Как выйти из френдзоны в 2007 году?

*2 НоЯбРя 2007, ПяТнИцА*

      Мы на диванчике у меня в комнате. Машенька сидит, я лежу в позе (и одежде) эмбриона, моя голова у неё на коленях. Машины ляжки греют мне ухо, прохладные пальчики прочёсывают волосы. Сжавшаяся мошонка тяжелеет, эрегированный член изнывает, с головки на протёртую обивку свисает дрожащая струнка предэякулята. Никогда ещё я не был так близок к Машенькиной вагине! Хочется перевернуться на другой бок и зарыться носом ей в пах, отделённый от меня плотными джинсами. Но приходится смотреть в экран ноутбука на стуле перед нами.              Машенька захотела показать мне «Выбор капитана Корелли» с Николасом Кейджем, Пенелопой Крус и нашим любимцем Кристианом Бейлом. Сам бы я ни за что не стал смотреть эту тягомотную мелодраму, к тому же мне не нравятся блевотно-зелёные кители итальянских офицеров… Но рядом с Машенькой мне всё равно, чем заниматься, лишь бы вместе. На экране Джон Хёрт в роли доктора Ианниса поучает Пенелопу (имя героини вылетело из у меня головы):              — Когда влюбляешься, это похоже на временное безумие. Оно взрывается, как вулкан, и потом оседает. И тогда нужно принять решение. Нужно решить для себя, переплелись ли ваши корни настолько, что расставание стало даже немыслимым.              — Ну как, нравится? — спрашивает Машенька.              — Ещё только половина прошла. Надо узнать историю до конца, чтобы вынести взвешенное суждение, — дипломатично отвечаю я; не говорить же Машеньке, что выбранный ею фильм — УГ, по которому «Упячка» плачет.              — Любовь — это не беспамятство, не восторг, не желание быть вместе каждую секунду каждый день… — продолжает вещать Джон Хёрт. — Любовь, по сути, — то, что остаётся, когда выгорает эта влюблённость.              — Ты как к этому новому празднику относишься? — светски осведомляется Маша. Ей будто доставляет психологически-садистское удовольствие вести себя, как обычно, и говорить на отвлечённые темы, игнорируя мою наготу и стояк! Увы, требовать сексуального внимания к себе я не вправе — это нарушит моё обещание не домогаться Машеньки. Тем более я уже не единожды убедился, что буду вознаграждён за соблюдение нашего договора. За Машенькой не заржавеет.              — Одобряю. Халявный выходной же, — ухмыляюсь я. — Раньше было седьмое, но его всегда съедали осенние каникулы.              — Ага, а четвёртое сделали как раз в год нашего поступления. Странно, что седьмое не отменили раньше, ведь Союз-то давно распался.              — Наверное, боялись, что люди взбунтуются, если у них отобрать привычный выходной в начале ноября, и долго искали подходящую дату на замену. Вот и высосали из сусеков.              — Аполитично рассуждаешь, слюшай!.. Хотя похоже на то, — смеётся Машенька и тихонько пропевает: — А давай, как будто праздник…              Не люблю «Зверей». Их песни наполняют меня тоской и завистью. Напоминают о школьных дискотеках, на которые я не ходил, и о чувствах, которых был лишён в то время, когда сверстники их испытывали, — о первой любви, одновременно чистой и вульгарной, замешанной на бушующих гормонах.              — Кстати, какие у тебя планы на три выходных? — спрашиваю с надеждой.              — Отсыпаться… — мечтательно вздыхает Машенька; её грудь, обтянутая тонким белым свитером, вздымается над моей головой.              Из кармана джинсов на спинке дивана раздаётся звонок. С сожалением поднявшись с Машенькиных коленей, я достаю мобильник. Стою перед ней голый с трубкой у уха. Её взгляд мечется между экраном ноутбука и моим стояком.              — Здорово, Грива, — из динамика звучит голос Вадика. Он зовёт меня в понедельник на клубный концерт какой-то начинающей эмо-группы: будут он с сестрой Викой, Серый, несколько старшеклассников, шапочно знакомых мне по сходкам. Прикрыв микрофон ладонью, я шепчу:              — Маш, не хочешь пятого в клубе поколбаситься?              — Я такую движуху как-то не очень, — морщится она. — Дрыгающиеся тулова все эти, толкучка в тесноте… И потом же на следующий день сразу на учёбу! Не, лучше высплюсь.              — Не, извини, спасибо за приглашение, но я пас, — отвечаю в трубку.              — А чё так? Кстати, Вика…              Я пропускаю мимо ушей всё, что говорит Вадик дальше, потому что Машенька поднимается с дивана; на её губах играет дьявольская улыбочка, голубые глаза лучатся лукавыми гусиными лапками. Она встаёт у меня за спиной и нежно обнимает, окутывая своим робким весенним теплом и живым чуть подслащенным парфюмом ароматом. Целует выпирающую из плеча косточку и наконец-то касается члена.              — Да завтра или в воскресенье я бы с радостью с вами собрался… — еле скрывая прерывистое дыхание, выдавливаю я. — Но понедельник — последний выходной, и впадлу потом сразу после тусовки усталым в универ вставать.              — А, ну ладно, давай тогда.              — Ага, давай. Оторвитесь там с Викой и за меня. Мысленно с вами.              Я бросаю телефон на диван. Бледные Машины пальчики кажутся совсем крошечными и хрупкими на фоне жирного смуглого ствола, который они сжимают. Но именно они сейчас всё контролируют. Закусив губу, правой рукой Машенька двигает кожу на члене вперёд-назад, левой пястью легонько массирует мошонку. Мне в ухо влетает её сладкое спёртое сопение.              Из ноутбука, в экран которого мы больше не смотрим, доносится горький голос Мандраса в исполнении Кристиана Бейла:              — В Албании друзья прочли мне каждое письмо. «Мандрас, я люблю тебя». «Мандрас, я жду тебя». «Мандрас, когда ты вернёшься?» И вдруг однажды вот это: «Я не знаю, как описать свои чувства…»              Машенькин кулачок сжимается крепче и нагоняет в залупу столько крови, что она набухает так, что крайняя плоть с трудом на неё налезает. Машенька ускоряет движения, мои лопатки чувствуют тёплую мягкость её грудок. Мандрас со слезами заканчивает цитировать последнее письмо Пенелопы:              — «… Я помню, моё сердце переполняла любовь к тебе. Но теперь в нём пустота, и такое чувство, что так было всегда. Я никогда не любила тебя».              — Прости, — сухо говорит Пенелопа. — Я виновата.              На половицы с громкими шлепками брызгает сперма. Машенька победно хихикает, отдёргивает руку и вытирает её мне о грудь, хотя конча на неё не попала. От удовольствия у меня подкашиваются ноги, и я чуть не обвисаю в девичьих объятиях, сам как кисейная барышня.              Пока мы с Машенькой смеёмся и целуемся, а потом я одеваюсь и вытираю сперму с пола, фильм заканчивается. Пенелопа встречает свою истинную любовь — капитана Корелли в исполнении Николаса Кейджа. Он говорит:              — Я пытался жить без тебя. Пытался уверить себя, что могу без тебя жить.              — Ну и как тебе кино по итогу? — спрашивает Машенька с озорной улыбкой, достаёт из сумочки и подаёт мне влажную салфетку.              Я вытираю руки и широко улыбаюсь ей в ответ, демонстрируя свои белые зубы, которые она так часто нахваливает:              — Лучший фильм в мире!        *26 ДеКаБрЯ 2003, ПяТнИцА*       Полумрак актового зала пестреет бликами диско-шара под потолком, гирляндами на стенах и на большой живой ёлке, установленной посреди сцены. Пары старшеклассников кружат под моднейший медляк «Лимп Бизкит»: «Никто не знает, каково злодею, чьё горе тлеет за голубыми глазами».              Ну, «кружат» — это громко сказано. Я лично просто топчусь на месте, стараясь не отдавить Лёше ногу, и волнуюсь, что переборщила с духами. Вдруг он подумает, что я вонючка, раз настолько стараюсь забить свой естественный запах искусственным? А от Лёши пахнет стрельнутой у Серого сигаретой. Не знаю, нравится ли мне запах табака сам по себе, или причина в том, что он стал ассоциироваться у меня с Лёшенькой? Фред Дёрст поёт: «Но не так пусты мои грёзы, какой кажется моя совесть. В одиночестве часов не счесть, моя любовь — это вечная месть».              Лёшина рука плотно прижата к моей талии, длинные тёплые пальцы другой уверенно держат мою кисть, скользкую от холодного пота. Как же неловко за свою дрянную физиологию! Поднимаю глаза к его губам. Хочется встать на цыпочки и попробовать их, но я стесняюсь; решимости пока хватает только на поцелуи в щёку, и то наедине, а не при свидетелях. Лёша притискивает меня так, что грудь придавливается к его торсу. Его ладонь спускается с талии мне на ягодицу и чуть-чуть пожимает.              — Лёш, не надо, — шепчу я в страхе, что кто-то из окружающих заметит этот непристойный жест, и потом будет дразнить нас.              — Что не надо? — нагло лыбится Лёша, а я стесняюсь даже произнести вслух: «Не трогай мою попу», — поэтому молчу. Тем более, что прикосновения парня странным образом приятны и волнительны. Он касается носом прямого пробора в моих волосах и втягивает воздух: — Как твой парфюм называется? Куплю себе такой же и буду пшикаться, когда по тебе заскучаю.              — Маньяк… — сиплю я, заливаясь жаром от смущения и трепета.              Диджей — одиннадцатиклассник за партой с подключённым к колонкам ноутбуком — меняет музыку на более зажигательную и тематическую: «Новый Год к нам мчится, скоро всё случится, сбудется, что снится, — что опять нас обманут, ничего не дадут!»              Бессмертный сезонный хит «Дискотеки Аварии» сменяется другими танцевальными треками. Я скованно дрыгаюсь, копируя движения Лёшеньки и окружающих ребят. Постепенно мышцы так разогреваются, что плавят мою зажатость, и движения становятся свободнее, амплитуда шире. В мгновения тишины перед началом новой композиции я останавливаюсь и практически слышу, как гудят налившиеся свинцом ноги. Странно: стоит затем возобновить пляску, как усталость почему-то отступает, словно танцевать становится легче, чем стоять.              — Надоело? — заботливо спрашивает Лёшенька.              — Не знаю…              — Меня тоже достала эта попса голимая, — ухмыляется он. — Погодь, Маш, щас будет круто.              Лёша залезает на сцену, где в уголке у кумачовой портьеры сидит диджей, склоняется к нему, и они что-то обсуждают. «Мы большие, школьные газеты, выпускные кончатся ми…» — песня «Зверей» резко обрывается. Начинает греметь какой-то незнакомый мне хардкор, от которого аж кишки подпрыгивают. Лёша с диджеем воздевают к потолку руки со сложенными из пальцев козами и орут:              — МООООООООООШ!!!!!!!!              Муниципальная общеобразовательная школа? Нет, вряд ли. Одноклассники и ребята из параллели принимаются толкать друг друга: стукаются плечами, грудями, бёдрами, — как будто формируя круг. Внутри него кто-то размахивает руками и пинает воздух, высоко вскидывая ноги в такт агрессивной какофонии. Я съёживаюсь, жмурюсь и вздрагиваю в страхе, что меня заденут. Хочется бежать подальше, но для этого придётся протолкаться сквозь слэмящихся весело ухающих парней и девчонок, а я не рискую. Жду, когда вернётся Лёшенька.              Круг смыкается, и пусть и дикий, но всё-таки танец, превращается в беспорядочную давку. Кто-то пихает меня. Чья-то спина не даёт упасть. Не больно, но очень страшно. Рука сжимает ягодицу. Я резко оборачиваюсь, готовясь обозвать Лёшу пошляком, но не вижу его. Дрыгаются какие-то пацаны, лиц не узнать в полумраке. Меня обхватывают сзади и быстро дёргают за груди в разные стороны, будто пытаясь оторвать. Оборачиваюсь, машинально поправляя свитер. Не понимаю, кто это сделал. В цветасто-пятнистом сумраке радостные улыбки чудятся оскалами хищников. Я словно переношусь в прошлое — в свою старую школу. Меня опять тискают за попу, рука просовывается между ляжек. Ощущение в два раза гаже, чем, когда купаешься, и что-то в глубине касается стопы. Я брезгливо отскакиваю, налетаю на кого-то, и меня толкают в ответ. Не больно, но очень страшно.              Какой-то урод меня лапает, а я не могу ни увидеть его, ни убежать. И все вокруг веселятся, не замечая, каково мне! А мне стрёмно привлечь к себе внимание — тем более по такому смущающему поводу. Вдруг мне вообще всё это мерещится с непривычки к подобным танцам и толпам? Потом будут обзывать извращенкой, которая фантазирует, что её облапывают со всех сторон… Или это нормально для моша, а я просто придаю слишком большое значение? Вот же — и девушки тоже в толкучке, и их ничего не тревожит; узнаю довольную морду Людки с блёстками на румяных щеках. На глаза наворачиваются слёзы стыда и беспомощности.              Опять! Чьи-то пальцы с силой впиваются в промежность, словно норовя проткнуть джинсы… и всё остальное, что под ними. Я горблюсь, плотно сведя колени и обхватив себя руками. Семеню, крутясь на месте. Озираюсь исподлобья, тщетно пытаясь засечь, кто меня трогает. Ладони невидимки скользят и похлопывают по бёдрам, талии, снова попе, лезут под свитер. Хочу закричать, но из горла вырывается лишь сипение.              В полумраке факелом вспыхивает рыжая Лёшина голова. Толкучка вдруг рассыпается. Лёша стоит, сжимая кулаки, а перед ним, скорчившись, держится за скулу какой-то кудрявый парень. Он бросается на Лёшу. Они сцепляются, тягают друг друга за свитеры, пытаются пнуть противника в колено, но оба мажут.              Музыка выключается, но в мои виски продолжает ритмично доблить кровь, сердце колотится. Подбегают четверо дежурных учителей. Физрук с трудовиком разнимают дерущихся, англичанка с завучем возмущённо квохчут. С формулировкой: «Мы не будем разбираться!» — и Лёшу, и парня, который под шумок лапал меня, выгоняют с дискотеки.              Думаю, если внятно объяснить, что Лёша защищал меня, его оправдают. Но я стесняюсь говорить о таком, тем более в окружении толпы. Да и сам Лёша тоже молчит о благородной причине драки, чему я радуюсь и со спокойной совестью следую за ним в изгнание, как жена декабриста. Выходя из актового зала, мы слышим, как Рома Зверь продолжает с того же места, на котором его прервали: «Мир огромный открывает двери, чистый, добрый — я ему не верю».              Тротуар покрыт скрипучим утоптанным снегом. Сугробы на газонах сияют под фонарями, рассеивая в кусачем воздухе мягкий оранжевый свет. Лёша молча смотрит под ноги, похоже, мучимый совестью за то, что оставил меня без защиты. А я так счастлива вырваться из толкучки на свежий морозный простор, что совсем не злюсь. В конце концов, что взять с парня? Он наверняка искренне полагал, что мош меня повеселит. Главное, что вовремя вернулся и спас! Обвивая его руку, я льну к нему и благодарно тянусь губами к щеке. В этот же миг он заговаривает:              — Маш, прости, что недоглядел, — обращаясь ко мне, поворачивает голову, и вместо щеки мои губы врезаются в его.

*31 ДеКаБрЯ 2003, СрЕДа*

      Кухня слишком тесна для троих. Мне выдают большую салатницу, доску с ножом, ингредиенты для оливье и отправляют резать их в комнату. На полке над телевизором, на видике, стоит крохотная пластиковая ёлка, на выпуклый экран свисает мишура. Я бы посмотрел «Бэтмен возвращается» — тоже ведь рождественский фильм, — но у родителей своя традиция.              — А теперь я чувствую, что я становлюсь каким-то другим человеком, — рассуждает Женя Лукашин.              — Более наглым? — иронически вздёргивает бровь Надя.              — Нет, смелым.              Ссора родителей на кухне становится громче шума воды. Я втягиваю голову в плечи. Мама привычно собирается к старшей сестре (моей тётке), а отцу вдруг приспичило встречать Новый Год с семьёй своего лучшего друга, знакомого ещё со школы.              — Я чувствую, что… на всё способен, — с восторгом и удивлением открывает себя Лукашин. — Просто какая-то сила, может быть, дремала, а теперь пробуждается? Может, это от того, что мы с вами встретились? Благодаря вам.              — Вы соображаете, что говорите? — возмущённо осаживает его Надя. — Что я из вас сделала хама.              — Это же Новый Год! Понимаешь? Новый! — плаксиво, как обычно под градусом, восклицает отец на кухне. — А у нас каждый год одно и то же, одно и то же! Самой-то не надоело?              — Не истери. Это семейный праздник. А со Смирновыми твоими ещё будет время встретиться на каникулах. Мы же так всегда и делаем.              — Марин, ну я с Серёгой уже договорился, — крик отца сменяется нежным увещеванием. — Мы приглашены, они нас ждут.              — Фу, не лезь, от тебя перегаром уже несёт. Иди, полежи. Проспись маленько, чтобы меня перед сестрой не позорить.              Мои плечи напрягаются в ожидании отца. Я сижу на краешке кресла, сгорбившись над низким столиком, на котором разложены продукты, режу кубиками варёную картошку и ссыпаю с доски в салатницу. Отец заходит в комнату. Его рожа такая красная, что практически мигает, как нос оленёнка Рудольфа.              — Ой, Лёвка, мамин помощник, молодец! — в голосе фальшивое коньячное умиление. Отец никогда не бил меня спьяну, но, когда он навеселе, меня охватывают страх и омерзение.              Я режу докторскую колбасу. Отец растягивается на диване, возложив на подлокотник, граничащий с моим креслом, стопы в вонючих носках. Я режу колбасу. Я режу колбасу. Я режу колбасу. Раздаётся отцовский храп, громкий и настырный, словно он храпит нарочно, чтобы раздражать всех вокруг. Тем не менее я знаю, что он действительно спит, и мне становится спокойнее. Когда он в отключке, я чувствую себя более расслабленным. Даже получается вызвать в себе некое подобие приподнятого предновогоднего настроения — бледную тень того, что я испытывал в детстве, когда ещё не сознавал свою неполноценность. Я режу докторскую колбасу. Режу яйца. Режу солёный огу…              В прихожей звонит телефон. Мама кричит с кухни:              — Глеб! Лёва! Возьмите, кто-нибудь, у меня руки мокрые!              Скорее бегу отвечать, пока отец не проснулся.              — Да? — я уверен, что звонит тётка, чтобы уточнить, к какому часу они нас ждут. Однако из динамика раздаётся другой голос — к моему ужасу, тоже знакомый:              — Здравствуйте, с Наступающим, а можно Льва?              — Это я, — сознаюсь я, будто в преступлении.              — Ого, какой у тебя голос суровый по телефону! Не признала, богатым будешь, — хохочут в трубке. — С Новым Годом, Львище! Как празднуешь?              Интонации становятся издевательскими. На заднем фоне слышны ещё чьи-то весёлые голоса и смех. Ясно. Одноклассники встречают Новый Год сами и позвонили мне, чтобы поглумиться над тем, какой я лох и маменькин сынок, раз отмечаю с родаками. Меня прошибает пот, ноги становятся ватными, ступни прирастают к полу. Ладно, я не претендую на «бей», но почему в качестве приоритетной реакции на стресс моей нервной системе досталась не «беги», а чмошная «замри»? Я же дома, вдали от задир! Можно просто повесить трубку! Но даже на это мне не хватает решимости, будто я стою в их окружении, и любое моё резкое движение станет сигналом к атаке. Я выдавливаю:              — Нормально.              — Лёва, а давай к нам? Адрес запиши…              Ага, щас. Чтобы вы не только по телефону, а ещё и лично надо мной насмехались. Набравшись смелости, я вешаю трубку.              — Лёва, кто это? — окликает мама с кухни.              — Д… — я хотел сказать «друзья», чтобы дать ей понять, что они у меня есть, раз звонят на каникулах. Но стыд и гордость не позволяют соврать. Единственная ложь, на которую я способен, — «нормально». Когда ещё в начальной школе меня впервые поколотили, вечером я пожаловался отцу, и он взялся учить меня приёмам рукопашного боя, чтобы я давал сдачи. Он действовал аккуратно, и мне не было больно, когда он ронял меня на пол. Но в его лапах я чувствовал ту же постыдную беспомощность, что и перед задирами-одноклассниками. И в чём был смысл к нему обращаться? Вместо дельных советов или хотя бы моральной поддержки отец просто ещё раз ткнул меня носом в моё бессилие. С тех пор на все родительские вопросы у меня один ответ: «Нормально». Думаю, они всё-таки подозревают, что я изгой, потому что периодически убеждают пойти в какую-нибудь секцию, чтобы научиться самообороне, или кружок, чтобы найти друзей по интересам. Я отказываюсь: мне хватает издевательств и чувства одиночества и в школе. Лучшая самооборона — держаться подальше от источника опасности, а единственный мой интерес — чтобы меня не трогали.              — Кто? — переспрашивает мама.              Не успеваю я ответить, как телефон звонит снова. Поколебавшись, беру трубку:              — Да?              — Ты чего бросаешь? Даже с Новым Годом меня не поздравил! Невежливо, знаешь ли! — картинно обижается голос. — Погоди, ты меня хоть узнал? Может, я тоже по-другому звучу по телефону? Ну-ка, кто я?              — Ром… — я осекаюсь. А вдруг это не она? Вдруг я ошибся? Получится ужасно неловко. Если это другая одноклассница (голос-то явно знакомый), она обязательно всем растрезвонит, и надо мной будут ржать, типа я влюбился, и мне везде слышится голос возлюбленной.              — Ну? Кто эта прекрасная незнакомка? — переспрашивает она карикатурно-томным заниженным тоном.              — Лёва, кто это? — повторяет мама.              — С Наступающим, — выпаливаю я и вешаю трубку.              — Лёва, кто там звонит?! — раздражённо кричит мама.              Телефон опять дребезжит. Обложили со всех сторон! Хватаю трубку. Хочется покрыть рыжую дрянь матом, но я стесняюсь при родителях (и боюсь, что она припомнит мне грубость в школе после каникул) и лишь громко злобно гаркаю:              — Да!!!              — Ой… простите, ошиблась номером, кажется, — раздаётся тёткин голос, и идут гудки.              — Лёва, с кем ты так разговариваешь? В кого таким хамом вырос? — из кухни в прихожую выходит сердитая мама, вытирает руки висящим на плече полотенцем. — Кто это?.. — телефон опять звонит, она отталкивает меня и поднимает трубку.              Кто бы сейчас ни оказался на другом конце провода, я в жопе.        *19 ОкТяБрЯ 2007, ПяТнИцА*       Старенький Лёвин диван ветхий и жёсткий, но почему-то очень уютный. Я сижу слева, поджав ноги под себя и обвив руками поджарый торс своего парня, обтянутый футболкой в чёрно-сиреневую клетку. Такой тёплый… Его длинная рука лежит за моей шеей на спинке дивана, пальцы украдкой поглаживают моё плечо. Приятно. Прижимаясь к Лёвушке, я слышу, как часто колотится его сердце. У меня тоже — от воспоминания о том, чем мы занимались тут неделю назад. Умеет Лёва удивить! Меня поразили его находчивость и смелость, и польстило то, как обычно замкнутый парень открылся мне. Я гадаю, отважится ли он повторить своё откровенное шоу, а то в прошлый раз я так переволновалась, что не успела всё толком рассмотреть. Но пока мы смотрим «Бэтмен: Начало» на пиратском сайте — ноутбук стоит на стуле перед диваном.              Рэйчел везёт юного Брюса Уэйна в машине по самым неблагополучным районам Готэма, чтобы показать, что многим горожанам гораздо хуже, чем ему — богатому сироте. Брюс признаётся, что планировал застрелить убийцу своих родителей, и разочарованная в нём Рэйчел даёт ему пощёчину… Брюс выменивает у бомжа своё дорогое пальто на его куртку и запрыгивает на отчаливающий из порта рандомный корабль, чтобы прохавать жизнь с самого дна.              — О, это же, как в «Оводе»! — восклицаю я, тыча пальцем в монитор.              — Это друг Человека-Паука? — белозубо усмехается Лёвушка.              — Нет, — прыскаю я и объясняю: — Это роман Этель Лиллиан Войнич. Английский юноша Артур Бёртон учится в Италии и вступает в кружок революционеров, потому что в нём состоит Джемма, в которую он влюблён. Однажды его и ещё нескольких заговорщиков ловит полиция. От пыток Артур впадает в беспамятство и, когда его отпускают, он думает, что выдал всех своих товарищей. (На самом деле раскололся не он). Короче, при встрече с Джеммой он признаётся, что всех сдал, и она даёт ему пощёчину. Там он ещё тем же вечером с отцом ссорится… то есть, со святым отцом, своим духовником, который оказался его биологическим родителем: «Я верил в вас, как в Бога, но бог — это глиняный идол, который можно разбить молотком, а вы лгали мне всю жизнь»… В общем, Артур так же запрыгивает на корабль зайцем и уплывает в Южную Америку. А через несколько лет возвращается тоже весь в чёрном под личиной фельетониста Феличе Ривареса с псевдонимом Овод.              Лёвушка внимательно меня слушает, в его тёмных глазах — восхищение, будто я какой-то авторитетный лектор. А Лёша постоянно зевал и перебивал, когда я срывалась на пересказ любимых книг: «Не раскрывай сюжет заранее, мне потом читать будет неинтересно». «Тебе и сейчас неинтересно», — фыркала я. «Ты интереснее книжек», — скалил он желтоватые лошадиные зубы, и я дулась: «Они и есть я! Как ты можешь меня любить, если ни в пень не ставишь то, что мне нравится?»              — Ого, круто! Думаешь, Нолан вдохновлялся «Оводом»? — спрашивает Лёвушка.              — Да нет, скорее это просто общие тропы романтизма-байронизма.              — Ты такая умная! Общаюсь с тобой — и прям чувствую, как просвещаюсь.              — Чтобы повторять чужие слова, много ума не надо, — я рдеюсь, польщённая. — Если хочешь духовно обогатиться, лучше сам читай, пропускай через себя, через призму своего опыта, и делай собственные выводы, а не пересказы слушай.              — Кстати, в «Бэтмене навсегда» злодеем был Загадочник. По сюжету — умнейший чувак в мире, но его играл Джим Керри… так, как он играл в девяностых. Ну, кривлялся в своей манере. Вот бы Нолан взял его на ту же роль! Мне кажется, и для актёра было бы интересным экспериментом сыграть одного и того же персонажа сперва, как в цирке, а затем серьёзно.              — Мне с Керри нравится «Вечное сияние чистого разума»… Ты бы захотел стереть себе память обо?.. — я прикусываю язык.              Понимаю, что вряд ли Лёве понравится, если я буду постоянно твердить ему о своём бывшем, но эти переживания ещё слишком сильны, и иногда просто вырываются из меня, как… ну, как всё, что может непроизвольно вырваться из организма. Несколько раз я уже настолько расслаблялась в обществе Лёвушки, что сбалтывала кое-что про Лёшу. Было больно и стыдно видеть, как белоснежная Лёвина улыбка сразу тает, а смуглое лицо словно чернеет, сливаясь с цветом родинок.              — Маш… — его густые брови мучительно изгибаются. — Я понимаю, что ты про… про Алексея сейчас имела в виду… и, знаешь, я очень хочу сказать тебе, что стирать память о бывших — отличная идея, чтобы ты выкинула его из головы и думала только обо мне. Но я не хочу с тобой лицемерить. У меня самого туева хуча хреновых воспоминаний, но я бы не выкинул ни одно из них. По-моему, опасно забывать людей, которые причинили мне боль. Иначе потом можно снова напороться на них и, забыв, что они мудаки, не ждать подлянки. И получить подлянку снова. Потому что они мудаки, а я про это не помню.              — Конечно, важно приобретать и позитивный, и негативный опыт, и учиться на ошибках. Но Лёша-то надо мной не издевался, как школьные задиры над тобой. Рядом с ним мне было хорошо, а больно теперь, потому что это «хорошо» исчезло… Прости, — быстро добавляю я, сообразив, что слишком увлеклась этой темой. — Спасибо, что ты с пониманием относишься к моему прошлому. Оно — прошлое. Честно. Теперь я с тобой, и ты правда очень помогаешь мне… ну, преодолеть всё это. Может, не забыть, но закопать старые впечатления и переживания новыми. Мне с тобой хорошо, Лёвушка.              — И мне с тобой, — он улыбается и снова несильно пожимает пястью моё плечо. — Я люблю тебя, Машенька.              Я приникаю к губам парня и долго нежно благодарно целую, купаясь в исходящем от него тепле, топлю пальцы в густых угольных волосах. После поцелуя беседа не возобновляется, мы смотрим кино. Брюс Уэйн просыпается в три часа дня, его мускулистый торс покрыт гематомами, полученными за ночь бэтменства. Дворецкий Альфред советует ему придумать подходящее для богатого плейбоя экстремальное хобби, которое объяснило бы эти раны:              — Кто знает, мистер Уэйн, вдруг вы ощутите вкус к жизни, когда притворитесь, что развлекаетесь?              — Кстати, Лёв, я уже говорила тебе, что ты похож на Кристиана Бейла? — спрашиваю я и хитро подмигиваю: — Но есть нюанс.              — Ты про «Машиниста»? — кисло усмехается Лёвушка, уловив намёк, и сразу приободряется, решив не зацикливаться на своей худобе: — Кстати, Бейл сбросил для «Машиниста» тридцать килограмм, а потом всего за полгода накачался к роли Бэтмена.              — Мастер перевоплощения! — смеюсь я.              — Маш… — весёлость в Лёвином тоне становится принуждённой, — а Алексей сильно накачанный был? Я так-то отжимаюсь по утрам, но, если хочешь, запишусь в зал какой-нибудь.              «Эх, Лёва, Лёва! Всё-таки не выдержал и загнался!» — досадую я и утешаю:              — Да нет, он тоже тощий, — правда, выше Лёвы на полторы головы, но об этом я тактично умалчиваю. — Наверное, такой у меня вкус на парней: кожа да кости… Кстати о костях, ты мне ещё собираешься показывать… ой, блин, этот каламбур не работает по-русски! — я смущённо хихикаю. — Ну, боун-боунер, смекаешь?              Источаемое Лёвой тепло становится жарче, будто в печку подбросили дров. Он сглатывает, его голос сипнет от волнения:              — Хочешь, чтобы я снова разделся?              Я киваю. Лёвушка, не вставая с дивана, стягивает футболку. Вновь прильнув к нему, я глажу его ребристую впалую грудь, горячую, как нагретый солнцем камень. Оставляю на шее видимый засос. Палец подбирается к пупку и волосяной бороздке, уходящей под джинсы. Ладонь ложится на пах — под плотным серым денимом ощущается твёрдость. Лёва рефлекторно приподнимает бёдра, двигая сдавленным джинсами стояком навстречу моей руке. Высунув кончик языка, распускаю ремень с хартограммой на бляшке, расстёгиваю пуговицу и ширинку. Запускаю пальцы под резинку трусов. Там горячо. Чувствую подушечками, как спускающаяся от пупка полоска волос обрывается, а за ней — гладкий лобок. Интересуюсь:              — Лёв, а ты всегда там бреешь, или специально к прошлому разу решил?              — Специально, — хрипло отвечает он, его грудь часто вздымается.              Однажды я почти решилась на секс с Лёшей и тоже побрила всё в паху, но сразу испугалась, что Лёше не понравится, а если понравится — вдруг я заподозрю, что он педобир, которого заводят незрелые девочки?              — Почему? — спрашиваю я.              — Чтобы тебе было лучше видно.              Наш диалог напоминает «Красную шапочку». Я смеюсь:              — Бабушка, почему у тебя такие большие яйца? — и снова кладу ладонь на Лёвин пах поверх джинсов.              Он поднимается и раздевается полностью. Я глупо улыбаюсь, глядя, как потешно дрыгается эрегированный пенис. Маню Лёвушку пальцем, и он встаёт передо мной, слева от стула с ноутом. От причиндалов веет густым терпким запахом, удушливым, но не противным. Я осторожно, боясь причинить парню боль, щупаю мошонку, сжавшуюся в упругий гофрированный шарик. Какая прикольная поверхность! Качаю мошонку на ладошке, будто взвешивая. Забавно ощущать её живую тяжесть. Член подскакивает над моей рукой, кожа съезжает, оголяя розовую головку, венчающую смуглый ствол, натягивается уздечка, уже блестящая от смазки. Я несмело берусь за Лёвино достоинство — твёрдая пульсирующая плоть жжёт ладонь, как батарея, и напрягается в моей руке вёртким зверьком. Лёвушка вздрагивает, передёргивает плечами, словно от холода.              В животе порхают бабочки. Меня пьянит коктейль волнения и смущения, любопытства и нежности, которую я испытываю к Лёвушке. Бабочки превращаются в голодных комаров и настырно призывно зудят в промежности, клитор чешется. Может быть, я готова? Подмывает узнать, каково это — не просто греться о парня снаружи, а наполниться его теплом изнутри… Но я в последнее время не брила ноги, а пах и подавно. Стыдно показываться Лёве, который весь такой подготовленный. Я закидываю ногу на ногу и ёрзаю, пытаясь унять жжение в вульве; кажется, между половых губ становится влажно. Да я же почти мастурбирую перед ним! Мои щёки пылают. Я жестом велю ему отступить подальше, пересаживаюсь на самый краешек дивана и нагибаюсь вперёд, чтобы он совсем не видел моего паха.              Изучение члена превращается в натуральную дрочку. Хочется проверить, смогу ли я довести парня до оргазма. Посматриваю вверх на лицо Лёвушки. За его головой лампа, поэтому видно плохо, только белок незакрытого чёлкой левого глаза словно светится. Лёва шумно сопит, раздувая ноздри. Я спрашиваю:              — Я не слишком сильно сжимаю? Не больно?              — Нет… На самом деле, Маш… — стыдливо лепечет он, — можешь покрепче?.. И побыстрее…              Засучив рукава свитера, я прихватываю член поувереннее и ускоряю движения локтя и запястья. Сдуваю спадающую на лицо прядь волос, азартно кусаю губы. Как же интересно! Будто играю в автомат с мягкими игрушками, где нужно двигать рычаг, чтобы подцеплять их клешнёй. Лёва дышит всё чаще. Упругий ствол в моей руке пульсирует всё сильнее, словно в нём бьётся собственное отдельное сердце, и рвётся из моего кулачка кверху. Лёва сдавленно стонет и кончает. Йес! Победа! Белая струя взлетает по параболе к потолку и звонко шмякается об пол, остатки залпа толчками выплёскиваются мне на пальцы, запястье и предплечье.              — Прости, — конфузится Лёвушка; его член быстро размягчается в моей руке, как кусок пластилина в жару. — Я тебя… испачкал. Прости, Машенька… Тебе противно?              Пенис выскальзывает из моей ладони. Метнувшись к шкафу, Лёва протягивает мне чистое полотенце. Я не спешу его брать — рассматриваю залитую липкой спермой руку под светом лампы. Занятно: вблизи консистенция кончи оказывается неоднородной. Она не сплошь белая, как сметана, например, а скорее, как простокваша — с прозрачными участками. А запах вроде такой же, как у члена, только более… сырой, что ли?              — Нет, знаешь, не противно совсем, — удивляюсь я. — Наверное, потому что это ты… ну, от тебя… — смущённо опускаю глаза и спрашиваю: — Лёв, а тебе хоть понравилось?              — Очень. Спасибо, Машенька, — его серьёзный тон звучит настолько нелепо в сложившихся обстоятельствах, что я едва сдерживаю смех. Из ноутбука раздаётся эпичная музыка и пафосный хрип Бэтмена:              — Не стоит благодарности.              Мы с Лёвушкой хором разражаемся хохотом.       

*28 ДеКаБрЯ 2007, ПяТнИцА*

      Официантка, которая уже стопудово знает нас с Машенькой в лицо, гоняет веником по кафелю снежно-песчаную слякоть, нанесённую клиентами. С рамок фотографий паровозов на стенах свисает дождик, в углу у входа стоит приземистая пластмассовая ёлка. Телевизор на кронштейне под потолком показывает вереницу красных грузовиков: «Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит…»              Наконец-то мы снова наедине! Едим тортик и пьём шампанское, отмечая сданную половину сессии и Наступающий. Маша задумчиво бормочет в пространство:              — Может, бросить иняз и пойти на медсестринские курсы?              — Нет! — пугаюсь я; когда же мы тогда будем видеться? — В смысле, ты почти перевалила экватор. Не обидно, что столько времени окажется потерянным впустую?              — Время, потраченное с удовольствием, не считается потерянным, — подмигивает Машенька и успокаивает: — Да ладно, Лёв, я так, мысли вслух… устала просто, — она вытаскивает из сумочки и вручает мне маленького плюшевого эмо-мишку из фиолетово-чёрных лоскутов; лучезарно, как всегда, улыбается: — С Наступающим, Лёвушка! Нравится? Будешь теперь приходить домой, а он тебе радуется.              Не нравится. Я бы предпочёл, чтобы Маша радовалась мне, когда мы с ней приходим ко мне домой, поэтому мишка выглядит дешёвой попыткой откупиться от меня. Нахрена мне этот бесполезный кусок синтепона? Разве игрушка сделает мне комплимент, обнимет, поцелует, подрочит член или даже наконец-то потрахается со мной по-настоящему? Весь декабрь мы с Машей виделись только в универе на переменах, редко мельком целовались — и всё. Никаких больше чувственных приключений в моей комнате. Выяснилось, что я подсел на них, как наркоман, и теперь страдаю от ломки, переставая чувствовать себя любимым. Невыносимо, что мы с Машей отдалились после того, как были так близки.              — Превед, медвед, — я пожимаю тремя пальцами мягкую лиловую лапку игрушки, перевожу взгляд на Машеньку и заставляю себя улыбнуться: — Спасибо, очень няшный.              — Я, как его увидела, сразу подумала о тебе. Знаешь, кого ты мне ещё напоминаешь? Коровьева из свиты Воланда! Он всю дорогу был приколистом, а в конце принял свой истинный облик: тёмно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим никогда не улыбающимся лицом.              — Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, — припоминаю я, пожалуй, единственный на свете текст, который «Вконтакте» в графе «Любимые книги» указывают даже гопники и гламурные чиксы, в жизни не утруждавшие себя чтением. — Маш, я тебя точно тогда не обидел? Ну, когда об тебя… — смущённо кошусь на официантку, подносящую заказ посетителям за соседним столиком, — ну, об… ноги твои…              — Лёв, всё в порядке, я же говорила, — утомлённо вздыхает Машенька. — Надо было сосредоточиться на подготовке к семинарам, а потом к экзаменам. Кончится сессия — и я снова смогу… — она опускает глаза к бокалу, — ходить к тебе в гости.              — Да, прости, — я и впрямь уже неоднократно спрашивал Машу, почему она ко мне охладела. Учитывая, какой у неё синдром отличницы, её ответ звучал правдоподобно. Но когда весь прогресс, достигнутый с девушкой на пути к полноценной близости, вдруг исчезает, как стена квадратиков в «Тетрисе», это не может не вгонять в уныние и навязчивый поиск причин в себе и в ней. Ещё и мишка этот дурацкий!              Допив и доев, Маша достаёт из сумочки пудреницу с зеркальцем внутри и помаду и подкрашивает губы. Пищит её серебристый слайдер «Самсунг». Она откладывает косметику на стол и утыкается в экран, словно в окно в другой мир, где нет меня. Не могу отделаться от мысли, что там ей явно интереснее. Она опять ускользает… Как же больно смотреть на её лицо, обращённое к кому-то другому! Брови сосредоточено насуплены, а в уголках губ улыбка. О чём и о ком она сейчас думает? Какую информацию и от кого получает? Что и кому сообщает, увлечённо давя на клавиши? Она меня вообще сейчас видит? Помнит, что я здесь? Из телека под потолком доносится нетленка «Дискотеки Аварии»: «… нет сейчас Снегурочки со мной. Мы вместе шли с Камчатки, но она ушла на блядки…» Заметит ли она, если я?..              — Кто там? — осведомляюсь я максимально непринуждённо.              — СМС-ка от Киры. Она благополучно села в поезд и сейчас уже трогается, — Машенька наконец отрывается от мобильника и смотрит на меня: — А ты билет домой купил? Когда едешь?              Не купил, хотя за последнюю пару недель родители прожужжали по телефону все уши, чтобы поторопился, пока в преддверии праздников все не разобрали. Я надеялся, что мы с Машенькой встретим Новый Год вместе, но, судя по её вопросу и преждевременному подарку, у неё и мысли такой не возникало.              — Успею ещё, — уклончиво пожимаю плечами и, может быть, слишком поздно набираюсь смелости: — Маш, а ты хотела бы отпраздновать вместе?              — Да, — её улыбка быстро блекнет, лучистые морщинки в уголках глаз истаивают, как иней на окне. — Но у нас как-то заведено, что Новый Год семейный праздник. Родители не поймут, если я куда-то ускачу… да я и сама люблю дома встречать, если честно, принимать гостей… Но, прости, я пока не готова представлять тебя папе с мамой.              Наверняка она меня стыдится. Понимает, что я умею распускать хвост только перед ней, а в больших компаниях теряюсь. Я и сам не знаю, готов ли знакомиться с её родителями, особенно, если там соберутся ещё и другие гости. Все будут смотреть на меня, оценивать… если стушуюсь и не понравлюсь Машиной родне, возможно, она меня разлюбит.              — Ну, раз такое дело, я тоже заранее тебе подарю… — достаю из сумки замшевую коробочку и вручаю Машеньке.              — Лёвушка! — ахает она, обнаружив внутри браслет из переливчатого серо-зелёного камня. — Прелесть какая! Лёв, не стоило… Спасибо!              Привстав со стула, Машенька нагибается ко мне и целует в щёку, хотя я пытался подставить губы. Надевает браслет на правое запястье, рассматривает на свету: структура камня такая, что узкие блики на стыке оттенков напоминают зрачки хищников, отсюда и название «кошачий глаз». Не умею я выбирать подарки, вот и уцепился за Машенькину любовь к кошкам.              — Спасибо, Лёвушка, — повторяет она; убирает в сумочку коробку из-под браслета, телефон и пудреницу. — Пойдём?              — Постой, паровоз, не стучите, колёса, — кисло ухмыляюсь я. — На целый год же расстаёмся.              — Лёв, поздно уже, мне домой пора, — Маша принуждённо улыбается банальной, но неизбежной шутке, и отвечает более современной, но тоже уже избитой песней: — Лёва, извини, но мне надо бежать. Дела, пойми, дела, дела…              Мы поднимаемся. Я, как обычно, держу её пальтишко, пока она вдевает руки в рукава. Взгляд падает на пластмассовую ёлку в углу. Вместо подарков под ней наметённые горки мокрого песка в лужицах. Вспоминается анекдот про фальшивые ёлочные игрушки: с виду как настоящие, а радости от них никакой.        *31 ДеКаБрЯ 2007, ПоНеДеЛьНиК*       Сквозь запотевшее окно в кухню хлещет снежный свет — такой яркий, что из-за него почти не видно происходящее на экране маленького телевизора на холодильнике. Только слышен знакомый с детства чуть запинающийся голос:              — Да, я хирург. Мне часто приходится делать людям больно, чтобы потом им жилось хорошо.              Тёплый сладкий запах теста и яблок становится всё отчётливей. Я сажусь на корточки и пытаюсь рассмотреть пирожки в духовке сквозь тёмное стекло. Никогда раньше их не готовила. Берусь за ручку, но мама — синеглазая блондинка с мягкими чертами лица — предостерегает:              — Не надо часто открывать, не пропекутся. Ты же время засекла? Ну вот и жди спокойно.              — Я боюсь, что подгорят, — поднимаюсь и снова встаю у стола рядом с мамой; мы чистим от косточек селёдку для шубы.              — А и подгорят маленько — ничего страшного. В этом есть свой шарм, — усмехается мама и ностальгически вздыхает: — Кстати, ты же в детстве любила горелое. Помнишь, какие мы гренки тогда делали? Ты всегда тянулась к самым обугленным. Мы с папой упрашивали тебя попробовать нормальные, а ты нос воротила. Думали, может, тебе каких микроэлементов не хватает…              Да, я помню те гренки — маленькие кубики чёрного хлеба, поджаренные в духовке с подсолнечным маслом и солью. Я их ненавидела. Точнее, ненавидела уголь, но считала своим долгом есть его, чтобы родителям доставался вкусный хлебушек, хрустящий снаружи, а внутри ещё мягонький. Так я проявляла о них заботу, только была слишком мелкой, чтобы внятно сформулировать и донести до них свою мотивацию.              Не узнаю уж, как эта идея оказалась у меня в голове настолько рано, но я твёрдо знала, что работа мамы с папой очень важна, и старалась не обременять их, и так устающих в больнице. «Если я сама не болею и не умираю, то и жаловаться не на что. По сравнению с той болью, которую родители видят каждый день, мои проблемы ничтожны. Заикнусь о них — мама с папой посмеются или посчитают меня капризной и рассердятся. А я хочу быть им хорошей дочкой», — рассуждала я тогда.              Поэтому о школьной травле родители догадались только, когда у меня уже пошла психосоматика. Оказалось, если не жаловаться на то, что считаешь (или другие, по твоему мнению, считают) пустяками, можно заболеть по-настоящему. С тех пор, мне кажется, родители начали любить меня даже как-то слишком преувеличенно, будто из чувства вины стремились восполнить то внимание, которое недодали мне в самые мои ранние и определяющие годы, когда, сами ещё молодые и неопытные, толком не разобрались, как сочетать заботу о ребёнке с важной и выматывающей работой. Посещение психолога помогло нам многое прояснить, и в семье установились мир, покой и взаимопонимание. Только про гренки я почему-то так родителям и не рассказала.              — Если вы не хотели, чтобы те угольки кто-то ел, почему высыпáли в миску вместе с нормальными гренками, а не выкидывали сразу? — спрашиваю я.              — Так удобнее: просто ссыпаешь разом всё с противня, чтобы не тратить время на отделение хороших гренок от плохих. Потом, пока кушаешь, выбираешь хорошие, а когда остаются только плохие, выбрасываешь их в мусорку, — со смехом объясняет мама.              Я сдерживаю досадливое цоканье: обидно, что мои детские жертвы оказались бессмысленными. Вытаскиваю первую партию пирожков с яблочным повидлом. Разрезаю один, и мы с мамой пробуем половинки, дуя на валящий от начинки пар, стараясь не обжечь языки. Мама закатывает глаза и облизывается:              — Ой, прямо, как бабушка пекла! Ты ж моя хозяюшка! — она приобнимает меня за плечи и целует в висок.              Переложив готовые пирожки на блюдо, я выкладываю на противень другую партию с подоконника — на сей раз с капустой — и ставлю в духовку…              Одна за другой разделочные доски на подоконнике пустеют. Я убираю их в раковину и вытираю просыпавшиеся на подоконник дорожки муки мокрой тряпкой. Вспоминаю рассказ Киры, как Лёва «снюхал» сахар со стола, и опять жалею, что пропустила тот его перформанс… кажется, с того жаркого июльского дня прошла целая жизнь. За запотевшим стеклом сгущаются ранние зимние сумерки. Мама включает свет и предлагает мне пойти прикорнуть, чтобы встретить гостей бодрой.              — Мам, я уже не маленькая, чтобы днём спать!              — Я тоже тут сейчас уже скоро закончу и лягу. Если не уснёшь, приходи ко мне, полежим вместе, кино посмотрим.              — Давай хоть туалет пока помою.              — Папа вернётся — помоет. Иди-иди, доченька, отдохни, — настаивает мама.              Я отправляюсь к себе в комнату. По сравнению с кухней здесь свежо, и в сон совершенно не клонит. Включаю комп, захожу «Вконтакте». Кира пишет, что ноги до сих пор болят после субботнего забега на лыжах через лес. А Лёва не в сети с прошлой ночи.        Мария Морозова в 23:07 30.12.07 Ты мишку назвал как-нибудь? :)

Лев *Грива* Мотылёв в 23:07 30.12.07

Нет. Извини, не подумал, что нужно. Ну, ты же браслету имя не давала?

Мария Морозова в 23:10 30.12.07 Это же другое! :) Мишка антропоморфный! :)))

Лев *Грива* Мотылёв в 23:11 30.12.07

Тогда будет Михалычем. Сим нарекаю твой дар Михалычем, миледи Мэри!)

Мария Морозова в 23:16 30.12.07 Значит, к следующему празднику пошью ему красные труселя;)

Лев *Грива* Мотылёв в 23:17 30.12.07

К 14 февраля, да? Мы с Михалычем уже в предвкушении: он — шанса одеться, я — наоборот;)

Лев *Грива* Мотылёв в 23:25 30.12.07

Извини, Машенька. Слишком по-извращенски прозвучало, наверное. Прости, мне очень стыдно.

Мария Морозова в 23:38 30.12.07 Лёв, а ты где сейчас? У себя в коммуналке, да? Билет на завтра сумел взять? Тебе вообще долго ехать? Успеешь хоть НГ встретить с семьёй?

Лев *Грива* Мотылёв в 23:49 30.12.07

Нет, местов нет. Проканителился, и все билеты раскупили.

Мария Морозова в 23:55 30.12.07 Ты тогда к своим друзьям-эмо впишешься?

Лев *Грива* Мотылёв в 00:17 31.12.07

Вот и настал последний день этого года, время подводить итоги. Это был лучший год в моей жизни, Машенька! Благодаря тебе. Я так рад, что мы познакомились! Вернее, что ты захотела со мной познакомиться… Я люблю тебя всем сердцем!

Мария Морозова в 00:29 31.12.07 И я тебя просто обожаю, Лёвушка!:))) Я даже не могу тебе передать, как ты мне помог… просто самим своим обществом, просто будучи рядом. Я долго не была так счастлива, как с тобой. Ты классный и даже не осознаёшь, насколько ты классный. Спасибо тебе, мой милый!

Лев *Грива* Мотылёв в 00:30 31.12.07

И тебе спасибо, любимая. Пусть в наступающем году мы тоже будем счастливы! И во все последующие годы.

Мария Морозова в 00:43 31.12.07 Твоими бы устами да мёд пить:) Кстати, сладких снов, Лёвушка! Завтра ещё спишемся…

Лев *Грива* Мотылёв в 00:44 31.12.07

Кар-кар-кар, ребята!

Лев *Грива* Мотылёв в 00:58 31.12.07

Блин, я лох! Ты же написала «сладких снов», а не «спокойной ночи, малыши». Прости, затупил, шутка не в тему получилась.

Лев *Грива* Мотылёв в 01:06 31.12.07

А у тебя завтра (то есть, уже сегодня) много гостей ожидается?

      Я тогда правда легла спать, поэтому не видела его последних сообщений, а сегодня его нет. Пишу поздравления Кире, всем своим одногруппницам, а ещё Ромке и нескольким школьным друзьям и подругам, включая даже Людку Морозову. Лёва в сети так и не появляется. Отвечаю на кое-какие сообщения в аське и снова проверяю «Вконтакте». Лёвы так и нет. Неужто уже празднует где-то? Он проигнорировал мой вчерашний вопрос о планах на встречу Нового Года, и я боюсь, что он останется один. Нехорошо в такую ночь! Размышляю, позвонить ему на домашний или на мобильный. Беру свой слайдер и выбираю в списке контактов «Лёвушка Моб.». Он отвечает сразу:              — Да?              — Привет! С Наступающим… ещё раз, — усмехаюсь я, подходя к окну и рассматривая светло-серую улицу: фонари ещё не зажглись, снег тускло голубеет, в парочке окон дома напротив мигают гирлянды.              — И тебя, Машенька. Рад слышать твой голос.              — А чего сам не позвонил, если мой голос тебя радует?              — Извини. Не хотел отвлекать.              — Ты где сейчас?              — Да дома… ещё, — мнётся Лёва и пытается перевести тему: — А ты что поделываешь?              — Готовила с утра с мамой: она сегодня отгул взяла, а папа в больнице, вечером вернётся. Надеюсь, его ночью из-за стола не вызовут, а то в прошлом году один бухарик выбил себе глаз фейерверком… Лёв, ты тоже смотри не травмируйся! Ты, кстати, нашёл, к кому вписаться?              — Ну, там… — он неразборчиво мямлит, скатываясь в бубнёж человечков из «Симс», и вдруг находится: — Ревнуешь? Не хочешь, чтобы я тусовался с педовками?              — Хе-хе, немножко, — признаю я.              — Тогда, может, приедешь проконтролировать, чтобы я не загулял? — игриво предлагает Лёва и робко добавляет: — Или… ну… может, я всё-таки к тебе приеду? Это же Новый Год. Надо по-новому его встречать, а то всегда только ты ко мне… Я по тебе скучаю…              — У нас в квартире все гости не поместятся, — я скрашиваю отказ смехом, и тут меня посещает счастливая идея: — Слушай, я, наверное, смогу вырваться к тебе ненадолго. На часок, а? — уже воображаю, как привезу Лёве своих пирожков и угощу его, с каким довольным видом он будет их уплетать! Так хочется его порадовать!              — Нет-нет, не хочу тебя дёргать. Ты и так там вся в заботах, вся в трудах праведных, аки пчела. Так что не отвлекайся на меня, — говорит он нарочито бодро. — Я же твой парень. Я должен быть тебе опорой, а не обузой.              — Лёв… ты сильно расстроился, что мы не вместе… празднуем? Извини, — шепчу я, поникая духом. Он же наверняка и билет не покупал в расчёте, что отметит со мной, а я была слишком поглощена зубрёжкой и прочими делами, чтобы сообразить! Кира всегда уезжала домой на зимние каникулы, вот я на автомате и полагала, что Лёва тоже захочет навестить родителей.              — Да нет, я понимаю. Не переживай, Машенька, ладно? Развлекайся… — последнее слово звучит самую капельку пассивно-агрессивно; похоже, Лёва это за собой замечает и пытается сгладить углы умилительной просьбой: — Можно, я ещё в полночь позвоню тебя поздравить?              — Конечно! Буду ждать… Через год услышимся! — отбив вызов, бросаю мобильник на постель и падаю следом. Переворачиваюсь с бока на спину, смотрю в потолок, положив предплечье на лоб. Эх, Лёва, Лёва, Лёвушка… что же мне с тобой делать?       Размышляя, я незаметно погружаюсь в сон.              Когда просыпаюсь, в моей комнате уже совершенно темно. Зевая и потягиваясь, выхожу в родительскую. На разложенном диване дремлет мама, освещённая телевизором и гирляндой на ёлке. Синие, жёлтые, зелёные и красные огоньки поочерёдно плавно разгораются и затухают. На экране опять «Ирония судьбы», которую целый день в разное время крутят по всем каналам:              — С любимыми не расставайтесь, всей кровью прорастайте в них, и каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг.              В кухне горит свет и пахнет кофе, который пьёт вернувшийся с работы папа — остроносый шатен с проседью. Примостившись на табуретке, закинув ногу на ногу, он задирает голову к маленькому телеку на холодильнике и смотрит «Операцию Ы»:              — Иди лучше тренируйся вон на… на кошках.              — Бахнешь кружечку? — приветственно кивает папа и, не дожидаясь ответа, наливает мне кофе из джезвы.              — В больнице всё спокойно? — справляюсь я, привалившись попой к подоконнику и отхлёбывая горячей ароматной, но кисловатой жижи.              — Как на кладбище, — ухмыляется папа.              — Ты, как американский коп, — фыркаю я и произношу с акцентом: — Уи ымеечэ правоу храничь молчаниэ. Каджьдоуэ ващэ словоу моуджет бичь использованоу в дуратской щюткэ.              — Моя дочка! — гордо хохочет папа, давясь кофе так, что я на всякий случай стучу его по спине. Да, пожалуй, пристрастие к подобным тупеньким приколам досталось мне от него. Сажусь ему на колени, обнимаю и чмокаю в макушку, где намечается проплешина.              Принимаю душ. Когда выхожу намытая, мама уже проснулась, а по телевизору поёт Пугачёва. Папа собирает диван, вытаскивает на середину комнаты и раскладывает стол-книжку, мама стелет скатерть. Втроём мы быстро относим на стол настоявшиеся салаты и прочие угощения из холодильника, слегка приплясывая в такт современной попсе и советской эстраде. Мама с папой приносят табуретки с кухни, я прикатываю компьютерный стульчик из своей комнаты.              Переодеваюсь из домашних спортивок и кофты в шерстяное платье до колен, прикалываю брошку, застёгиваю на запястье серебристые часики, расчёсываюсь. Усаживаюсь перед овальным зеркальцем на письменном столе, чтобы немного подкраситься… не могу найти помаду.       Вытряхиваю всё содержимое сумочки на кровать. Машинально прячу под подушку коробочку с кошачьим браслетом, перебираю всё остальное. Помады нет. Два дня я не выходила из дому и не наносила макияж. Припоминаю, когда держала помаду в последний раз. Точно! В кафе после тортика! Лёша тогда эсэмэснул мне, что сдал гистологию. Похоже, я так обрадовалась, что он взялся за ум, что отвлеклась и оставила помаду на столе. А Лёва тоже не заметил. Спасибо, «мой парень», послужил Маше-растеряше «опорой»!

*31 ДеКаБрЯ 2007, ПоНеДеЛьНиК*

      Уверившись, что Маша ушла в оффлайн и больше не вернётся, я разлогиниваюсь из «Вконтакте» и ложусь спать. Утром «Вконтакте» не захожу. Стыжусь натужных приколов, которые выдал накануне с сонных глаз, а ещё боюсь, что в ходе общения таки придётся признаться Машеньке, что остался в Новый Год один. Она ведь думает, что я более-менее встроен в общество, а не изгой! Не хочу её разочаровывать.              В последние месяцы я забивал на сходки эмарей и совместные перемены с Серым, Вадиком и Викой, чтобы проводить всё время с Машенькой. Последний раз, сидя с челкарями, я осознал, что мне совершенно на них плевать, а все мысли заняты любимой и раздражением, что я с ними, когда мог бы быть с ней. Возможно, если бы я не сливался с тусовок, то успел бы достаточно сблизиться с новообретёнными приятелями, чтобы кто-то из них вписал меня к себе на столь значимый праздник. Нет, я предпринял честную попытку навязаться Вадику, но, получив от него вежливый отказ с извинениями, больше ни к кому не просился. Моей хрупкой гордости хватит и одного подтверждения моей ненужности. В общем-то, справедливо, ведь для меня эмо тоже, как выяснилось, были не настоящими друзьями, а лишь средством прокачки социальных скиллов.              После зарядки варю себе праздничную гречку с праздничной сосиской, наливаю чаю, от которого окрашиваются стенки кружки, и сажусь завтракать напротив ноутбука под «Бэтмен возвращается» на пиратском сайте. Что ж, в одиночестве есть свои плюсы. Только больно видеть белый свет в окошке, да и на мониторе из-за него ничего не разобрать. Закрываю шторы и возвращаюсь к завтраку.              Усталая после работы Селина Кайл прослушивает сообщения на автоответчике. Её мать возмущается, что она не приедет на Рождество. Её парень отменяет совместные планы, потому что его доктор сказал, что он должен быть самостоятельным человеком, а не придатком.              Звонит мобильник. Поставив на паузу, отвечаю. Мать опять отчитывает меня за то, что промедлил с покупкой билета, и спрашивает, с кем я буду отмечать.              — С друзьями, — цежу я; ненавижу врать, и те, кто вынуждает меня это делать, вызывают раздражение.              — Много не пей. И обязательно позвони нам после курантов! — наказывает мама и сбрасывает вызов.              Я с облегчением возвращаюсь в Готэм…              В сумерках звонит Машенька. Я так рад, что она вспомнила обо мне, что отвечаю без колебаний, хотя не представляю, как выкручусь, если она спросит о планах на вечер. В сердце бьётся отчаянная надежда: а вдруг она передумала и всё-таки пригласит меня к себе домой? Даже если знакомство с её роднёй пройдёт паршиво, по крайней мере, я узнаю её адрес.              — Слушай, я, наверное, смогу вырваться к тебе ненадолго. На часок, а? — предлагает она, будто одолжение делает. Часок — вот, что я получаю после всего, что между нами было! Она же не проститутка, чтобы «на часок» выезжать к клиенту! Мне нужна вся Машенька целиком — каждый день, каждый час, все часы в сутках! Оскорблённый этой унизительной подачкой, я чудом умудряюсь не выдать злости и отвечаю, что не хочу напрягать её в и без того занятый день. Мы договариваемся созвониться в полночь.              Я тут же жалею, что отказался из-за тупой гордыни. Каждое мгновение с Машенькой — драгоценность! Я дурак, что пренебрёг целым часом этих мгновений! Но позвонить и сказать, что передумал, нельзя. Не хочу, чтобы Машенька сочла, будто у меня семь пятниц на неделе.              Достаю из ящика стола золотистый цилиндрик, который Маша положила на столик в кафешке, когда читала и отвечала на СМС. Она была настолько поглощена общением не со мной, что даже не заметила, как я свистнул помаду прямо из-под её длинного носа! Да, теперь я вор.              Встав у зеркала на дверце шкафа, мажу губы бледно-розовой чуть блестящей помадой, которая касалась Машиных губ. В Кириных аниме это называется «непрямой поцелуй». Крашу указательный и большой пальцы на левой руке, складываю их в Дуню Кулакову и подумываю, закрыв глаза, прижать пальцы ко рту, представляя, что сосусь с Машенькой. Вор и жалкий извращенец!              Кинув цилиндрик обратно в ящик, сердито вытираю кулак о спортивки, а правой ладонью смазываю помаду с губ. Ловлю взгляд сидящего на полке плюшевого эмо-Михалыча и огрызаюсь:              — А ты что грустишь?              Вдруг воображается, что Маша вшила в него скрытую камеру, чтобы следить за мной. Я бы лично не отказался подсмотреть за ней сейчас. Беру медведя, прощупываю… со всей силы сдавливаю тонкую шею кольцом из большого и указательного пальцев. Так же мне хочется задушить всех, кто отвлекает Машеньку от меня. Какая глупость!              Ставлю Михалыча на полку лицом к стене и запускаю на ноуте «Бэтмен: Начало» Нолана. Впервые я смотрел его в кинотеатре в тот же день, когда сдал последний из вступительных экзаменов. Тогда я не мог и представить, каким буду, и какие у меня будут проблемы через всего лишь два с половиной года. Возможно, тогдашний я позавидовал бы нынешнему: никто не травит, с девушкой целовался и даже заходил гораздо дальше, хотя пока и не добрался до полноценного слияния тел и душ. Наверное, я зря сержусь на себя и всех вокруг. Объективно-то всё хорошо. Как и сказала Машенька, кончится сессия — и у нас всё станет по-прежнему. И уж следующий Новый Год мы точно справим вместе! Спасибо, Бэтмен, ты всегда успокаиваешь меня, расставляешь всё по местам, и мысли проясняются.              Не досмотрев, я сажусь зубрить введение в теорию кода к экзамену четвёртого числа. Машенька любит свои и чужие пятёрки, так что надо её порадовать.              Звонит мобильник — на экране незнакомые цифры. Я мечтаю услышать Машеньку, хотя ума не приложу, что это у неё за телефон. Я знаю её домашний и сотовый, а этот… Другая симка? Может, её отца или матери? Принимаю вызов и, затаив дыхание, спрашиваю:              — Да?              — Манда! — раздаётся противный Ромкин гогот. — Привет, Львище!              — Откуда у тебя мой номер? — хмурюсь я.              — Мне Кира дала.              — Рад за вас, что вы таки открыли свою юрийную сторону, — говорю я без выражения. — А номер мой откуда?              — Блин, почему ты в школе так не шутил? Был бы душой компании, — ржёт Ромка. — В том смысле, что такие тупые приколы могут насмешить только школоту.              — Чего звонишь-то?              — Ну, ты «Вконтакте» не появляешься, поэтому звоню. Ты не дома?              — Д… н… — очень надеюсь, что через динамик Ромка не расслышала моих запинок, вызванных неспособностью решить, что ей ответить. — Что надо?              — Короче, мы с моим эмчэ внезапно посрались. А я уже всем раструбила, что мы будем праздновать вместе, поэтому мне стыдно перед друзьями признаваться, что меня кинули, и проситься к ним.              — Извини, я прослушал ту часть, где это моя проблема.              — Залетай ко мне в общагу часам к десяти, а? Ну, если хочешь, если свободен… Только не надумай себе ничего! Никаких приватных японских шоу, ничего сексуального тебе не обломится. Я просто не хочу встречать Новый Год одна… Всё, пока, думай! — выпаливает Ромка и сбрасывает вызов.              Сука. Если бы не её фраза, чтобы я не рассчитывал на секс (с чего бы мне рассчитывать и вообще хотеть секса с этой дрянью?), я бы со спокойной совестью проигнорировал её приглашение. Но из-за этого уточнения теперь, если я не приду, это может быть воспринято, как то, что я бы пришёл, если бы надеялся, что она мне даст. Впрочем, какая мне разница, что она там про меня воспримет? А такая, что она потом Кире или напрямую Маше об этом ляпнет: «Лев Мотылев не захотел приходить ко мне, потому что я сказала, что не собираюсь с ним трахаться». Правда, Маша изначально ревновала, думая, что мы с Ромкой бывшие, поэтому отмечать праздник вдвоём с ней — тоже плохая идея.              В сомнении я окидываю взглядом разложенные на столе конспекты и учебники. Зубрить в канун Нового Года — так низко я не падал даже в школе! Знаешь, что, Машенька? Нехрен было морозиться целый месяц и унижать меня «часиком» с барского плеча!