(4) Как есть суши?
15 февраля 2025 г., 16:33
*16 СеНтЯбРя 2005, ПяТнИцА*
Колёса постукивают о стыки рельсов, за окном проносятся частные домики, утопающие в зелёно-золотой листве. Из тамбура выходят двое ветеранов: один с гитарой, другой безногий на поддоне на колёсиках, — поют про батяню-комбата, проходят между сидений, собирая подаяния в фуражку, и исчезают в другом тамбуре. Я смотрю в окно: избы сменяются хрущовками. Получасовая поездка на электричке близится к концу.
На перроне меня встречает Лёшенька с букетом из трёх роз. Сердце бьётся чаще от нежданной радости. Мы не виделись лично всего пару недель, и каждый вечер созванивались, но как же я соскучилась! Бросаюсь к нему в объятия и, всласть нацеловавшись, спрашиваю:
— Лёш, ты чего вдруг?
— Сюрприз, — он большезубо улыбается; светло-карие глаза греют, как два солнышка. — Я соскучился. Ты не устала, домой не торопишься? Пошли посидим где-нибудь.
— Ага. Спасибо, любимый, — я утыкаюсь носом во врученные розы и глубоко вдыхаю аромат.
— А Серый где? — Лёша смотрит поверх моей макушки.
— У него сегодня пары уже закончились, так что он раньше меня уехал, — будучи земляками, мы с Геной «Серым» Долиным вместе добирались до универа и обратно. Лёша это одобрял — говорил, что так ему за меня спокойнее.
— Вот козлина! — возмущается он. — Мог бы и подождать тебя.
— Да брось, мне было бы неловко, что человек из-за меня задерживается. Тем более дорогу я уже освоила, и вообще не маленькая, чтобы меня за ручку везде водить.
— Даже мне нельзя? — картинно огорчается Лёшенька.
— Только тебе и можно, — улыбаюсь я, повисая на его локте.
Не знаю, куда Лёша меня ведёт, и знает ли он это сам, но меня это не волнует. Я нюхаю цветочки. Мы заходим в суши-бар, усаживаемся за столик, и официантка-бурятка немногим старше нас приносит два меню. Изучая ассортимент, Лёша спрашивает:
— Подружилась с кем-нибудь в своей группе? А то ты ничего не рассказывала… Ты же там без меня не деградировала обратно до нелюдимки?
— Да там серпентарий, похоже, собрался. Только одна девочка нормальная — Кира. Она иногородняя, издалека приехала, так что немного потерянная и застенчивая. С ней я лучше всех общаюсь.
— Ты, как хищница, выбираешь одинокую добычу, которая отбилась от стада, — ухмыляется Лёша.
— Тьфу на тебя! Я просто… ну, знаешь, стараюсь взять над ней шефство, как ты надо мной, помочь освоиться. Хочу тоже сделать что-то хорошее, как ты.
— Я не альтруист. Я от тебя глаз не мог отвести с первого дня, как ты зашла в наш класс, но не решался приблизиться. Ты казалась такой холодной, — он внезапного признания Лёшеньки я чуть не растекаюсь в лужу, как Снегурочка, но тут он брякает: — Спасибо Людке. Если бы она тогда на тебя не наехала, не знаю, нашёл ли бы я повод с тобой заговорить.
— Кстати, а ты с ней сейчас общаешься? — настораживаюсь я. Людмиле Морозовой вместе с моей фамилией досталась ещё и моя мечта: она успешно поступила в мед и, когда Лёша тоже поступит, будет опережать его на курс.
— Вы готовы сделать заказ? — не вовремя подходит официантка.
— Роллы «Калифорния» и нигири-торо с тунцом, пожалуйста, — говорит Лёшенька. — Маш, ты выбрала?
— А… м… — я настолько отвлеклась на разговор, что забыла посмотреть в меню, да и вообще не разбираюсь в японской кухне, и не знаю, что тут вкусное.
— Даме роллы «Филадельфия» и сашими с лососем.
— Погоди, Лёш, я, наверное, тоже «Кали…» — я больше доверяю его вкусу.
— Да ладно, наберём разного и попробуем друг у друга, — Лёша поворачивается к официантке: — И, будьте добры, два холодных имбирных чая… Кстати, а имбирь, васаби и соевый соус прилагаются, или их надо отдельно заказывать? Короче, их тоже, пожалуйста.
В ожидании заказа я расспрашиваю Лёшу про занятия по химии и биологии: как и обещал, он готовится к пересдаче ЕГЭ следующим летом и подаче документов в мед, а в свободное время подрабатывает, чтобы подкопить на оплату репетиторов. Он предлагает:
— А может, не будешь до диплома доучиваться? Это же просто бумажка, главное — что вот здесь, — он стучит себе пальцем по виску. — Когда убедишься, что более-менее освоила инглиш, френч и немецкий, бросишь иняз и тоже поступишь в мед. Сможешь ездить на зарубежные стажировки. Я буду обычным врачом, а ты — врачом без границ, — веснушчатое лицо Лёшеньки расплывается в улыбке.
— Ой, нет, две… даже полторы вышки я не осилю. Не хочется быть вечной студенткой. Хоть иняз и не мой первый вариант, я сама решила в него идти, и надо доводить избранное дело до конца.
— Да ну? А так и не скажешь, — в тоне Лёшеньки слышна ирония, но я не улавливаю, что в моих словах он высмеивает.
Официанта приносит чай, суши и соусы, и мы принимаемся за еду. Лёша ловко орудует палочками, а у меня не получается надёжно захватить ролл. Лёшенька встаёт у меня за спиной, сгибается прижимаясь грудью мне к лопаткам, его рука скользит вдоль моей, длинные тёплые пальцы берутся за мои.
— Я буду твоим экзоскелетом, — поясняет он. — Смотри: одну палочку кладёшь на средний палец, примерно, как ручку. Она не должна двигаться. А двигать будешь вот этой, зажми большим и указательным…
*30 НоЯбРя 2007, ПяТнИцА*
Я вытягиваюсь на диване, держа руки за головой, щурюсь на лампочку под потолком, поворачиваю голову к Машеньке. В её волосах нимбом пылает электрический свет, из-за чего лицо затемнено. Она кусает губы, глаза лучатся озорными морщинками. Стоя на коленях у моего ложа, Маша бегает пальчиками по обнажённому телу, как по клавишам фортепьяно, наигрывая нежную томительную прелюдию, бесконечно предвещающую, но никак не разражающуюся пронзительным крещендо. Как всегда, я изнываю от желания кончить, но в то же время наслаждаюсь минутами, когда внимание любимой всецело сосредоточено на мне, и готов терпеть, чтобы это драгоценное время продлилось дольше. Наконец, Машенька берётся за мой член и шало улыбается. Я смотрю на её тонкие, но такие мягкие губы и мечтаю, чтобы она снова попробовала пустить их в ход. Однако, видимо, тогда это было для неё слишком, и до сих пор остаётся… Она ограничивается ручной работой. Левый кулачок скользит по раскалённому похотью стволу, то закрывая раздутую блестящую от смазки головку крайней плотью, то полностью оголяя её, оттягивая кожу вниз до болезненного натяжения уздечки. Правая ладошка поглаживает и легонько разминает туго сжавшуюся мошонку. — Горячий какой… Об него греть пальцы гораздо теплее, чем о твои руки, — хихикает Машенька. Она с натугой отгибает мой стояк между ляжек так, что головка почти касается обивки дивана. Отпускает и хохочет, глядя, как член пружинисто подпрыгивает обратно и бьётся мне о живот. Повторив процедуру несколько раз, спохватывается: — А тебе так не больно? — Нет, — как же я люблю её нежный голосок и заботливые интонации! — Тогда я ещё немножко… Блин, прикольно как… — Маша продолжает увлечённо играть с моим членом, как с чёртиком из табакерки. — Маш, а вы в школе проходили Бианки? Мне сейчас почему-то вдруг вспомнился рассказ про медведя, который дёргал щепку разбитого грозой дерева. — Да, «Музыкант»! — кивает Маша, радуясь нашему общему воспоминанию, и теперь каждое оттягивание и отпускание моего члена сопровождает смешливым звоном: — Дзенн! — Маш, а помнишь, как ты в первый раз говорила, что это нечестно? Я тут подумал: а может, это нечестно по отношению к тебе, а не ко мне? Я ведь тебя не ласкаю… ну, там, — замечаю я и быстро уточняю: — Я не пытаюсь развести тебя на секс! Просто мне уже как-то неловко, что только ты одна надо мной… стараешься. — Хочешь, перестану, чтобы тебе не было неловко? — дразнится Машенька и убирает руки; из меня вырывается разочарованный стон. Маша поясняет: — Это у тебя все эрогенные зоны между ног, а у меня много чего вот здесь, — она стучит себе пальцем по виску. — А здесь? — указываю на её грудь, задерживая палец в миллиметре от свитера, под которым вздымаются по-прежнему недостижимые холмики. Технически я уже сотни раз прикасался к Машиной груди — своей, когда мы обнимались. Но это всё-таки не то, что подержаться руками. — Значит, ты таки тоже Болконская? — Для тебя я буду кем угодно, — усмехается Машенька, поглаживая мне бедро, смотря, как возбуждённый пенис дрыгается сам по себе. — И Мотылёвой? — М… может быть, — Машенька отворачивает лицо и закусывает губу; её смущение от намёка на замужество вдвойне забавно, учитывая, что она только что держалась за мой член. Она снова смотрит на меня: — Лёв, мне правда нравится вот так с тобой играть. Не беспокойся, что мне чего-то не хватает. До сих пор не могу привыкнуть, и эта необычность так будоражит. Когда-нибудь она, наверное, приестся, и тогда я буду готова к большему. А пока… Машенька снова начинает мне дрочить. Я сдавленно мыкаю и рефлекторно подаюсь бёдрами вверх, отрывая зад от дивана. Я уже на пределе, как вдруг она отнимает руки, и вместо спермы по гениталиям разливается тягучая боль. — Слушай, что я придумала, — предлагает Маша. — Если принесёшь мне Ваську, я сниму один любой предмет одежды, который ты попросишь. «Прогресс! Она постепенно готовится тоже раздеться передо мной!» — ликую я, вскакивая с дивана, и тянусь к штанам. Маша ловит меня за руку: — Э, нет, какой же это подвиг для прекрасной дамы, если всё так просто? Иди как есть… Ботинки можешь надеть. — Маш… — испуганно таращусь я. — А если я на соседей напорюсь? — Ну, ты же переживал, что я одна тут стараюсь. Вот и сделай для меня что-нибудь, — подмигивает она и по-доброму улыбается, гладя мою щёку: — Лёв, не воспринимай всё так серьёзно. Я понимаю, что это жесть, и насильно тебя не гоню. Не хочешь — ложись обратно, и мы продолжим, где остановились. Предложение остаться и спокойно кончить от ласк Машеньки заманчиво, но ещё заманчивей хоть немножко раздеть её. Да и не хочется показаться ей трусом. Надев ботинки, я беру с тарелки на столе кружочек копчёной колбасы, чтобы приманить кошку. Отпираю замок, медленно приотворяю дверь и выглядываю в щёлку, чтобы оценить обстановку. Машенька стоит сзади и ободрительно гладит мне спину, шепчет: — Никого нет? — Не видно и не слышно. — Тогда… первый пошёл! — она неожиданно хлёстко шлёпает меня по заднице и выталкивает из комнаты. Из длинных люминесцентных ламп, змеёй протянувшихся под потолком, горит всего по парочке в обоих крыльях коридора, от чего свет тусклый. Мои причиндалы мгновенно скукоживаются, тело потряхивает от страха и холода. Зато душу греют размышления, что снять с Машеньки, если мой квест увенчается успехом. Под свитером у неё, скорее всего, футболка, так что попрошу снять юбку. Очень хочется посмотреть на её стройные ножки и узнать, как выглядит её пах, хотя бы даже и под трусиками и колготками. Я представляю маленький нежный бугорок, проступающий под тонкой тканью, и вопреки страху у меня опять начинается эрекция. — Кс-кс-кс, — зову я, крадучись по мрачному коридору и тряся кружком колбасы. — Вась-Вась-Вась. На цыпочках, как вор, пробираюсь чуть дыша до конца своего крыла, но кошки не нахожу. За спиной поодаль слышу скрип двери, юркаю в санузел и прячусь за занавеской душевой кабинки. Сердце так колотится, что стук мешает прислушиваться. Шарканье, голоса… приближаются, затем затихают. Выглянув в коридор, я убеждаюсь, что он снова пуст, и спешу обратно к своей комнате. У родной двери, за которой ждёт Машенька, внезапно нахожу в себе силы проверить другое крыло. Было бы жалко сдаться, зайдя так далеко! Васька обнаруживается во втором санузле — стоит на раковине и, изогнувшись, ловит языком капли из подтекающего крана. Я подзываю её, скармливаю колбасу, глажу и осторожно беру на руки. Мчусь к своей комнате, чтобы поскорее убраться с «вражеской территории» и вернуться к Машеньке с победой. Обе моих руки заняты Васькой, поэтому я толкаю дверь плечом. Она заперта. *28 ИюЛя 2007, СуБбОтА* У крыльца женской общаги мы прощаемся с Лёвой. Предъявив вахтёрше студенческие, идём тенистым коридором. Комната Киры на первом этаже — длинная и узкая. Справа от входа Кирина половина: единственное окно забрано ажурной решёткой снаружи, стены и шкафы обклеены постерами с Лайтом и Элом, Сиэлем и Себастьяном, и ещё какими-то ушастыми бисёненами из аниме «Нелюбимый», чьих имён я не запомнила; помню только, что у них там кошачьи ушки и хвосты — признак девственности и отваливаются, когда её теряешь. Слева — половина Ромки, выглядящая пустой и даже спартанской; неудивительно, ведь она часто ночует у своих хахалей, а летом и вовсе почти не бывает в общаге. Закрыв шторы, Кира сбрасывает кроссовки, со стоном наслаждения стаскивает джинсы, поправляет трусы, зажёванные пухлыми ягодицами. Плескает из чайника на полотенце, засовывает его под топик и вытирает пот под толстыми титьками. В обществе подруги мне комфортно. Я снимаю балетки и следочки и тоже стягиваю джинсы, сев на краешек неубранной кровати. Ткань неохотно и болезненно отклеивается от распаренных ног, как дрянной костюм радиационной защиты, приварившийся к коже облучённого ликвидатора. Зато потом сразу становится хорошо и прохладно. Кира выливает воду из чайника в две кружки, подаёт одну мне и с ногами забирается на кровать, заваленную разноцветными плоскими подушечками. Говорит: — Он стрёмный. Не советую, дэсу. — А по-моему, прикольный, — пожимаю плечами, повернувшись к подруге. — Ты, когда в «Макдаке» в тубзик отбегала, он как… выключился, что ли: ссутулился, голову повесил, на меня не смотрит, сидит-молчит, — сообщает Кира, судя по отсутствию японизмов, серьёзно обеспокоенная. — А я тоже особо не знаю, что ему сказать. Только собралась, как он вдруг отрывает пакетик сахара с двух сторон, высыпает на стол, делает дорожку и всасывает через этот пакетик, как через трубочку… ну, он лицо ладонью прикрыл, но вряд ли прям носом, ртом просто. И такой барабанит по столешнице типа его торкнуло, — Кира звонко шлёпает себя по коленкам, — и мне протягивает этот свой обслюнявленный пакетик и лыбится: «Приторчишь»? — Ты что, «Камеди клаб» не смотрела? Дебильные пародии на наркош — хлеб любого юмориста. Лёва просто надолго задумался, как тебя развлечь, ну и выдал, — усмехаюсь я, жалея, что не видела перформанс своими глазами, и думая: «Он же мог бактерий со стола нахвататься! Мальчишки совсем себя не берегут! Один курит и нож постоянно в рот суёт, другой…» — А с фига ли обязательно развлекать? Просто поговорить мог бы, спросить что-нибудь… Я же не в цирк пришла на клоуна смотреть, а с человеком познакомиться. — А Лёва, может, не хотел с тобой знакомиться, потому и молчал. — Эй, обидно, дэсу! — Ой, извини… Ну, он же как бы на встречу со мной пришёл, я его не предупреждала, что ты будешь… Вот, и, короче, он спохватился, что ты можешь рассказать мне об этой неловкой паузе как раз в плохом ключе, потому и попытался спасти положение наркоманским приколом. — Спас, — фыркает Кира. — А в парке, когда ты у него за спиной стояла, ты же не видела, как злобно он на меня пырился, будто шуток не понимает. (Хотя сам-то шутить пытается!) Особенно, когда пальцем в висок тыкал. Ужас! Глазищи эти чёрные… — Загадочные… — томно вздыхаю я. — Жуткие. Будь у него тогда реальный пистолет, он бы не себя, а меня застрелил. — Ой, не нагнетай. В переписке он был вполне адекватным. — Нет, ты посмотри! — Кира тянется к моей сумочке. — Я засняла! Достаю фотик, листаю снимки на видоискателе и нахожу фотку Лёвы с пальцем у виска. Да, взгляд действительно тяжеловат. Как у Кристиана Бейла в «Эквилибриуме». И брови такие густые… — Он просто ещё не переключился с изображения клерика Престона, — отмахиваюсь я. — Он же не профессиональный актёр, не умеет так сразу… — Ты реально в него влюбилась, что ли? — Нет… Но очень хочется… — глажу Кирину коленку: — Прости, Кир. Я, наверное, должна была сразу сказать Лёве, что приду с тобой. Если бы он заранее знал, был бы к тебе приветливее. — И что это за парень, вокруг которого нужно вот так на цыпочках ходить, чтобы он был «приветливым»? — морщится Кира, спускает очки на переносицу и убедительно смотрит на меня поверх толстых круглых линз: — Настоятельно не рекомендую.*25 НоЯбРя 2007, ВоСкРеСеНьЕ*
Мы показываем студни вахтёрше в застеклённой будке у входа. Время ещё детское, поэтому меня без вопросов пропускают в женскую общагу вместе с Машенькой. Мы приглашены к Кире на день рождения. Мне всё ещё неловко, что я без подарка, хоть Маша и сказала: «Ты же помог мне готовить роллы, так что это от нас обоих». На самом деле, я только порезал завёрнутые в водоросли рисово-рыбные колбаски, которые она накрутила дома, а затем заскочила с ними ко мне. Кира встречает нас, разодетая японской школьницей: пружинистые каштановые кудри венчает обруч с неко-ушками, матросский воротничок, белая блузка, плиссированная мини-юбка в шотландку, гольфы, так впивающиеся в толстые ляжки, что жирок слегка нависает над их кромками. Сверкая отражением люстры в очках, она чмокает Машеньку в щёку и пищит: — Окаэринасай, Маша-тян! — затем чмокает меня и удостаивает другого приветствия (видимо, для японцев есть разница): — Йоукосо, Лев-кун! Мы будто оказываемся в логове Двуликого: справа стены пестреют анимешными постерами, слева, на половине Ромки, — обшарпанные пузырящиеся обои в цветочек. К моему неудовольствию, Ромка тоже здесь: сидит на кровати и тостует нам гранёным стаканом бурой жижи — рома с колой. На ней облегающие синие джинсы и белая майка, из-под которой виднеются чёрные лямки лифчика. На левом плече татуировка-бабочка, на обеих голых руках позвякивают разномастные браслеты, нанизанные, как ярмарочные баранки на верёвку. Ромкино треугольное лицо, утопающее в ярко-медных космах, наверное, было бы миловидным, если бы не жирный пористый нос картошкой, будто прифотожабленный от рожи пропитого бомжа. Но мерзее всего глаза — большие, круглые, чуть навыкате, словно у неё какая-то ранняя стадия базедовой болезни, и — тошнотно-болотно-тускло-зелёные, как отцовский галстук. Машенька тыкает меня локтем, и я достаю из пакета два плотно набитых пластиковых контейнера. Она объявляет: — С днём рождения, Кирочка!.. Кира… тян… Это тебе от нас с Лёвушкой. — О, макидзуси! Аригато! — Кира нарочито ажитированно хлопает в ладоши, подпрыгивает, тряся сиськами, и снова чмокает нас с Машей в щёки. Мы разуваемся, вешаем верхнюю одежду на крючки в стене. Машенька берёт Киру под руку и заговорщицки шепчет: — Но это ещё не всё. У нас для тебя сюрприз. Не выйдешь в коридор на минуточку? — Кира уходит, и Маша поворачивается к Ромке: — Ром, и ты тоже, плиз. — Так не у меня же днюха, — отмахивается она. — Давайте я вам помогу. Что за сюрприз-то? — Помоги, — соглашается Машенька. — Иди и развлекай Киру, чтобы она там одна не заскучала. Ромка закатывает глаза и удаляется, шаркая тапками. — Какой сюрприз? — настораживаюсь я. — Ты знаешь, что такое нётаймори? — пряча глаза, спрашивает Машенька. — Это японская традиция поедания суши с обнажённого тела гейши… Ты же переживал, что без подарка? Вот… ты и есть подарок. — Ты хочешь, чтобы я разделся при них? — офигеваю я, указывая большим пальцем на дверь. За недели, минувшие с нашего первого «борща», я убедился, что Машенька тот ещё тихий омут, но не ожидал, что она отважится выпустить своих чертей при всём честном народе. — Маш, это… нет! Я же только для тебя… Я… нет, Маш… Блин, ну ты затейница… Знаешь, если честно, я бы изошёл на говно, если бы ты разлеглась тут голая перед тремя парнями. — Ой… — Маша заливается краской и мотает головой, успокаивающе касается моего локтя: — Нет-нет, про обнажение — это я чисто про традицию говорила. Ты, конечно, в трусах останешься. Прости, для меня это было настолько очевидно, что я вслух тебе не сказала. У меня немного отлегает от сердца, но всё же я в сомнениях: — Да даже если бы ты была в купальнике, мне бы всё равно было неприятно, что все на тебя пялятся. — Лёв, ну сделай лицо попроще, не порти людям праздник, — просит Машенька и льстиво добавляет: — Я хочу похвастаться своим парнем. То, что она считает меня достаточно хорошим, чтобы мной хвастаться, и нежелание расстраивать любимую заставляют меня покориться. Пока я раздеваюсь, Машенька подтаскивает к Кириной кровати низкий столик и кладёт на него плоскую подушечку. Окинув меня взглядом, приставляет к столику табуретку с Ромкиной половины и кладёт на неё другую подушечку. Я укладываюсь ногами к зашторенному окну: колени согнуты, стопы стоят на полу, голова покоится на табуретке. Чёлка сползает, открывая правый глаз; морщусь на люстру под потолком. Мелко вздрагиваю и покрываюсь гусиной кожей от того, как Маша раскладывает по моему торсу роллы на квадратиках сушёных водорослей-нори. — Дыши спокойнее, а то обольёшься, — предупреждает она, устанавливая мне на впалый пупок пиалу и наливая в неё соевый соус из бутылки. Маша выглядывает за дверь и зовёт хозяек обратно. При виде меня Ромка громко ржёт, а Кира ахает: — Вау, нантаймори! Щикарно, щикарно! Зыдорава! — она смачно присасывается к щеке Маши и умеряет восторги: — Только в белье не аутентично. — Зато дёшево, надёжно и практично, — отзываюсь я, пытаясь побороть смущение. Хихикая, девчонки рассаживаются: Машенька и Кира на кровати справа от меня, Ромка — слева на табуретке. На тумбочке рядом с ней стоят бутылки и три стакана; она плескает в них рому, разбавляет колой и раздаёт подружкам. Они чокаются надо мной и отпивают. — Кир, а у тебя соломинки нет? — спохватывается Машенька. Получив, кладёт её в свой стакан и, нагнувшись, подносит к моему рту. Я ловлю губами пластиковую трубочку и всасываю немного сладковатой разящей спиртягой смеси. Девушки расчехляют палочки, стыренные в каком-то восточном ресторане (из своего положения я не могу рассмотреть логотип на пакетиках, которые они разрывают), и Кира вопит: — Итадакимас! — будто командует: «В атаку!» Они сплетничают о своих общих знакомых, чьи имена ничего мне не говорят. Один ролл Машенька съедает сама, другой скармливает мне, ловко держа палочками. Пару раз я дёргаюсь, когда мне на живот капает соевый соус. Машенька вытирает его бумажным платочком. От её заботливых касаний мои причиндалы напрягаются, но, к счастью, эрекции не наступает, а то даже сквозь трусы девушки бы её заметили. Страшно представить, что тогда будет! Машенька-то ладно, она и так всё видела. На реакцию Киры, в принципе, плевать. Но представать в таком постыдном виде перед Ромкой мне совершенно не хочется. — Лев, а что это у тебя там такое шевелится? — внезапно спрашивает она, указывая на мой пах длинным ярко-красным ногтем. Помяни чёрта… Девчонки хихикают. Машенька склоняется и кладёт ладонь мне на гульфик, слегка пожимает, умилённо бормочет: — Мягонький ещё, тёпленький, — и предупреждает подружек: — Губы закатайте, это не для вас шевелится. Я поражён её развязностью. Во время наших уединённых игр в моей комнате Машенька вытворяла ещё не то, но не при свидетелях же! — Да, Лев, а ты думал, мы ничего не знаем? — нагло лыбится Ромка. — Машка нам рассказала, какие шоу ты ей устраивал. Нравится, когда она тебе дрочит? Я молчу, сгорая со стыда. — Нравится? — переспрашивает Машенька, снова пожамкав моё хозяйство в гульфике. — Д-да… — выдыхаю я. — Очень. Твои ручки просто волшебные. — Хороший ответ, — победно ухмыляется Машенька и снова угощает меня роллом. — Маш, а ты ему сосала уже? — осведомляется Ромка. — Нет? А кончу хоть пробовала? Лев не курит, так что должна быть не противной… А если не понравится, значит, он курит, и всё это время врал тебе! — коварно хохочет она. — Да, Лев-кун, у тебя сперма вкусная? — облизывается Кира. — Не знаю. — Нам-то не гони. В жизни каждого пацана наступает момент, когда он пробует свою сперму. Надрочил в ладошку и язычком вот так, язычком… — Ромка вываливает язык и клюёт свою ладонь его кончиком. — Маш, забейтесь со Львом, чтобы он в следующий раз кончил на тарелку: оба сразу и полакаете, вы вдвоём как раз милые, как котики… А понравится — потом горяченькой хлебнёшь прямо из члена. Машенька с Кирой румянятся, пригубливая ром с колой, хихикают и обмахиваются ладонями. Лица красные, глаза блестят. Да они набухались! Кира расстёгивает несколько пуговиц блузки. Машенька распускает молнию бледно-сиреневой кофточки, под которой белая футболка; закидывает ногу на ногу и просовывает между ляжек ладонь — вроде как, чтобы согреть, хотя батарея в комнате жарит будь здоров. (Подозреваю, что во время сеансов моего раздевания Маша иногда украдкой мастурбировала через одежду, но спрашивать об этом я стеснялся, боясь, что она расценит это как предложение: «Если всё равно дрочишь, давай просто потрахаемся!» — а я ведь обещал её не домогаться). — Лев-кун, а ты же, как герой гаремника, дэсу, — замечает Кира. — Единственный парень в цветнике. — Ни фига, — возражаю я: «Цветочек тут только один, а вы с Ромкой сорняки, которые я бы с радостью выпоро… Выполол!». — В гаремниках же кун никак не может решить, какую тян выбрать. Боится, что, если выберет одну, остальные от него отвернутся, поэтому водит тяночек за нос, чтобы продолжать получать плюшки от них всех. А я сразу твёрдо и чётко говорю: мне нужна только Машенька, — поворачиваю голову к ней: — Маш, я люблю тебя. Не успевает она ответить, как Ромка язвительно вставляет: — А Лев-то внезапно прав. Он не в гаремнике, потому что в него тут не все влюблены. — Лев-кун, хочешь панцушот? — ухмыляется Кира. Я рефлекторно перевожу взгляд на голос. Она раздвигает колени, демонстрируя внутренние стороны бёдер и пухлый мягкий на вид бугорок под трусиками в бело-голубую полоску. Я сразу вперяю глаза в потолок, слепну от люстры и умоляюще кошусь на Машеньку: — Извини. — За что? — она хлопает ресницами с фальшивым недоумением, вынуждая меня говорить смущающие вещи не с ней наедине, а на публике: — Ну… что… увидел… — Что увидел? — лукаво уточняет Машенька. — П… панцу. Другой девушки, — стыдливо выдавливаю я. Кира злорадно хохочет, скрещивая ноги. — А на пляж мы летом как ходить будем? Себе повязку на глаза, а меня в паранджу оденешь? Расслабься, Лёв. Я, может, не такая развязная, как некоторые, но я не монашка. — Машка-монашка, — обзывается Ромка. У меня дёргается глаз от гадкого школьного флэшбека. Машенька смеётся, нагибается и собирает губами с моего соска последний ролл, щекоча шею, грудь и живот волосами. Тем временем Кира снимает с меня пиалу из-под соуса. Я хочу подняться и одеться, но Машенька, проглотив ролл, лижет мой сосок, затем шею и, наконец, присасывается к губам. Я теряю волю и лежу, наслаждаясь её ласками, которых мне всегда мало. Вдруг раздаётся пронзительный гогот. Машенька отрывается от меня. Напрягая шею и пресс, я поднимаю голову и вижу, что Кира с Ромкой указывают на мой пах, где отчётливо виден стояк, обтянутый чёрной тканью. — Маша-тян, хочу посмотреть! — хихикает Кира. Уязвляет, что она обращается к Машеньке, а не ко мне, ведь член-то мой. — Тебя же только два-дэ интересует, — напоминает ей Машенька. — Я решила, что пора расширять горизонты. — Вот это правильно! — нависнув надо мной, Ромка хлопает Киру по плечу и тоже просит Машеньку: — Давай, не жадничай! В честь именинницы! Кстати, вы знали, что когда львицы в прайде хотят спариваться, они кусают льва за яйца? — Э… — заикаюсь я. Кира рывком сдёргивает трусы мне до колен, и девчонки задорно визжат при виде вырвавшегося из заточения пениса. Свежий (по сравнению с тем, что в гульфике) воздух комнаты словно ласкает обнажённый ствол, и он непроизвольно подрыгивается. Мои щёки пылают. Хочется прикрыться руками, да только какой уже смысл? Всё равно, что прикрываться от радиации. Насмешливые женские взгляды пронизывают меня насквозь, нагого и беззащитного, разложенного, как лягушка, которую вот-вот препарируют студенты-медики. — Ну, ладно, у тебя не микро, — признаёт Ромка. — Но я видала и больше. — Цундере, — прыскает Кира. — Кураре, — передразнивает Ромка и уходит на свою половину комнаты. Мне не видно, что она там делает. Слышны скрип половиц и петель на дверце шкафа, шорох и вжиканье молний. Машенька и Кира шепчутся, склонившись друг к другу, почти соприкасаясь щеками, прикрывая рты ладонями и стреляя в меня глазками. По-моему, они даже ничего не говорят, а просто издают звуки «шу-шу-шу», чтобы меня подразнить. Возвращается Ромка с косметичкой: — Плох тот эмобой, который не мечтает стать солисткой «Токио Хотель»! Давайте его накрасим! Заливаясь звонким смехом, Машенька и Кира тянут меня за руки и помогают подняться. Трусы соскальзывают вдоль икр на пол, и я трясу ногами, окончательно их сбрасывая. Девушки усаживают меня на табурет и то поочерёдно, то одновременно тычут мне в лицо помадой, карандашами и щёточками с тушью, похлопывают по щекам и лбу пуховками. Пудра сыпется на встопорщенный член. Периодически Машенька нагибается к нему, щекоча ляжку кончиками волос, и сдувает пудру с головки. Мне кажется, ещё чуть-чуть — и я кончу просто от движения воздуха. Я постоянно жмурюсь, чтобы мне не выкололи глаза, но всё же успеваю вспышками заметить груди склоняющихся ко мне Киры и Ромки. В расстёгнутой блузке Киры видна ложбинка между толстых буферов. В вырезе Ромкиной майки — сдавленные и приподнятые пушапом сиськи; есть подозрение, что они даже меньше Машенькиных, но при этом бесформенные и без лифчика дрябло отвиснут. Машенька подносит мне стакан ром-колы с трубочкой, как воду — измочаленному боксёру. А я и так уже в дурмане от смущения, женского внимания и запаха косметики. Голова плывёт… Меня берут под локти и подводят узкому длинному зеркалу на створке шкафа. Краем сознания отмечаю, что у меня в комнате стоит такой же — типовой, советский. На мгновение я кажусь себе перекрасившейся в чёрный Викой из-за таких же жирных стрелок на глазах; кожа выглядит непривычно светлой и чистой, вызывающе-красные губы — опухшими, будто пчёлы покусали. Член и яйца тоже словно опухли; кажется, прилившая кровь вскипает и варит их изнутри. Хозяйки не трогают их из уважения к Машеньке, а скорее просто не хотят. Им по кайфу только смотреть, как я мучаюсь — неприкрыто возбуждённый в окружении трёх девушек, но не могущий разрядиться. Хотя Машенька уже не раз мне дрочила, вряд ли она решится сделать это при свидетельницах: пусть она и не монашка, но всё-таки не настолько распущенная. — Ладно, мои невинные овечки, — Ромка обнимает подруг за плечи. — Пора провести вам урок полового воспитания. По очереди изучайте львиную тушку: щупайте, трогайте везде, где захотите, вот это всё. А чтобы вам потом не было стыдно смотреть в глаза нашему учебному пособию, мы их ему завяжем, чтобы не видел, кто его мацает. Верх моей головы обматывают шарфом в несколько слоёв. К плечам прикасается множество пальцев — меня раскручивают на месте, чтобы я потерял ориентацию в пространстве. Изнывающий каменный стояк рассекает воздух. Когда я останавливаюсь, воцаряется тишина. Сзади шею щекочет дыхание, по бедру скользит ладошка — прохладная и потная. Я с облегчением заключаю, что это Машенька. В качестве дополнительного доказательства «незнакомка» сильно-сильно засасывает мне шею. Машенька иногда любит так делать. Не знаю, почему: вроде по вампирам она не фанатеет. По-моему, если уж позволяешь себе такую степень близости с человеком, лучше целоваться по-нормальному в губы. Ощущения исчезают. — Ай! — вскрикиваю я, когда кто-то больно стискивает мне сосок. Никто не отзывается, слышны лишь сдерживаемые смешки с трёх сторон. Наверное, Ромка, садистка поганая. К груди прижимается горячее и мягкое, стояк невесомо задевает тканью. Похоже, Кира стоит ко мне вплотную, касаясь сиськами и подолом юбочки. Вниз по черепушке с двух сторон ползёт что-то тонкое и твёрдое — она надевает мне свой обруч с ушками. Тепло пышного Кириного тела отдаляется. По щекам водят подушечками пальцев — не понять, кто. Мне кажется, что я смог бы различить знакомый аромат духов Машеньки и её волос, если бы запахи девушек не смешались, пока они наносили мне макияж. Мошонка и основание члена ощущают трение ткани — довольно грубой, облегающей нечто тёплое и упругое. Кажется, кто-то поддевает моё хозяйство попой в джинсах. Значит, либо Машенька, либо Ромка. Если Ромка, то как же стыдно перед Машенькой! Лучше бы она меня ещё раз за сосок ущипнула, чем творила свои вульгарные непотребства на глазах моей любимой! — Эй! Ай! — корёжусь я, когда меня щиплют одновременно за ягодицу и кожу мошонки, и выкручивают оба соска. Стояк мотается и подскакивает, шлёпаясь о живот. Чей-то кулачок ловит его у основания. Головке становится жарко и мокро, ствол за ней обхватывает мягким кольцом. Алкоголь и грязный Ромкин язык вдохновили Машеньку отсосать мне! При всех! Я так перевозбуждён, что сейчас спущу ей полный рот. Вдруг ей не понравится? Блин, конечно, не понравится, сперма же наверняка невкусная! (Я честно не пробовал!). Я лепечу: — Маш! Маш, не надо, я сейчас… *14 НоЯбРя 2007, СрЕдА* Смелые представления Лёвушки так шокировали меня, что я не смогла держать их в секрете дольше пары недель и в конце концов поделилась с Кирой распирающими меня впечатлениями. А от Киры всё узнала Ромка. С тех пор нам троим трудно удержаться от скабрёзных переглядываний в присутствии парня. А мне вдобавок теперь так странно видеть его в одежде! Будто другой человек… Он становится за нами в очередь к гардеробу. — Куда это ты намылился? — хмурюсь я. — У тебя разве нет пятой пары? — Да ну её, — отмахивается он. — Лёва, надо учиться, — строго вздыхаю я. — Я обожаю твою компанию, но не хочу отвечать за твои прогулы. — Так я за них отвечаю, я же прогуливаю, а не ты… — Лёв, а хочешь я тебя подожду? — произнеся это вслух, я понимаю, что идея неплохая. Как раз поделаю уроки в библиотеке. А то обычно, придя домой, поужинав и передохнув, уже совсем не хочется. А пока я душой и телом ещё в универе, меня не будет разрывать когнитивный диссонанс от необходимости напрягать мозги в расслабляющей домашней обстановке. Вряд ли я успею сделать прямо всё, но на дом всё-таки останется поменьше заданий. Лёва недовольно сопит, поджимает губы и качает головой — видно, что через силу: — Нет, Маш. Мне совестно заставлять тебя тратить время из-за меня. Езжай домой, отдыхай. Желание настоять и остаться велико, но тяга победить в споре оказывается больше: — Вот видишь? Ты не хочешь отвечать за мою задержку… — Ромка с Кирой ржут; я прикусываю язык, сообразив, что сморозила, и ворчу: — Да поняли вы, что я про задержку после пар! Вот… А я по той же твоей логике не хочу отвечать за твои прогулы. Всё, Лёв, иди, пока звонок не прозвенел. Потом спишемся, — я беру парня за плечи, чмокаю в щёку, разворачиваю и придаю хлопком по заду ускорения в сторону аудиторий. Втроём с Кирой и Ромкой мы выходим на улицу. Ромка умиляется: — Мне так нравятся ваши отношения! Вы так друг другу подходите, просто идеальная пара! — и тыкает меня кулаком в бок: — Ну? Кого ты должна благодарить? Кто лучшая в мире сводница? — Спасибо, Ром, — улыбаюсь я. У тротуара тормозит вишнёвый джип, и мы подпрыгиваем от громкого гудка. — О, это за мной! Покеда! — Ромка заскакивает в машину. Когда она открывает дверцу, из салона доносится магнитола: «… мы слишком похожи, значит, выберут нас на роли совершенно случайных прохожих». — Лёва милый, — вздыхаю я и признаюсь: — Я правда хочу его полюбить, но не получается… так, как Лёшу… как тогда, впервые. Пока Лёва рядом, мне с ним хорошо и весело, но стоит остаться одной — и я постоянно думаю о Лёше. Мне так погано! Иду по городку, по местам, где мы вместе гуляли, и сердце сжимается… Без метафор. Мне физически больно. Иногда откуда-то повеет сигами, и я, как дура, башкой кручу: мерещится, что Лёшенька только что прошёл мимо, вот буквально пять секунд назад был на том месте, где я стою… Кажется, вот-вот увижу его рыжую голову… Я должна порвать с Лёвой. Мне стыдно так играть с его чувствами, водить за нос. — Аппетит приходит во время еды, дэсу, — возражает Кира. — Если тебе всё-таки хорошо с Лев-куном, совершенно не вижу, почему бы вам и дальше не… делать то, что вы делаете, — Кира игриво хихикает. — Да уж, — улыбаюсь я, чувствуя, как нагреваются щёки и уши. — Не ожидала, что Лёва такое придумает и осмелится реализовать. Они с Лёшей будто инвертированные версии друг друга. Лёша всегда такой резкий, уверенный, беспечный и нагловатый, — панк, короче. Поэтому моменты его нежности и заботы ощущались в разы сильнее… острее, пронзали меня, проникая в самые глубины сердца, и остались там навечно… какой-то положительной противоположностью шрамов. А Лёва, наоборот, обычно, как плюшевый мишка, от чего его внезапные эскапады кажутся более неожиданными и захватывающими. И не только в смысле раздевания. Меня до сих пор передёргивает от того, как он без колебаний загнал себе иглу под ноготь, чтобы добиться респекта среди эмо, — это, конечно, опасная глупость, но не могу отделаться от мысли, что в по-настоящему важные моменты Лёва способен на многое, каким бы «слабаком» он сам себя ни считал. И всё же с Лёшенькой нас столько связывает, столько лет… Как горько гадать: неужели все наши усердные старания и достижения в конечном итоге вообще ничего не значили? — Ну так и оставайся с Лев-куном, — повторяет Кира. — Ты же летом меня отговаривала с ним водиться. — Была не права, дэсу. Учитывая, что ты теперь с ним творишь, он явно не псих, раз до сих пор тебя не изнасиловал… И он тебе нравится, нэ? Пусть не так, как Лёха-кун, но нравится? — я неуверенно киваю, и Кира развивает мысль: — Помнишь, ты мне рассказывала, как обмануть организм, чтобы он вырабатывал гормоны счастья? Когда нам хорошо, мы улыбаемся, и устанавливается корреляция «счастье-улыбка», которая работает и в обратную сторону: когда грустно, ты заставляешь себя улыбнуться — организм думает, что тебе весело, и впрыскивает окситоцин, и тебе становится по-настоящему лучше. — Ну и? — я заинтригованно вздёргиваю бровь. — Попробуем обмануть твоё израненное кокоро. Обычно человек сначала влюбляется, а потом ревнует, так? А мы вызовем у тебя ревность, и она сможет разжечь в тебе настоящую страстную любовь… О, кстати, впервые заметила: «ревность» и «верность» отличаются только инверсией пары букв. — Напиши об этом курсач, — ехидно советую я и с затаённым страхом спрашиваю: — А как именно ты предлагаешь спровоцировать меня на ревность? — Ахаха! — Кира задирает нос и зловеще поправляет очки, как безумный учёный. — Ты знаешь, что такое нётаймори?*25 НоЯбРя 2007, ВоСкРеСеНьЕ*
С глаз срывают шарф, и я щурюсь от электрического света. На лицах Киры и Ромки замешательство. Лицо Машеньки искажено мукой. Вдевая руку в рукав пальто, она просит: — Лёва, пойдём, пожалуйста. Я бросаюсь, как обычно, помочь ей одеться. Она отмахивается. Я спохватываюсь, что голый, и тоже спешно одеваюсь. Раззадоренные причиндалы ноют и скукоживаются. Да что случилось? Машенька застеснялась, что вошла в сексуальный раж? — Кир, прости, пожалуйста. С днём рождения! — она целует Киру в щёку и вылетает за дверь. Я несусь следом. Уже совершенно стемнело. Сухой морозный ветер колет разгорячённое лицо. Асфальт блестит инеем, как звёздное небо. Машенька быстро шагает к вокзалу. — Маш, что стряслось? — Плохо стало. — От суши? Перепила? — или мой член настолько гадкий, что она отравилась, едва взяв его в рот? — Не знаю. — Может, лучше бы там прилегла? У Киры, наверное, какие-нибудь таблетки есть. — А ты хотел остаться? — Маша обжигает… вернее, обмораживает меня льдистым взглядом. — Нет, я просто… может, тогда ко мне? У меня аптечка… — Не надо, — Машин тон смягчается: — Ничего, скоро отпустит. Не волнуйся, Лёвушка. Какое же я чмо! Ей больно, и она же меня и утешает! Вспоминается, как однажды я сдуру поинтересовался её самочувствием по телефону, а она огрызнулась: «А если мне плохо, что ты сейчас сделаешь?» Действительно: я абсолютно бессилен. Даже если бы знал, что с Машенькой, никак бы не смог ей помочь. Какое поганое чувство. Вдвое хуже, чем когда меня задирали одноклассники, ведь тогда я отвечал за себя одного. Машенька сходит с тротуара на газон, садится на корточки и роется в сумочке. Достаёт какую-то облатку, вылущивает таблетку и проглатывает. Я сажусь рядом. Хочу ободряюще потрогать её коленку, но не решаюсь. Всё, на что меня хватает: — Ну, как ты? — Сейчас. Сейчас посижу немножко, и будет нормально, — Машенька смотрит в чёрную землю, обнимая живот. Меня осеняет: месячные! Дебил! Ещё и приставал с тупыми вопросами… Раньше я не общался с девушками так долго и плотно, поэтому не привык учитывать менструацию как фактор, вот и не сообразил сразу, что с Машенькой. Вспоминаю, чем мы занимались примерно в эти же дни в прошлом месяце, и пытаюсь угадать, было ли ей больно тогда — когда она смеялась со мной, и я эгоцентрично думал, что у нас обоих всё прекрасно? Мерзким образом к стыду за свою беспечность примешивается обида: если Маша страдала под маской улыбки, по факту она лгала мне. Может, теперь я должен радоваться, что она больше не скрывает при мне свою боль? Странно, правда, что она от подруг сбежала; они бы её лучше поняли и знали бы, как о ней позаботиться. — Дай руку, — опираясь о меня, Машенька поднимается, и мы идём дальше до вокзала. — Извини, — вырывается у меня. — За что ещё? — кривится Маша. — Н… не знаю, — тушуюсь я. — Прости, что не догадался… — О чём? — вызванное болью раздражение сменяется в её голосе искренним недоумением. — Ну… у тебя эти дни, да? Поэтому резко поплохело? — Машенька робко кивает и крепче прижимается, обвивая мой локоть. Я предлагаю: — Хочешь, с тобой до твоего дома доеду? Провожу… — Ничего, ничего, мне уже нормально почти. Прости, Лёвушка. От её извинений меня тошнит от презрения к себе. А ещё возникает смутное скверное ощущение, что Маша держит меня в загоне: я уже не первый раз предлагаю сопроводить её дальше вокзала, и всегда она отказывается, будто не хочет впускать меня в свой родной городок. — Да что ты! Это я сам затупил. Прости за дебильные вопросы. Держись, ладно? — я стараюсь звучать пободрее. — Угу… — немного помолчав, Машенька спрашивает: — А тебе не противно от таких тем? Ну… женских? Знаешь, в некоторых семьях жёны даже прячут… средства гигиены, чтобы муж не увидел. — Да нет, — пожимаю плечами. — У нас в унитазе часто плавали недосмытые прокладки, бывало и с кровью, так что я как бы в курсе. Просто мать… ну, родители, они же как бы в параллельном мире живут со своими взрослыми делами, и месячные тоже были среди этих их взрослых вещей, которые меня не касались. Вот я и растерялся… не понял сразу, когда оказалось, что ты тоже уже взрослая. — Взрослые дела его не касались, — усмехается Маша. — Привилегии парней. Пусть и шуточный, её упрёк досаден: я же пытался сказать, что я не дикарь, которого воротит от женской «ритуальной скверны», а вместо радости, что нашла толерантного парня, Машенька выдала феминистский лозунг! Где же, интересно, были мои «мужские привилегии», когда одноклассники мутузили меня, а одноклассницы смотрели с брезгливостью? В этом мире легко только нахрапистым быдланам обоих полов, так уж устроено обезьянье общество, в котором мы живём. Впрочем, я рад, что Машенька повеселела — надеюсь, искренне. Даже если нет, очевидно, её самочувствие улучшилось достаточно, чтобы к ней вернулись силы притворяться. Мы доходим до вокзала. Почему-то кажется, что немногочисленные пассажиры как-то странно на меня посматривают. Нефоров, что ли, давно не видели? Я вроде уже привык к косым взглядам на эмарей, а тут вдруг почему-то остро их ощущаю. Перед турникетами Машенька коротко чмокает меня в губы и уходит на электричку. Вернувшись домой и включив свет, я аж подпрыгиваю, будто застал грабителя. В зеркале на дверце шкафа вижу, что я до сих пор в макияже. Вдобавок, пока мои глаза были завязаны, мне водили по щекам не пальцами, как я тогда подумал, а помадой, — и нарисовали клоунскую улыбку от уха до уха. И в таком гриме я шёл по улице! Хорошо хоть в темноте… не считая вокзала — теперь ясно, почему там на меня все пырились. Насколько же Машеньке было плохо, или насколько железное у неё самообладание, что она не ржала в голос, смотря в моё тревожное размалёванное хлебало? *30 НоЯбРя 2007, ПяТнИцА* Не устаю поражаться, на что способен перевозбуждённый юноша ради оргазма! Словно, не найдя выхода через пенис, сперма буквально заливает ему мозг и мешает трезво мыслить. Я тоже как пьяная: вместо ожидаемого страха мне кружит голову ощущение контроля и того, что я могу сделать с парнем что угодно, будто его нагая плоть — пластилин в моих руках. Игриво помыкая им, я компенсирую ту беспомощность, которую испытывала на протяжении большей части своего детства. Вытолкнув Лёву в коридор, я запираю дверь, кидаюсь к книжной полке и, встав на цыпочки, снимаю сверху ноутбук. Пока загружается «Виндовс ЭксПи», вынимаю Лёвин «Сони Эрикссон» из кармана его брошенных на пол джинсов. Двигая крохотным рычажком, как на джойстике, проверяю список контактов и СМС-ки. Непроизвольно улыбаюсь, вспоминая, как только что так же дёргала член. К моему облегчению, Ромкиного номера в записной книжке нет, а единственное сохранённое сообщение — моё от 12.10.07: «Люблю тебя». На экране ноута появляется рабочий стол с моей фотографией в качестве обоев: озарённая ясным сентябрьским светом, я держу охапку золотых листьев. Лёвушка, ты такой милый! Мне тоже эта фотка понравилась. Запихав мобильник обратно в джинсы, запускаю браузер и захожу во «Вконтакте». Это подло, но я должна узнать, что между ней и Лёвой! Открываю «Мои сообщения». Переключая вкладки «Отправленные» и «Полученные», восстанавливаю картину: Roma amоЯ в 20:56 23.10.07 о, все-таки принял мою заявку!=))) Соск учился?;)Лев *Грива* Мотылёв в 21:03 23.10.07
Нет.
Roma amоЯ в 21:08 23.10.07 а чего тогда?) Roma amоЯ в 21:30 23.10.07 а? Roma amоЯ в 22:43 23.10.07 тебя родители не учили, что игнорить невежливо?Лев *Грива* Мотылёв в 23:02 23.10.07
А чего ты постоянно заявки шлёшь?
Roma amоЯ в 23:10 23.10.07 какой ты податливый!=) строишь из себя крутого, а стоит надавить -и ты поплыл. машка-то увидит что мы в друзя добавились;))не боишься, что заревнует? =РЛев *Грива* Мотылёв в 23:13 23.10.07
Она сама сказала, чтобы я тебя добавил и не был букой. Когда ты рядом, моя хмурая харя портит ей настроение.
Roma amоЯ в 23:19 23.10.07 Тряпка! противно смотреть как ты под неё стелишься. думаешь, если во всём ей потакать она тебе даст?Лев *Грива* Мотылёв в 23:34 23.10.07
Я соблюдаю золотое правило морали.
Roma amоЯ в 00:17 24.10.07 его вроде Кант сформулировал, да? Кажись, он умер девственником;) На этом короткая переписка заканчивается. Я удовлетворена. Ромка лишь подначивала Лёвушку быть более решительным со мной, что уже не раз делала при личных встречах. Думаю, она испытывает чувство вины за то, что из-за начатой ей травли Лёвушка стал таким зажатым, и теперь пытается исправить положение, в которое его загнала. И насчёт минета она не соврала, когда я её допрашивала: ничего между ними с Лёвой нет, она просто с подпития перевыполнила Кирин план по вызову у меня ревности. И ведь сработало! Как же стыдно за свой истеричный побег и за притворство больной перед Лёвушкой в страхе, что он поймёт истинную причину… Он, правда, теперь думает, что я брала у него в рот, ну да и ладно; это и так когда-нибудь случится. А Лёвушка-то какой джентльмен! Я же как раз впервые додрочила ему до оргазма в пятницу девятнадцатого октября — практически «дала», так что он имел все основания опровергнуть Ромкины упрёки в девственности. Может даже, именно мои ласки придали Лёве уверенности, чтобы принять заявку в друзья от бывшей школьной задиры. Но он не стал хвастаться тем, что я «сделала его мужчиной». Вот это и есть мужской поступок! Лёва достоин любви. Я знаю, что достоин. Знаю… но теперь, когда ревность схлынула, снова сомневаюсь, что чувствую. Пытаясь разобраться в себе, открываю историю браузера, чтобы удалить записи о страницах, на которые заходила, и удивляюсь, что, не считая следов моего пребывания, список пуст. Зачем Лёва чистит историю, если живёт один? Предусмотрительно на случай, если я полезу в его ноут без спроса? Нет, тогда бы вообще запаролил профиль в винде или, по крайней мере, не сохранял пароль «Вконтакте». Наверное, просто привык шифроваться от родителей с детства. Раздаётся стук в дверь. Бедный Лёвушка! Меня прошибает пот. Я нетерпеливо притопываю, дожидаясь, пока ноутбук выключится. Прикладываю ладонь к клавиатуре — отлично, почти не нагрелась, и уж точно совершенно остынет, пока мы с Лёвой продолжаем развлекаться, так что он не заметит, что ноут кто-то трогал. Экран тухнет. Я захлопываю крышку, возвращаю комп на полку и спешу впускать Лёву. Он юркает в комнату: глаза как плошки, к груди прижата Васька, её пушистый хвост метёт по лобку над сморщившимся хозяйством. Целую его в щёку, забирая кошку: — Ты справился! Мой герой! — Ты чего заперлась? — Нервишки тебе пощекотать, — подмигиваю и чмокаю его в губы. — Прости. Подумала, будет забавно немножко тебя испугать. — И как? Было забавно? — буркает Лёва. — Очень, — нагло ухмыляюсь я, садясь у стола с Васькой на коленях и скармливая ей кружочек колбасы с блюдца. Кошка громко и хрипло мурчит, пока я её глажу. Лёва — тоже ведь из кошачьих! — опускается на колено у моего стула, смотрит на меня снизу вверх преданным взглядом и чешет Ваське за ушком. Я прошу: — Лёвушка, сядь на диван. Он послушно садится и наблюдает, как я тискаю кошку. Я в волнении жду, когда он напомнит мне об обещанной награде, но он молчит. Он такой терпеливый! Или, может, сердится, что я заперлась, и больше не в настроении развлекаться? Но ведь не одевается. Я вздыхаю: — Лёв, прости, что закрылась. Это, наверное, реально был перебор. — Главное, что ты не сбежала, забрав ключи. — Лёва! Я бы так не сделала! — заверяю я и улыбаюсь, застенчиво отведя взгляд: — Я должна была остаться хотя бы для того, чтобы наградить тебя. Почему-то мне кажется, что Лёва поскромничает и попросит снять что-то невинное. Например, мои серебряные часики. Он всегда непроизвольно хмурится, когда я смотрю на них: то ли догадывается, что они для меня значат, то ли огорчается от осознания, что мы не можем проводить вместе всё время. — Сними юбку. Сердце замирает от его неожиданной смелости, хотя могла бы уже привыкнуть. Лёва умеет удивить: то он тише воды ниже травы, то как выкинет что-нибудь — только держись! Я выпускаю кошку в коридор и защёлкиваю замок. Повернувшись к Лёве, расстёгиваю молнию на юбке и роняю её под ноги. Прикрываю ладонями трусы, просвечивающие сквозь телесные колготки. Лёва пожирает меня тёмными глазами и сглатывает. Между его ляжек вздымается член, снова готовый к употреблению. Хочу вышагнуть ему навстречу из юбки, но зацепляюсь тапком и взмахиваю руками, кренясь вперёд. Лёва подскакивает, готовый меня поймать… но я, конечно, и сама не падаю, мы же не в Кирином аниме. Он опускается обратно на диван. Нет, он не тронет меня по собственному почину. Я простираю к нему руки. Лёва подходит. Я обнимаю его, он — меня. Мы целуемся. Стояк вминается мне в живот, мошонка почти касается паха. Вдруг Лёва приседает — член соскальзывает вниз по вульве под тканью, а когда парень выпрямляется, попадает аккурат мне между ног. Я чувствую его длинный твёрдый жар всей промежностью, будто уселась на батарею. Впервые мужские половые органы так близко к моим! Член рвётся вверх, вдавливается с такой силой, что, кажется, я могу подогнуть колени — и остаться сидеть на нём, как на ветке дерева. Прерывисто пыхтя, Лёва двигает бёдрами, и его горячий ствол скользит вперёд-назад, массируя мне половые губы. Руки парня ложатся мне на попу и сильно стискивают. Я привстаю на цыпочки, будто пружинистый пенис поднимает меня. Крепче обвиваю Лёвину шею, целую его горячие губы, и меня щекочет его сдавленное сопение. Грудью чувствую, как бешено колотится его сердце. Моё тоже. Внизу начинает что-то сочиться, чешется набухающий клитор. Я хочу, чтобы Лёва вошёл в меня по-настоящему, но не могу сказать. Боюсь, что, если у него не окажется презервативов, я начну думать, что он безответственный, а если окажутся — что он похотливое животное, которое только и ждало, когда сможет мне засадить… Ну что за бред лезет мне в голову? Зачем я опять себя накручиваю, как с Лёшей? Мы ведь с Лёвушкой зашли гораздо дальше, чем с ним, а я всё равно... — Лёвушка, я… — едва я собралась с духом, чтобы сказать, что готова, член судорожно пульсирует в моей промежности, и я слышу позади себя шлепок спермы о дощатый пол. — Прости! — Лёва отшатывается в ужасе и чуть не плачет: — Маш… Машенька, я… извини, я не хотел. Я же обещал тебе. Прости, пожалуйста, — он натягивает трусы, сутуло садится на диван и затравленно смотрит на меня. Моё раззадоренное и неудовлетворённое междуножие зудит, требуя продолжения, но момент моей решимости упущен. Если бы Лёва прямо сейчас взял меня, я бы, кажется, и не пискнула, но и он уже не в том состоянии: вместе со спермой его организм покинуло безрассудство. — Лёв, всё хорошо, — я поднимаю юбку, встряхиваю, надеваю и принуждённо усмехаюсь: — Пенетрации же не было, так что ты ничего не нарушил. Наверное, мне стоит официально освободить своего верного рыцаря от его клятвы не пытаться меня трахнуть, но вдруг вспоминаются его слова, сказанные с полчаса назад: «Мне уже как-то неловко, что только ты одна надо мной стараешься». Меня и впрямь начинает утомлять и раздражать необходимость делать и проговаривать всё самой. Как сохранить ощущение контроля, которого мне так не хватало раньше, но при этом не чувствовать себя мамочкой, водящей сына за ручку и утирающей ему сопельки?
