришло, что такая стратегия будет эффективна? Ладно, это нужно вычеркнуть и переписать самому. За окном было солнечно и удивительно ярко, как бывает только в середине лета. Пейзаж был похож на смесь ярких, чистых и светлых зелёных, голубых, желтых цветов. Огромные облака, словно ленивые древние существа, плавно плыли по прозрачно-синему высокому небу. Лето было в разгаре, такое чистое, нежное, так и стремящееся забраться в мрачный аскетичный кабинет и потрепать офицера Йегера за плечо. Но Зик мало обращал на это внимание, в раздражении от лезущих в лицо солнечных бликов, он встал и одним движением задёрнул штору. Затем вернулся за стол и стал готовить документы. В восточных районах города жило много евреев, которые должны быть переселены в гетто. Поручением же Зика было проследить за процессом и пресекать недовольства, которые могут возникнуть, если судить по донесениям. Местные были довольно упрямы и своенравны, а ещё не хотели подчиняться оккупационной власти, создавая очаги сопротивления. Что ж, его первое задание обещает быть интересным.