Как выйти из френдзоны в 2007 году?

*9 ОкТяБрЯ 2007, ВтОрНиК*       Пары кончились. Я стою у зеркала во всю стену возле гардероба, завязываю на шее синий палантин, застёгиваю чёрное пальтишко. С улыбкой киваю проходящим мимо знакомым, некоторых машинально приобнимаю и чмокаю в щёку на прощание. В отражении позади меня толпы студентов: одеваются на ходу, болтают кучками, поджидая друзей, активисты топчутся у расклеенных по стенам объявлений о конкурсах, КВН, поэтических вечерах, встречах с городскими депутатами…              Достаю из сумочки гребень и расчёсываюсь. Взгляд падает на группку отражённых эмо, среди которых я знаю двоих. Во-первых, Серого с третьего курса физмата, который учился в нашей с Лёшей школе в параллельном классе. Он не Сергей, как можно предположить, а Гена Долин. Когда вышел «Властелин Колец», его дразнили Гэндальфом, а он решил: «Не можешь победить — возглавь», — и стал зваться Серым. Во-вторых, конечно, Лёвушку; на нём узкие серые джинсы и расстёгнутый матросский бушлат поверх футболки. Постоянно посматривая на меня, он что-то обсуждает с приятелями. Я вострю уши, и сквозь гомон и шарканье студентов до меня доносится:              — … Фео и группа «Психея»? Их ранние работы мне не очень-то нравились. Но когда в 2004 они выпустили свой третий альбом с одноимённым названием «Психея», они по-настоящему наши свою нишу на альтернативной сцене. Высочайший профессионализм студийной записи, чистый свежий звук сделали хорошую рекламу песням из этого альбома, а сами песни стали более мелодичными и разнообразными по звучанию, а в текстовом плане — более личными. Их бесспорным шедевром я считаю хит «Убей мента»…              Недавно Лёва проболтался, что заучивал наизусть статьи музыкальных критиков, которые находил в интернете, чтобы было, о чём поговорить с эмо. Он сильнее меня: мне потребовалось Лёшино покровительство, чтобы стать своей среди однокашников, а Лёва сумел влиться в общество только собственными стараниями, ни на кого не полагаясь.              К группе челкарей подбегает мелированная пигалица, которой Лёва слал шпоры в тот день, когда я впервые решилась с ним заговорить. Они собираются уходить все вместе. Лёва качает головой, ручкается с парнями и направляется ко мне. Вырастает за моей спиной в отражении и нетерпеливо говорит:              — Красивая ты, красивая, уже хватит прихорашиваться. Пошли.              В такой ситуации Лёша бы обхватил меня за талию, нагнулся и присосался к шее. Но Лёва никогда не прикасается ко мне первым. Не знаю, нравится ли мне это в нём. С одной стороны, я понимаю, что так он держит обещание не домогаться меня, с другой — ну почему для парней проявления нежности обязательно равны домогательствам, неужели меня нельзя просто обнять без намерения потыкать членом? С третьей стороны… а вдруг Лёша, наоборот, меня не хочет? Ему просто приспичило поставить галочку «у меня есть девушка» в его воображаемом «списке атрибутов нормального парня», вот он и уцепился за меня, раз уж так всё сложилось.              — Погоди, Киру дождёмся, — говорю я, убирая расчёску, и жалуюсь: — Я слишком бледная: накину капюшон — вообще на старуху с косой похожа.              — А мне нравится, — заверяет Лёва; его тёмные глаза скользят по моему отражению сверху вниз и обратно, ноздри едва заметно расширяются.              — Конечно, ты же готичный фанат Тима Бёртона, — улыбаюсь я, поворачиваюсь и застёгиваю его бушлат, начиная снизу, затем поднимаю ему воротник и тоже застёгиваю; до пальцев долетает его тёплое дыхание. — Тебе пора шарф носить, холодает, простудишься.              — Ну, маааам… — смеётся он, и в моём сердце что-то колет; видимо, миг боли отражается у меня на лице, потому что Лёва серьёзнеет: — Хорошо, завтра надену.              — Слушай, а почему ты решил стать эмо? Если искал круг общения, в универе же организована всякая внеучебная деятельность: КВН там, дискуссионные клубы…              — Мне больше по нраву частная жизнь.              За нашими спинами, тряся бюстом, проносится Кира, забирает куртку в гардеробе, и мы втроём выходим на улицу. Зябкий вечерний ветер тут же взмётывает мне свежерасчёсанные волосы.              У парадных дверей универа растёт коротенькая берёзовая аллея, под каждым деревом — урна. Там толкутся курильщики, оранжевые огоньки сигарет мерцают в темноте, как глаза хищников. Я замечаю Серого и Ромку. Взмахиваю им рукой на прощание, и они машут в ответ. Лёва поворачивается проследить, куда я смотрю, и кивает Серому.              Идём дальше. Я — в центре, сцепившись локтями с Лёвой слева и Кирой справа. Лёва поминутно сторонится, пропуская обгоняющих студентов. Нас настигает Ромка, виснет на наших с Лёвой плечах, обдавая запахом тонких ароматизированных сигарет:              — Здорово, девственники! Или вы уже потрахались?              — Не твоё дело, — буркает Лёва, сутулясь; я чувствую, как напрягается его рука, сплетённая с моей.              Интересно, смягчился бы он к Ромке, если бы узнал, что мы познакомились с её подачи? Я благодарна ей, но не могу заставить себя рассказать Лёве, что именно ей мы обязаны нашим знакомством. Вдруг тогда он меня отвергнет, чтобы исключить всякое влияние Ромки на свою жизнь?              — Смотрите, сейчас я вас научу, как надо, — бесстыдно ухмыляется Ромка. — Приходите домой, включаете порнуху для вдохновения…              — Лучше хентай, — вставляет Кира. — Красивее, дэсу.              — Лев, ты ж мужик, — склабится Ромка, тряся его плечо. — Не будь тряпкой, прояви напористость. Машка просто стесняется, а на деле только и ждёт, когда ты возьмёшь ответственность и зажмёшь её в уголке…              — Кабедон ей сделай, — советует Кира.              Не знаю, что это, но мои уши всё равно вспыхивают. Кошусь на Лёву: в темноте на смуглой коже румянец не заметить, но, судя по закаменевшему лицу и бегающим глазкам, он тоже смущён.              — А это что? — загорается любопытством Ромка. — Куннилингус знаю, а кабедон?              — Я тебе потом дома покажу, — Кира сверкает бликами уличного освещения в очках. — Только ты учти, что я не юрийщица. Только яой!              — Лев, а может, ты мнёшься, как целка, потому что стыдишься показывать Маше свою маленькую пипирку? — ехидничает Ромка.              — Ты её… ты его не видела, — выпаливает Лёва сквозь зубы, смотрит на меня и спешно заверяет: — Она его не видела.              Кира и Ромка ржут. Признаюсь, мне тоже немножко смешно. Но всё же я вступаюсь за беднягу:              — Ром, спасибо за советы, но мы сами разберёмся, когда нам…              — Да-да, понимаю, вам нужно время, чтобы узнать друг друга получше… Если интересно про Льва, обращайся, я тебе столько могу порассказать…              — Отгребись, — шипит Лёва, похоже, испугавшись, что сейчас Ромка припомнит какой-нибудь из позорных эпизодов его травли.              — Грубиян! — возмущается она и мстительно объявляет: — Ладно, девки, слушайте, расскажу вам про Льва… — она делает зловещую паузу и гогочет: — Лев, сука, личность! Лев — царь зверей. Но у нас, сука, демократия!

*9 ОкТяБрЯ 2007, ВтОрНиК*

      Наконец-то Кира с Ромкой сваливают, и мы с Машенькой остаёмся вдвоём. Она тут же впивается мне губы, и я забываю обо всех муках, которые претерпел, наблюдая, как она обнимается и чмокается с множеством своих друзей и подруг. Невыносимо видеть её милое личико, обращённое не ко мне.              Я крепко прижимаю её к себе, не желая отпускать, мечтая, чтобы наш мягкий тёплый поцелуй — акт абсолютного и несколько недель назад казавшегося невозможным принятия меня другим человеком — продлился вечно. Только в эти моменты я чувствую себя живым, настоящим не стыдящимся себя собой, а не криворуким геймером, выбравшим в РПГ класс «Эмо». Только рядом с Машенькой я ощущаю себя любимым. Впервые в жизни.              Мы идём дальше. Сумка на длинном ремне бьётся мне о ногу. Машенькина висит у неё на левом локте. Вдруг она выдёргивает свою правую кисть из моей левой и шлёпает меня по заднице.              — Эй! — подпрыгиваю я, подаваясь вперёд бёдрами. — Ты чего?              — Захотелось, — звонко хихикает она и шлёпает меня снова.              — Ах так! — я припечатываю ладонь к её попе… и испытываю разочарование. Машенькины ноги ниже колен прикрыты плотными полами пальто, так что я практически не ощущаю мягкости её филейной части. Вдобавок мне совершенно не хочется убирать руку, хочется подержаться, потискать…              — Эй, не хватай меня! — отбегает Машенька.              — Но ты же меня тоже… — заикаюсь я. Застарелая застенчивость помогает мне держать обещание. Я никогда не инициирую физический контакт с Машенькой, но если уж она начинает первой — сжимаю и целую её со всей страстью, на которую способен. Правда, даже в таких ситуациях раньше я никогда не прикасался ни к её попе, ни к груди — это слишком сексуально, а я ведь поклялся, что ни-ни… Неужели сейчас Машенька решила перевести нашу близость на новую стадию?              — Я тебя хлопала просто и сразу убирала, а ты жамкаешь.              «Но я хочу именно жамкать. Почему бы каждому из нас не делать с другим то, что он хочет?» — думаю я, стараясь не нахмуриться. Однако покоряюсь, и мы продолжаем путь, шлёпая друг друга по задницам и весело хохоча. Только вот мою пятую точку бушлат едва прикрывает, а Машенькина надёжно защищена полами пальто. Скорей бы весна…              От озорных прикосновений, объятий, поцелуев у меня встаёт член и болит, сдавленный узкими джинсами. Так всегда бывает во время прогулок с Машенькой, вскоре ещё и яйца начинают саднить, будто превращаются в железные гири, и мошонка трещит под их весом, опухшая и онемевшая, как отсиженная нога. Пару раз, вернувшись потом домой, я обнаруживал, что накончал полные трусы, и не понимал, как так получилось, ведь оргазма вроде бы не испытывал.              Интересно, у Машиного бывшего так случалось? Знает ли она, что способна творить с парнями своими целомудренно-фривольными ласками? Может, она в курсе и сейчас специально дразнит меня, чтобы проверить, насколько крепко моё слово?              — Защекочу-защекочу, — она суёт шаловливые пальчики мне подмышки.              — За щеку хочешь? — верещу я, извиваясь и в ответ барабаня пальцами по её рёбрам, стараясь держаться подальше от груди.              — Фу, пошляк!              — А сама-то первой начала меня лапать.              — Ну, должна же я проверить, что меня ждёт… когда-нибудь, — игриво улыбается она. — Оценить фронт предстоящих работ, так сказать.              По мере приближения к вокзалу моё сердце тяжелеет. Мы проходим мимо на удивление приличной кафешки, где несколько раз сиживали втроём с Кирой. В надежде оттянуть расставание я подумываю позвать Машу туда, но она, скорее всего, откажется: уже пробовал на той неделе, а она сказала, что лучше поскорее доедет до дома, поужинает и сядет за уроки. Пока я мнусь и жую губы, Маша кивает на вывеску:              — Выпьем?              — Только если позволишь тебя угостить, — улыбаюсь я, прикладывая сознательное усилие, чтобы не запрыгать от восторга.              — Ты такой джентльмен, Лёвушка, — умиляется Машенька, целует меня в щёку, и мы заходим.              Пол маленького зала выложен чистым скользковатым кафелем. На стенах застеклённые фотографии старинных паровозов. В углу под потолком пузатый телевизор на кронштейне; включён музыкальный канал, на экране список коротких номеров, на которые надо отправить СМС, чтобы получить модный рингтон: «Белые обои, чёрная посуда…» За одним круглым столиком сидит по двое парней и девчонок, за другим — мужики мрачно соображают на троих. Остальные места пустуют. Из персонала — опрятная официантка и кассирша за прилавком, как в магазине.              Я помогаю Машеньке снять пальто, она остаётся в синем расшитом серебристыми нитями палантине поверх белого свитера, прикрывающим её плечи и грудь. Вытряхнувшись из бушлата, я обнаруживаю, что в футболке и впрямь уже холодновато. Завтра надену шарф, как Машенька и велела. Не хочу простудиться. В школе ОРВИ и ОРЗ были подарком судьбы, но теперь я не желаю пропустить ни дня учёбы, ведь на переменах и после пар я вижусь с Машенькой.              Усевшись на отодвинутый мной стул, она утыкается в распечатанное на листке заламинированное меню. Я иду к кассе покупать белое вино, которое мы брали, когда были здесь в последний раз с Кирой. Получив деньги, кассирша сама открывает бутылку штопором, вручает мне, и я возвращаюсь к Маше. Следом официантка несёт бокалы. Я снова иду к кассе и беру два тирамису, которые выбрала Маша.              — А ты чего такое же взял? — спрашивает она, когда я усаживаюсь. — Попробовали бы разные пирожные друг у друга.              — Не подумал. Мне всё равно, что есть, — пожимаю плечами и мысленно добавляю: «Лишь бы с тобой». — Хочешь, куплю ещё другое?              — Да нет, забей… Ну, будем, — мы чокаемся и пригубливаем вина; она спрашивает: — Слушай, Лёв, а что тебе вообще во мне нравится?              Я паникую: это ловушка! Не отвечать нельзя, а отвечу — она выдаст ванильную цитатку: «Влюблённые влюбляются во что-то, а любящие любят просто так». В Маше меня привлекает точно не её внешность. Конечно, она красивая, но красивых много, а я влюбился именно в неё. Потому что она просто… сама первой проявила интерес ко мне и делала комплименты. Даже с моим ограниченным опытом общения понятно, как жалко это звучит.              — Ну, ты дооообрая, — тяну я нарочито фальшиво, рассчитывая обратить всё в шутку.              — Лёв, детский сад, штаны на лямках, — она всплёскивает руками.              — Рядом с тобой из меня будто какой-то стержень вытаскивают, — ляпаю я честно, но коряво облекая свои впервые испытываемые ощущения в слова.              — Из какого места? — прыскает Машенька, как всегда, очаровательно морщась от смеха. — Странный ты. Обычно ведь о стойком человеке уважительно говорят: «У него внутренний стержень». А ты, получается, рядом со мной становишься бесхребетным?              — Блин, Маш, ну я же не филолог. Я не это имел в виду. Я в смысле… Бóльшую часть жизни я прятал голову в песок, а рядом с тобой, кажется, могу горы свернуть.              — Значит, ты любишь не меня, а себя в любви ко мне, — заключает Маша.              Чёрт! Всё-таки наступил на ванильную цитату, как пехотинец на мину! Вот что получаешь, когда открываешь душу. Пытаясь исправиться, я уточняю:              — Я в том смысле, что ты пробуждаешь в людях лучшее. Вдохновляешь. И не только меня. Ты, как солнышко, будто всех освещаешь… Ты общительная такая, весёлая… Но и серьёзная, на учёбу не забиваешь, заботишься, чтобы все тоже учились и не болели… Прости, это, наверное, звучит банально, но говорю как есть.              — Может, и банально, но всё равно приятно, — Маша смущённо опускает глаза в стол и хлопает ресницами. — Но я боюсь, что это только потому, что отношения со мной у тебя первые, и тебе не с кем сравнивать, поэтому я кажусь тебе лучше, чем есть.              — Я не хочу тебя ни с кем сравнивать. Вообще хочу жить с тобой вдвоём на необитаемом острове.              — Брось, я же тебе надоем!              — Никогда. Ты совершенство.              — Лёвушка, не возводи меня на пьедестал, ладно?              — Почему? Золотое правило морали: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Я бы лично хотел, чтобы человек, которым я восхищаюсь, восхищался мной.              — То есть, ты говоришь обо мне хорошее не от сердца, а в расчёте, что я отвечу тем же?              — Да нет же! Я же сказал, что изначально восхищаюсь тобой, и поэтому мне… — я осекаюсь, сообразив. Она первой начала меня нахваливать ещё в летней переписке: «Ты учтивый, как лорд Дарси. Как здорово, что ты не куришь. Молодец, что подрабатываешь, это очень ответственно. А я так устаю от учёбы, что не могу себя заставить и пока остаюсь на родительской шее…» — и сейчас как раз таки я, поведшись на лесть, отвечаю Маше тем же. Действительно некрасиво получается: кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. Но ведь так приятно и, по-моему, вполне правдиво!              — Ты такой невинный… в хорошем смысле, — улыбается Машенька, отводя глаза и перебирая мои мальцы; от её прохладных прикосновений по руке к сердцу бегут волнительные мурашки. — Ты будто немного из прошлого, знаешь, как рыцарь печального образа или Хью Джекман в «Кейт и Лео»… Вот эти «нормальные пацаны», на которых ты хочешь ориентироваться, — они все такие вульгарные, наглые, сразу лезут в трусы. А с тобой мне спокойно, и я чувствую себя в безопасности, — Машенька смотрит в моё зардевшееся лицо и хитро щурится: — Ну и как тебе на пьедестале?              — Зашибись, — я задираю нос и расплываюсь в нарочитой самодовольной ухмылке.              — Нахал! — Машенька хлопает меня по костяшкам и смеётся.              Я тоже смеюсь. Грустно гадать, искренне ли она сейчас говорила, или, как пишут в интернете, троллила, но, по крайней мере, скользкая тема иссякает. Маша начинает делиться сплетнями о своей группе и преподах с кафедры, а я киваю, поддакиваю и услужливо переспрашиваю, наслаждаясь её взглядом и голосом, обращёнными ко мне. Она говорит, что, может быть, следующим летом декан устроит её секретарём в приёмную комиссию — оформлять бумаги для абитуриентов.              Доев тирамису, Маша хочет другое пирожное, и на сей раз я покупаю два разных. Мы кормим друг друга с ложечек. «Наверно, это мой рай», — тихонько поёт МакСим из телека под потолком.              — Лёв, а тебе не скучно одному жить?              — Да нет, — пожимаю плечами; во всяком случае, не было, пока я не влюбился в Машеньку. На самом деле, огромный кайф — возвращаться вечером домой и не находить там никаких людей, которые чего-то от меня требуют. Вкусив уединённой жизни в собственной запирающейся на ключ келье, сейчас я не представляю, как умудрился не свихнуться за годы в одной квартире с родителями в постоянном напряжении. Но Маше я об этом не говорю. Она своих маму с папой любит и сочтёт меня неблагодарным.              — А питаешься ты хорошо? Готовишь себе или на дошиках сидишь?              Слышал, что девушкам нравятся парни, которые умеют готовить. Не то, чтобы я совсем не умел или как-то сильно не любил… просто предпочитаю проводить поменьше времени на коммунальной кухне, чтобы снизить риск встречи с соседями. Почему-то им недостаточно вежливого «Здравствуйте», и они заводят со мной разговоры, которые утомительно поддерживать. Особенно, когда они пьяные. Впрочем, грех жаловаться. Хвати мне места в университетской общаге, моими соседями могли бы оказаться не взрослые дядьки и тётки и парочка молодожёнов, занятые по большей части собственными делами, а гопники наподобие тех, что донимали меня в школе.              — Ну, там, кашу, картошку, огурчики-помидорчики… — бормочу я.              — А суп? — допытывается Маша. — Суп важен для рациона.              — Куриный иногда варю, — варил его два раза, когда родители приезжали меня проведать, именно затем, чтобы продемонстрировать им, что нормально питаюсь.              — А борщ любишь?              Ненавижу.              — Ну, так, нормально…              — Хочешь, я тебе как-нибудь борщ сварю?              Предложение Машеньки настолько непредставимо, что его суть доходит до меня не сразу:              — В бидоне, что ли, в универ принесёшь? Как там Кира говорила… бэнто?              — В двух вёдрах с коромыслом, — смеётся Машенька; гусиные лапки у её глаз кажутся лучами солнца. — Нет, ну, у тебя… дома. Если ты не против.              — Почту за честь. Тогда в пятницу? Как раз в субботу нет пар, поэтому можно не торопиться делать уроки, — говорю я, а сам чувствую себя математиком, бьющимся над одной из тех задач, за решения которых дают Нобелевку. Дано: моя застенчивая девушка, между которой и мной явное сексуальное напряжение, попросилась ко мне в гости, прекрасно зная, что там мы останемся наедине, и никто нам не помешает. Требуется выяснить: борщ — это просто борщ или намёк на кое-что другое горячее, красное и мокрое? Увы, прямой вопрос: «Планируешь ли ты заняться со мной сексом у меня дома?» — может смутить Машеньку; тогда в лучшем случае точно ничего не будет, а в худшем — она порвёт со мной, расценив мой вопрос как нарушение обещания не домогаться её.              — Лёв, ты пьяненький? Щёки зарумянились, — замечает Маша, ещё сильнее вгоняя меня в краску. — Я тоже немножко. Всё-таки половины бутылки мне многовато.              — А на троих с Кирой было в самый раз? — спрашиваю я, стараясь не хмуриться от подозрения, что Машина фраза означает, что больше она пить вдвоём со мной не станет.              — Не, от трети я вообще ничего не чувствовала. Какой смысл в алкоголе, если с него не веселеешь? Лучше уж тогда «Колокольчика» накатить, — Машенька поднимает бокал, мы чокаемся остатками вина и допиваем.              Или я тупой, или она посылает противоречивые сигналы?              Мы уходим на вокзал. Крепко поцеловавшись с Машенькой на прощание, я смотрю поверх турникетов, как она садится в электричку, а затем бреду домой в раздумьях.              Как ни мерзка Ромка, опыта в половых сношениях у неё больше, и я не могу отделаться от мысли, что она сказала правду: Машенька только и ждёт, когда я, как и положено настоящему мужику, возьму инициативу в свои руки. Она даже сама создала ситуацию, в которой сделать это будет проще всего! Если в настолько идеальных условиях я продолжу не позволять себе лишнего, Машенька сочтёт меня нерешительным мямлей (коим я и являюсь), разочаруется и бросит меня. Но если я попытаюсь заняться с ней сексом, я нарушу обещание! Это тоже будет поводом меня бросить.              А вдруг Маша хочет расстаться и нарочно загнала меня в ловушку, где что бы я ни сделал, я останусь виноватым? Проявлю напористость — нарушу данное слово. Не проявлю — покажусь робким слюнтяем, которого не захочет ни одна девушка, даже скромница вроде Машеньки. Такая логическая коллизия: соблюдение правила является его нарушением, — называется «уловка-22». У меня есть сегодняшний вечер, среда и четверг, чтобы найти выход из неё, который не приведёт к разрыву с Машенькой. *2 ОкТяБрЯ 2005, ВоСкРеСеНьЕ*       Лёшенька провожает меня домой с днюхи Серого. Погода сухая, редкие проносящиеся машины поднимают ветерок, который взметает устилающие тротуар хрустящие листья. Я жмусь к парню, обвивая его руку, пьянея от кожаного запаха его косухи сильнее, чем от вина, да и его походка довольно шаткая. По противоположной стороне улицы идёт гурьба челкастых мальчишек и девчонок в чёрно-розовом, орёт свои надрывные песни и размахивает пластиковыми бутылками; даже с такого расстояния до нас долетает запах вишнёвого «Блейзера». Лёша насмешливо гаркает:              — Эмо — чмо!              — Говнарь! — хором огрызаются челкари.              Лёша гогочет и увлекает меня в темноту под аркой между домами. Припирает к изрисованной граффити стене, жадно впивается мне в губы, купает моё лицо в своих ладонях. Мои пальцы будто сами заползают в тепло под его косухой, забираются под футболку, гладят горячий пресс, ритмично вздымающийся от дыхания. Не прерывая поцелуя, Лёша расстёгивает мне куртку, пытается задрать свитер… Меня одолевают стыд и страх.              — Лёш, нет, — упираюсь ладонями ему в грудь, с сожалением оторвавшись от любимых губ.              — Да ладно, чё ты? — он снова меня целует.              — Лёша, ну не в зассаной же подворотне.              — А где? Дома в спальне ты тоже не хочешь, — он напоследок чмокает меня в шею, отлипает от меня и закуривает; привалившись лопатками к стене рядом со мной, выпускает под потолок арки струю дыма и спрашивает: — Маш, ну в чём дело-то?              — А вдруг нам не понравится? — забираю у него сигарету и тоже затягиваюсь.              — Эволюция позаботилась, чтобы людям нравилось. Или ты мутантка?              — Но мы же не умеем. Вдруг сделаем что-то не так?              — Что уметь-то? Человеческое тело — интуитивно понятный интерфейс, — Лёша берёт у меня сигу и зажимает зубами.              — Ну, у тебя, может, и понятный: дёргаешь свой рычаг — и всё…              — Так у тебя рот есть. В процессе говори им, как твои «рычаги дёргать» или «кнопки давить», чтобы тебе было приятно, и я всё сделаю. Ну, ты же дрочишь как-то хоть иногда? Знаешь, как именно себя трогать, чтобы было хорошо? Ну, и я так же постараюсь, только объясни.              — Лёш, не смущай меня, — прошу я, заливаясь жаром, и скрещиваю руки на груди. — Мне кажется, мы ещё слишком маленькие, неопытные…              — Так откуда опыт возьмётся, если ничего не делать? Или предлагаешь нам сперва потрахаться по отдельности с кем-то другим, перенять их знания, а потом снова сойтись?              — Нет! — ревниво вскрикнув, я выдёргиваю сигарету из Лёшиных губ и сую в свои.              — Маш, тебя в старой школе случайно не пускали по кругу одноклассники?              — Ты офигел? — я брезгливо шарахаюсь от парня. Мерзко, что он представлял, как меня насилуют.              — А ты? Ты же ничего не рассказываешь про те времена. Вот я и прикинул, что твои тараканы оттуда. Или выкладывай нормально, в чём твоя проблема, или не смей возмущаться, что я пытаюсь догадаться сам… Не думай, что дело чисто в сексе. Ты мне дорога, и я хочу знать, что тебя гложет.              — Ладно… — я глубоко затягиваюсь и решаюсь: — Лёшенька, мне стрёмно о таком говорить, но тебе, наверное, и правда нужно знать. Я тебе доверяю, поэтому расскажу. Понимаешь, меня в детстве вместо садика отводили к бабушке. Мама с папой рассказывали, что она раньше преподавала научный атеизм, а когда Союз распался, стала очень набожной… Короче, она читала мне Евангелия, мы с ней смотрели мультики какие-то американские про летающий дом или машину времени, которая посещала библейских персонажей… Бабушка была очень доброй, блины вкусные жарила, мы с ней вместе месили тесто и пирожки пекли…              — Ты из-за религии, что ли, морозишься? Боишься согрешить? — Лёша гладит мои волосы и забирает сигарету.              — Нет, слушай… Ну, может, но не совсем… Однажды летом было очень жарко, и я ходила по бабушкиной квартире голой. Она сама меня раздела и умилялась, мол, невинная, как Ева в Эдеме… — мои щёки пылают; жутко некомфортно говорить всё это парню, учитывая, что речь обо мне совсем мелкой. — И вот как-то я увидела своё отражение в ростовом зеркале в прихожей — будто впервые увидела. Стала вертеться, рассматривать себя со всех сторон… ну, если ты понимаешь, о чём я. Вообще со всех, и так нагибалась, и эдак… Бабушка в это время на кухне посуду мыла. И вдруг она выглядывает с кухни, видит меня… — я сглатываю, беру у Лёши сигарету и крепко до кашля и тошноты затягиваюсь. — Потом врачи сказали, что у бабушки то ли манифестировалась шизофрения, то ли деменция, и приступ какой-то, не помню уже точно, да и не хочу ворошить это… Короче, она налетела на меня, обзывала блудницей, грешницей, ремнём порола, рассыпала гречку, поставила на колени и велела молиться, и всё оскорбляла меня, пугала адом, кричала, что меня черти будут драть, раскалённую кочергу… Это продолжалось целый день почти, пока папа с мамой за мной не вернулись… Им до сих пор стыдно, и они предпочитают об этом не вспоминать. Я бы тоже больше не хотела… Но мои родители ни в чём не виноваты, они же не могли предвидеть, что у бабушки в мозгу что-то резко переклинит. И бабушка не виновата, что заболела… У неё потом была ремиссия, и она снова была доброй, но меня уж с ней больше наедине никогда не оставляли. Но даже рядом с родителями я всё равно с тех пор боялась её, пока она не умерла. Короче, сейчас, когда дело доходит до чего-то сексуального, у меня перед глазами встаёт бабушкино лицо — той, больной, бабушки, злобное и обвиняющее… Мне даже летом с голыми плечами по улице ходить неуютно, не то что совсем раздеваться… Лёш? Понимаешь? — заискивающе заглядываю в его тёплые светло-карие глаза. — Я не специально тебя «динамлю». Я люблю тебя… хочу тебя… Но пока у меня просто не получается переступить эту грань.              — Мда-а-а, — тянет Лёша, забирает у меня бычок, тушит об стену и ухмыляется: — Я бы тоже избегал секса, если бы от стояка мне глючилась старая бабка.

*12 ОкТяБрЯ 2007, ПяТнИцА*

      Сердце, и без того неистово колотящееся с самого утра, практически проламывает мне рёбра, когда мы с Машенькой сворачиваем с нашего привычного маршрута «Универ-Вокзал» к моему дому. Когда мы проходим мимо магазина, она переспрашивает:              — Ты точно все продукты купил?              — Да-да, — киваю я. Ещё я купил презервативы — исключительно на всякий случай. Судя по таблицам с буквами и сантиметрами, которые я предварительно нашёл в интернете, мне подходит размер «М». Если бы оказался «S», не знаю, хватило ли бы мне духу привести в исполнение свой план по обходу «уловки-22». Честно говоря, до сих пор не знаю, хватит ли.              Мы проходим мимо прачечной на первом этаже, поднимаемся на второй и, заходя в коридор с лестницы, чуть не наступаем на соседского кота, чёрно-белого, с жёлтыми глазами. Без понятия, кому конкретно он принадлежит, постоянно шатается по длинному коридору.              — Ой, какая прелесть! — Маша садится на корточки и вытягивает руку, давая коту обнюхать пальцы; поднимает ко мне голову: — Как зовут?              — Васька, — неразборчиво бубню я. Ни разу не слышал его клички и не видел смысла кого-либо спрашивать, а теперь стыжусь показаться Машеньке букой, который настолько мало общается с соседями. Вот и брякаю наугад из расчёта, что кошачьи лучше всего различают всякие свистящие звуки, поэтому обычно им дают имена с буквой «С».              — Это же девочка! — Маша заглядывает ей под дружелюбно задранный хвост.              — Василиса.              — Ой, точно! — усмехается Маша, начёсывая кошке за ухом.              «Ты к ней пришла или ко мне?» — думаю я, нетерпеливо переминаясь. Спохватываюсь: вот именно, что Маша пришла ко мне! Это мой дом, незнакомая для неё территория. Я должен вести, чтобы она следовала, а не топтаться на месте, будто сам здесь гость.              Заперев выход на лестницу, я направляюсь по коридору к двери своей комнаты. Пока открываю, Маша нагоняет меня, и мы заходим. Не разуваясь, я сразу в три широких шага преодолеваю пространство до окна и захлопываю форточку — оставил с утра проветриваться, чтобы воздух был свежим. Рассчитываю, что, пока мы варим борщ, комната успеет нагреться достаточно для реализации моего рискованного плана.              Обернувшись, вздрагиваю: Машенька, как плачущий ангел, передвигающийся, когда на него не смотрят, стоит почти вплотную ко мне. Кладёт руки мне на плечи, обвивает шею, я сжимаю её тонкую талию, и мы целуемся. Вкушая её нежные губы, вдыхая аромат косметики, волос и живое дыхание, я забываю о дурацкой ревности к коту (к кошке!), растворяюсь в обволакивающей любви и думаю, что всё-таки не на пустом месте накручивал себя последнюю пару дней. Маша определённо намерена повысить градус интимности… Правда, для этого надо сперва хотя бы снять верхнюю одежду.              Помогаю Машеньке снять пальто и вешаю его в шкаф вместе с палантином. Она в бордовом свитере и коричневой вельветовой юбке до середины икр. Нагибается, чтобы расстегнуть молнию на сапогах без каблуков.              — Да не разувайся, — я не догадался купить ей тапочки; на дне шкафа лежат тапки отца и матери, но неловко предлагать дорогой гостье поношенные. — На кухне всё равно по полу сифонит.              — Да? А не жалко, что я натопчу? У тебя тут так чисто, — Маша хихикает: — Колись, долго убирался к моему приходу?              — Вообще нет, — честно отвечаю я, вешая в шкаф бушлат, развязывая шарф и оставаясь в водолазке. Родители с детства приучили к порядку, мне даже нравилось: выполняя обязанности по дому, я чувствовал, что заслуживаю место в семье, — так что и в съёмной комнате грязь я не разводил. Единственное, что я сделал к приходу Машеньки сверх обычного, — сложил старый диван, который прежде всегда держал неубранным, застилая пледом прямо поверх постельного белья. Побоялся, что Машенька сочтёт моё готовое к употреблению лежбище намёком на то, что я хочу затащить её в койку. Я ведь не хочу. Ну, хочу, конечно, но секс — не моя цель. Моя цель — угодить Машеньке, чтобы она оставалась моей девушкой… А там уж и секс когда-нибудь потом, когда она сама захочет. Может, даже и сегодня. Зависит от того, как она отреагирует на мой план по обходу «уловки-22».              — Стены такие голые, — озирается Маша. — Хозяева не разрешают клеить постеры?              В детстве я мечтал о плакате с Бэтменом, но отец запрещал портить обои, а теперь я уже и сам не вижу смысла в этих картинках.              — Мне не нужны постеры. Всё, что мне нравится, и так вот здесь, — стучу пальцем по виску.              — А здесь? — Маша тыкает меня в грудь слева. — Ты Болконский, да?              — Нет, Мотылёв.              — Ну, из «Войны и мира» же, — усмехается Машенька. — В семье Болконских была «жизнь ума», а в семье Ростовых «жизнь сердца». Я сочинение про это писала.              — А, точно. Я сразу после школы забыл литру, как ты — математику… А ты Ростова или Болконская?              — Главное, чтоб не Курагина, — подмигивает Маша и переводит взгляд на полку с учебниками, наверху которой лежит ноутбук. — И дисков у тебя никаких нету…              — Всё на флэшке.              — А игры?              Ох, игры мои, игры! Вернувшись домой на лето после первого курса, я обнаружил, что отец раздал все мои диски детям своих друзей. На моё недоумение он ответил: «Ты уже студент. Ты же вырос из своих пластмассовых чубриков и конструкторов. Из компьютерных тоже пора вырастать».              — В школе играл, а сейчас как-то уже и не тянет. Вырос, наверное, — пожимаю плечами и многозначительно смотрю на Машеньку: — Мне теперь интереснее то, что происходит в реальности.              Мы снова целуемся, и я удивляюсь:              — А ты геймерша, что ли? Никогда не говорила…              — Да не особо. Я, в основном, только смотрела, как друзья играли, — Маша едва заметно встряхивает головой. — Ты прав: нам надо жить в реальном мире, а не в школьных… играх.              Маша лезет в холодильник в углу справа от входа и набирает в пакет свёклу и прочие ингредиенты. Я тем временем складываю в тазик посуду. Мы идём в кухню — большое помещение с раковиной, несколькими плитами и шаткими столами, пол выложен мелкой покоцанной коричневой плиткой.              К моему облегчению, кухня не занята, и мы с Машей спокойно готовим. Только пару раз соседи заходят набрать воды в чайники, и я, а затем Маша говорим им: «Здравствуйте». Я чищу и режу картошку, потом капусту, и любуюсь, как Машенька пассерует овощную зажарку на сковородке, чуть пританцовывая у плиты, от чего колышется тяжёлый подол её юбки.              Моя девушка мне готовит! Ещё летом я не мог и вообразить, что такое случится! Даже если мой план по обходу «уловки-22» провалится, или я вовсе не отважусь его исполнить, сегодняшний день запомнится мне навеки. Нет, я не съем этот борщ! Поставлю в морозилку и буду хранить всю жизнь как реликвию, как драгоценное сокровище, как огромный ледяной рубин!              — Лёва, и ты! — вдруг возмущённо восклицает Маша.              — М? — таращусь я, вздрогнув.              — С ножа не ешь!              — Почему? — удивляюсь я, быстро прожевав и проглотив ошмёток капусты, который только что машинально слизнул с лезвия.              — Блин, все мужчины так делают, что ли? — ворчит Маша. — У меня и папа, и… а я, как вижу, каждый раз боюсь, что порежутся. И вообще примета плохая: злым будешь.              — Прикольно, никогда такой не слышал… А что, твой папа злой?              — Нет, добрый очень и весёлый… — Маша переводит взгляд с меня на зажарку и тихонько, будто сама себе под нос, добавляет: — Вы с ним немного похожи. Он весёлый только дома, а обычно сдержанный. Они с мамой познакомились в больнице: он терапевт, она медсестра. Он ей понравился, и она начала ему шоколадки подкладывать. Рассказывала, что было трудно не засмеяться при виде того, как папа озадаченно хмурился, когда их находил. Потом он понял, от кого подарочки, и тоже стал маме сласти тайком… — заслушавшись, я вздрагиваю, когда Машенька окликает: — Лёв! А перец-то у тебя есть? Неси.              — Нету.              — Ты же говорил, что всё купил!              — Всё, что нужно, — убеждённо возражаю я. — Однажды я сварил куриный суп без перца, родители его ели и не заметили разницы.              — Они просто порадовались, что сын сам для них расстарался, вот и не сказали, чтобы тебя не расстраивать.              — Нет. Они бы сказали, — вырывается у меня.              — Ну, тебе есть, — пожимает плечами Машенька.              Закинув всё в кастрюлю, мы встаём у раковины. Я мою посуду, Маша вытирает полотенцем и складывает в тазик. Наши бёдра почти соприкасаются. Спохватившись, я хвалю свою хозяюшку:              — Уже чувствую, как пахнет вкусно. Спасибо тебе большое, — может, борщ, приготовленный любимой и любящей меня девушкой, окажется вкуснее родительского? Надо будет всё-таки попробовать.              — Не за что. Мне нравится заботиться о дорогих мне людях, — улыбается Маша и наставительно поднимает палец: — Но с перцем пахло бы ещё лучше.              «Наверное, и своему бывшему она тоже готовила, и много раз», — на мгновение приунываю я. Отношу тазик с помытой посудой в комнату и возвращаюсь с электрочайником, набираю воду из-под крана. Я купил и заварил сегодня утром листовой чай, чтобы не угощать Машу краской из пакетиков, которую глохчу обычно.              Оставив борщ вариться, мы идём в комнату. За окном уже совершенно смерклось, я закрываю шторы. Пока чайник клокочет на холодильнике, мечу на стол у окна печенье и конфеты, достаю кружки. Отодвигаю для Машеньки стул, а сам сажусь на табуретку. Она щебечет о своих сегодняшних парах. От упоминаний одного пожилого, но импозантного профессора, по которому как бы в шутку фанатеют все девчонки из её группы, меня душит нешуточная ревность, из-за которой трудно поддерживать непринуждённый диалог. Маша смотрит на свои серебристые часики:              — Ну, пойду я, электричка скоро.              У меня сосёт под ложечкой.              — Я провожу тебя, — ты не это должен был сказать, придурок! Решайся исполнять свой план, пока не поздно!              — За борщом следи. Я дорогу запомнила, не заблужусь. Напишу, как доеду, — Машенька поднимается со стула. — Спасибо за чай.              — Спасибо за борщ, спасибо за… свёклу и за… э-э-э… хвощ, — напеваю я голосом Боярского, тоже вставая. Машенька хихикает. Трус несчастный! Меня начинает мутить от волнения и презрения к себе. — Маш, погоди… п-погоди…              — Чего? — спрашивает она обеспокоенно из-за перемены моего тона.              — Хочешь, я разденусь?              — В смысле? — она хлопает ресницами и, сообразив, огорчённо вздыхает: — Лёва, мы же договаривались.              — Нет-нет, только я! Ты же во вторник говорила, что хочешь проверить, что тебя ждёт, оценить фронт работ… Вот… хочешь посмотреть? — с замиранием сердца выдавливаю я. Это и есть мой план по обходу «уловки-22»: с одной стороны, моё обнажение покажет Маше мою решительность и поднимет наши отношения на новый уровень интимности, на который она, возможно, надеется, с другой — я останусь верен своему слову, потому что не потребую ответного оголения от неё. Есть даже шанс, что такая табуированная ситуация возбудит её, и она таки захочет заняться сексом, тогда и пригодятся презервативы. Но если нет — тоже неплохо. Во всяком случае, я буду знать, что не зассал сделать всё от меня зависящее.              — Лёвушка… — растерянно шепчет Маша; её бледные щёчки румянятся, а в глубине глаз, на мгновение чудится, вспыхивают голубые искорки. — Но это же… нечестно? Если только ты один…              — Ты можешь присоединиться, если сочтёшь нужным, — говорю я и поспешно добавляю: — Но я не настаиваю, — Маша молчит, остолбенело смотрит на меня; я тушуюсь: — Прости, тупая идея. Извини, я не хотел тебя домогаться, просто подумал, что тебе интересно…              — Да, — выдыхает Машенька и медленно опускается на краешек дивана. — Интересно… Но, Лёв, ты правда?..              Пока меня не одолела робость, я стаскиваю водолазку и футболку. Тут стесняться мне вроде бы нечего: я не жирный, поэтому под смуглой кожей явственно проступает пресс, а мои дрищавые руки Маша видела летом и всё равно согласилась со мной встречаться, значит, наличие огромных бицух ей не принципиально. Вдобавок после того, как она впервые назвала меня Лёвушкой, я стал отжиматься по утрам — как раз на подобный случай, хоть и фантазировал тогда, что разденемся мы оба. Я ведь не лгал ей, когда говорил, что она вдохновляет.              — Ого, у тебя кубики, — Машенька тянет руку к моему животу, но не отваживается коснуться; поднимает глаза к моему лицу: — Можно?              — Не щекочи толь… — я вздрагиваю, пресс сокращается под холодными подушечками. Маша водит пальцем от родинки к родинке. Её невесомые прикосновения оказываются сильнее волнения, и джинсы в области паха начинают становиться теснее. Машенька отнимает руку и улыбается:              — А дальше?              Я снимаю кеды и носки. Дощатый пол холодит стопы. Дрожащими руками расстёгиваю ремень. Меня трясёт, будто Машенькин лукавый взгляд бьёт голубыми молниями. Надо ж выдумать такое — во дурак! Стаскиваю джинсы, сутулюсь и прикрываю пах, потому что под трусами отлично виден мой стояк.              — А это что у вас, дражайшая Солоха? — хихикает Машенька, заливаясь краской, и тянется к моему запястью. — Давай, давай, сказал «а» — говори «бэ».              Я срываю трусы и сразу прижимаю член ладонью к животу, а другой рукой прячу мошонку.              — А поворотись-ка, сынку, — командует Машенька.              Я медленно поворачиваюсь к ней спиной, вздрагиваю от прикосновения холодной чуть влажной ладошки к пояснице, поглаживания ягодицы и бедра. Продолжаю вращаться и вновь оказываюсь лицом к Машеньке. Вся пунцовая, она обмахивается ладонями, как веером. Может быть, я её слишком смутил? Вообще-то это я тут должен смущаться (что я и делаю)! Спрашиваю:              — Ну? Н-насмотрелась? — и не знаю, надеюсь я на «да» или на «нет».              — Э, я ещё не всё видела! — смеётся Маша и направляет на меня палец-пистолет: — Хенде ко… хенде хох!              Мне страшно. Я со школы не чувствовал себя таким беззащитным… но ещё сильнее я боюсь проснуться. Чувствуя, что вот-вот упаду в обморок от стыда и перевозбуждения, я поднимаю руки. Член отваливается от живота и пружинисто подскакивает. Кроме самого факта демонстрации интимного места, была ещё одна причина моей нерешительности: я начисто сбрил волосы на лобке и мошонке, чтобы, как в порнухе, но не знал, как отреагирует Маша. Вдруг сочтёт, что я выгляжу, как незрелый ребёнок, или просто глупо? Мой волосяной покров (точнее, его отсутствие) Маша не комментирует. Она забавно скашивает глаза к переносице, рассматривая капельку смазки на оголившейся головке. Вытягивает руку и касается ладонью яиц снизу, легонько покачивает, от чего я готов кончить и сдерживаюсь лишь чудом. Машенька подносит пальцы к носу, сопит и хмурится, будто в раздумье.              — Плохо пахнет? — осипши от робости, спрашиваю я.              — Нет… не знаю… странно.              Хотел бы я спросить, как пахнет у Машеньки между ног, насколько женский запах отличается от мужского, но поднятие этой темы считаю нарушением обещания, поэтому молчу. Маша снова трогает мои гениталии, на сей раз — проводит пальцем по члену от уздечки до основания. От её касаний стояк напряжённо дыбится, на нём бугрятся вены, а капля смазки начинает стекать по стволу, преследуя пальчик Машеньки.              — Твёрдый какой, — хихикает она и поднимает взгляд ко мне: — И часто у тебя так?              — Почти всегда, когда ты рядом, — сознаюсь я, сглатывая, промачивая скупой слюной пересохшее горло. — Я… хотел показать тебе, что ты со мной делаешь.              — А в таких узких штанах тебе не больно? Ничего не зажимает?              — Больно.              — Ой, прости. Тогда не буду больше так много тебя лапать.              — Лапай, пожалуйста. Мне нравится, когда ты меня трогаешь.              — Ну, тогда иди ко мне, — Маша хлопает по дивану рядом с собой.              Я сажусь, она обнимает меня и целует. Её мягкие светло-русые волосы щекочут мне грудь. Бедро под шершавой вельветовой юбкой трётся о моё голое. Маша ложится ухом мне на грудь, гладит напряжённый пресс; изнывающий член подёргивается, почти касаясь её пальчиков. Как же упоительно ощущать на себе вес её прелестной головы!              — У тебя сердце так часто колотится, — шепчет Машенька и прикладывает ладонь к своей груди: — У меня тоже.              Хочу послушать её сердцебиение, но, верный своему слову, молчу. В глазах темнеет, дыхание перехватывает, будто окутывающий меня аромат такой близкой Машеньки — ядовитый газ. Она отрывается от моей груди и спрашивает:              — Мы же по часу, два, три гуляли… и ты так долго такой возбуждённый? Ты потом, когда домой возвращался… сбрасывал напряжение?              — Каждый раз, — сознаюсь я, однако всё ещё стесняюсь признаться, что дважды кончал в трусы прямо во время наших прогулок.              — И сегодня, когда я уйду, будешь?              — Д-да… — глухо выдыхаю я.              — А может, тебе… — Машенька озорно щурится; прикрывает рот ладошкой, а пальчиком другой руки водит вокруг моего соска, затвердевшего, как огромная мурашка (да я сам весь, как одна огромная мурашка!), — не нужно ждать, пока я уйду?              — Ты посмотреть хочешь? — поражаюсь я. Разве девушки не боятся эксгибиционистов? С другой стороны, то ведь незнакомцы, от которых непонятно чего ждать, а с Машенькой мы не чужие люди.              Машенькин прыщавый лоб лоснится от пота, не спасает даже слой пудры. Она кивает, краснея пуще прежнего, слишком смущённая, чтобы сказать это вслух. Я встаю перед ней и берусь за член. Она смотрит, согнувшись, закинув ногу на ногу, упершись локтем в коленку; улыбается и закусывает палец.              Я дрочу. Глаза стыдливо бегают от Машенькиного взгляда, направленного мне в лицо снизу вверх и иногда на мгновения сползающего к паху. Хочется впечатлить её, продержаться подольше, но после всего, что она со мной сегодня проделала, я уже не в силах. Успеваю только попятиться, чтобы не забрызгать Машеньку. Сперма выплёскивается с таким напором, что аж уретра болит, а яйца, кажется, сейчас всосутся в член и вывалятся из него, вынесенные потоком кончи. Обильные густые кляксы звонко шлёпаются о доски пола. Я сдавленно выдыхаю и пошатываюсь на ослабевших ногах.              Маша смотрит на белёсую лужу, прикрывает рот ладонью, её плечи вздрагивают от смешков. Вдруг она ахает:              — Борщ! — и, как взметнутый ветром сухой листок, уносится на кухню.              Пока её нет, я успеваю одеться и вытереть сперму половой тряпкой. Кинув на плечо полотенце, иду в кухню вымыть руки и проверить, что делает Машенька. Конфорка под борщом не горит, а Машенька стоит спиной ко мне у широкого окна без штор, опершись ладонями о подоконник. Заметив в отражении в тёмном стекле движение, она резко оборачивается, отводит взгляд и бормочет:              — Прихватку какую-нибудь взять забыла. Кастрюля горячая, до неё так не дотронешься.              Вымыв и вытерев руки, подхожу к ней:              — Прости. Это было для тебя слишком?              — Нет… не знаю… ух ты, — Машенька испускает расслабленный хохоток и обмахивается ладонью; её глазки бегают и вдруг фокусируются на мне: — Лёвушка, это было очень смело. Я не ожидала от тебя такого.              — Извини, — тупо повторяю я. — Пойдём, чего тут стоять?              Берусь за ручки кастрюли через полотенце и несу в комнату. Машенька следует за мной. Смотрит на пол, где недавно была лужа спермы, и, помедлив, садится на диван. Я счастлив, что она не кинулась сразу за своим пальто. С фальшивой беспечностью предлагаю:              — Ну, чё, борща навернём?              — Не, не хочу, — она качает головой. — Но ты попробуй. Овощи маленько переварились, я волнуюсь, что тебе не понравится.              Сняв крышку, зачёрпываю борща из кастрюли, дую на ложку и отправляю в рот. Немного жую, глотаю и заключаю:              — Да нет, в самый раз. Спасибо, Машенька, отлично получилось… — не то, чтобы я вру. Велика вероятность, что это действительно лучший борщ в моей жизни. Я просто не чувствую вкуса, потому что хочу поговорить совсем не о еде. — Маш… тебе… как вообще? Прости, я, наверное, глупость затеял с этим раздеванием… Понимаешь, я старался сдержать слово и угодить тебе…              — Лёв, сядь рядом, пожалуйста, — Машенька хлопает по дивану; я слушаюсь, и она сбивчиво рассказывает, смотря в стену: — Если честно, в детском саду я была проказницей, а не скромницей. Я даже тогда ещё не знала, чем мальчики от девочек отличаются, но дети… всякие табуированные темы, они же ужасно любопытны… Короче, однажды я разошлась не на шутку: бегала по площадке и сдёргивала шортики со всех, до кого могла дотянуться. Мне даже не было особо интересно, что под ними, меня просто веселило, что я делаю что-то запретное, и все визжат так потешно… Воспитательница разозлилась, раздела меня полностью и поставила перед всеми, чтобы я почувствовала, каково им было… — Маша сглатывает и осторожно, чтобы не смазать тушь, утирает уголок глаза ногтем. — Я почувствовала. Все дети смотрели на меня, показывали пальцами, смеялись. Я плакала, умоляла воспитательницу вернуть одежду, а та только твердила, что я получаю по заслугам, и давала подзатыльники. Потом ещё и отшлёпала при всех, и все опять ржали надо мной… С тех пор мне даже летом с голыми плечами по улице ходить неуютно, не то что совсем раздеваться, — Машенька наконец-то переводит взгляд на меня, сплетает пальцы с моими и пожимает: — Поэтому, Лёвушка, то, что ты придумал… это для меня идеально. Просто пёрфект! Если ты не против, можно как-нибудь повторить?              Машенька снова стыдливо отводит глаза. Я сжимаю её ладошку обеими руками. Надо выразить сочувствие, но мою эмпатию заглушает радость от того, что, кажется, я всё сделал правильно, и Маше понравилось. Я киваю:              — Конечно. В любое время. Прости, что заставил тебя такое вспомнить… Но я всё-таки рад… даже, наверное, польщён, что ты мне доверилась. Спасибо. Теперь я лучше понимаю, почему ты…              — Электричка, — Машенька смотрит на свои серебристые часики. — Ну, борщ уже готов, так что проводишь меня?              Мы одеваемся и идём до вокзала под ручку.              Октябрьская темень отступает перед уютным светом фонарей, витрин и квартирных окон. Ветер гоняет по асфальту жухлые листья и освежает наши разгорячённые лица. Маша тактично меня не лапает, поскольку теперь знает, чем это чревато. Жалко… Я зову её на свидание завтра или в воскресенье — не на новый «фокус с разоблачением», а в кино или даже в театр. Маша отказывается, говорит, ей надо готовить много уроков на следующую неделю. Купив билет, она крепко целует меня у турникетов и убегает на перрон. Электричка трогается.              Я бреду домой окрылённый и озадаченный. Вроде бы всё прошло, как сказала Машенька, «пёрфект»: в некотором смысле я даже могу больше не считать себя девственником, поскольку пережил сексуальный опыт при участии живой заинтересованной в процессе девушки. С другой стороны — Маша кажется по-прежнему недостижимой. Как всегда, в минуту прощания мне начинает мниться, что она — ускользающий мираж. Я напоминаю себе, что другие наши знакомые тоже её видят и общаются с ней, но от этого меня терзает ревность. А сколько у неё друзей за пределами универа? Если верить числу «Вконтакте», много. Со сколькими она переписывается одновременно со мной? А когда проводит время ИРЛ? Может, в выходные? А про большую домашку врёт, чтобы меня не расстраивать… Машенька, Машенька, Машенька… я как голодный нищий, вцепившийся в единственный кусок хлеба и боящийся, что отберут. Все, кто претендует на её внимание, — мои враги.              Знаю, что так думать неправильно, но не могу перестать. Я всё-таки должен полноценно переспать с Машей. Не ради удовольствия или галочки «я потрахался». Я надеюсь, что, когда она отдастся мне, это послужит неоспоримым доказательством, что она по-настоящему моя девушка, и я сумею избавиться от нелепой мелочной ревности.              В кармане джинсов пищит телефон — СМС от Машеньки: «Люблю тебя». Сердце ликует. Впервые она говорит мне это! Пусть и не лично… Хочется позвонить ей, сказать, что тоже её люблю, попросить, чтобы она повторила это своим голосом. Но это, наверное, было бы слишком навязчиво. Я ограничиваюсь ответной СМС: «И я тебя люблю, Машенька», — и убираю мобильник в карман.              Нет, борщ я всё-таки съем из уважения к труду Машеньки. А вот это её сообщение не удалю никогда. *8 ОкТяБрЯ 2007, ПоНеДеЛьНиК*       Цифры в углу экрана меняются на 00:00, и наступает вторник… Нет, ещё понедельник: завтра не наступит, пока я не лягу спать и не проснусь утром. Я слишком долго переписывалась в Лёвой «Вконтакте» и теперь, борясь с зевотой, доделываю уроки. Из прихожей доносится писк домашнего телефона. Всполошившись, я подрываюсь и мчусь отвечать, бесшумно скользя носками по ламинату. В тёмной прихожей ощупью хватаю трубку с базы, приглушённо спрашиваю:              — Алё?              — Ты не спишь, — слышу утвердительный Лёвин голос.              — Лёв, ты чего? Мы же попрощались уже.              — Так вот я и думаю: ты написала «спокойной ночи», а сама всё ещё в онлайне.              — Я с Кирой домашку сверяю, — шепчу я, крадучись с трубкой к себе в комнату мимо спящих родителей. — Заболталась с тобой, приходится навёрстывать.              — Ой, извини, — сникает Лёва и тягостно молчит.              — Да ладно, если бы я сама не хотела, то и не чатилась бы с тобой допоздна. Ты своё-то дэзэ сделал? Говорил ведь, что бросаешь подработку, чтобы сосредоточиться на учёбе.              Из-за занавески раздаётся стеклянный звон. Я вздрагиваю, на миг испугавшись, что окно разбилось, но промозглый ветер в комнату не влетает. Похоже, алкаши бутылками швыряются.              — Главным образом, чтобы чаще бывать с тобой после пар, — признаётся Лёва. — А хочешь, вернусь или, если не примут обратно, найду другую? Мужик же должен деньги зарабатывать, да?              — Лёв, перестань, всё нормально. Всё правильно, нам сейчас надо хорошо учиться: и тебе, и мне. Наработаться ещё успеем, когда дипломы получим. Давай, завтра увидимся. Делай уроки, если ещё не, а если да, то ложись спа…              Звон за окном повторяется, доносится невыносимо знакомый голос:              — С головы сорвал ветер мой колпак! Я хотел любви, но вышло всё не так!              — Маш? Машенька, алё? Ты пропала куда-то, — окликает Лёва из динамика.              — Спокойной ночи, говорю, — обмирая, шепчу я.              — Маш, у тебя всё в порядке? Ты себя хорошо чувствуешь?              — А если плохо, что ты сейчас сделаешь? — бездумно огрызаюсь я и, сглотнув подступившую к горлу горечь, прошу: — Прости. Лёвушка, я очень устала. Пожалуйста, ложись спать. До завтра.              — Ага… Сладких снов, любимая, — соглашается он, но трубку не кладёт; дышит в микрофон, как маньяк. Лёва, ну ты хоть не начинай! Мне тут и одного неадеквата более, чем достаточно!              — Спокойной ночи, Лёвушка, — я сбрасываю звонок, подкрадываюсь к окну и осторожно выглядываю между занавесок.              Внизу по пустой проезжей части шатается Лёша в косухе нараспашку; в ночи белеет его длинная шея, торчащая из растянутого ворота футболки, ветер колышет нечёсаные рыжие лохмы. Простудится же! На асфальте две мокрые кляксы, усеянные осколками. Из кармана косухи торчит горлышко пивной бутылки, и ещё одной Лёша размахивает, разбрызгивая пену.              — А она? Да что она? — горланит он. — Вечно мне лгала! И меня! Никогда! Понять бы не смогла!              Быстро сажусь на корточки, пока он не заметил мой силуэт в окне, утыкаюсь лицом в занавеску и сдавленно шепчу:              — Пожалуйста, уходи. Пожалуйста, оставь меня в покое. Лёша, Лёшенька… пожалуйста, хватит… не мучай нас…