(6) Как встречать Новый Год? (вторая серия)
13 марта 2025 г., 16:37
*31 ДеКаБрЯ 2007, ПоНеДеЛьНиК*
Невежливо ходить в гости — тем более, на праздник — с пустыми руками. Я стою в очереди на кассу, в корзинке бутылка шампанского и пакет мандаринов. Спохватываюсь: а вдруг это ловушка? Вдруг я зайду в комнату, а там, кроме Ромки, полно моих старых одноклассников, съехавшихся из разных городов и универов, чтобы поизмываться надо мной по старой памяти? Нет, глупости, они все наверняка забыли меня, как дети забывают игрушки, из которых выросли. Поразвлекались со мной и выкинули из головы, а я на всю жизнь запомнил каждую ублюдочную харю. Очередь стопорится, когда какой-то мужик хочет расплатиться картой, а кассирша принимает только наличные и посылает мужика к банкомату у входа. Обратно спохватываюсь: а пропустит ли меня вахтёрша? Комендантский час ведь… С другой стороны, возможно, в честь праздника она сегодня смотрит на правила сквозь пальцы? На всякий случай беру со стенда большую шоколадку для взятки и надеюсь, что мне хватит смелости, чтобы предложить её вахтёрше. Заодно зачем-то прихватываю пластиковую маску Санта-Клауса. Блин, я что, банк грабить собрался? Выхожу с покупками на улицу. На тротуарах скрипит утоптанный снег, газоны укутаны пышными сугробами, сверкающими от иллюминации. Достаю из пакета и надеваю маску — она защищает лицо от колкого ветра и придаёт уверенности: я не зашуганный чмошник, я весёлый чувак, который в канун Нового Года идёт дарить кому-то радость. Поймав кураж, громко говорю встречным прохожим: — С Ноступоющим! Щостья, здоровья! — нарочито окая и пытаясь снизить голос до баса. Люди в приподнятом настроении, поэтому не смотрят на меня, как на дебила, а улыбаются и поздравляют в ответ. Что ж, кажется, прорвусь… По мере приближения к общаге моя решимость выветривается. Я долго шляюсь по улицам вокруг здания. На очередном витке замечаю галдящую толпу парней и девушек, которая поднимается на крыльцо. Рванувшись, нагоняю их и просачиваюсь в двери следом — типа мы вместе. Они весело поздравляют вахтёршу, просовывают конфеты в окошко её застеклённой будки, а та звонко чокается со стеклом бокалом. На меня никто не обращает внимания, и я проскальзываю за спинами студентов. Осталось вспомнить дорогу по коридорам, которой Маша вела меня на Кирину днюху… — Открыто! — кричит Ромка, когда я стучу костяшками в дверь. Захожу. Справа, на Кириной половине, работает телек: лоснящиеся рожи завсегдатаев «Голубого огонька» расплываются в неестественных улыбках. Слева Ромка в толстом мешковатом свитере, свисающем до середины ляжек; из-под подола торчат кривоватые ноги в облегающих джинсах, выглядящие особенно тощими на контрасте с массивным верхом. Спиной ко мне она шатко топчется на своей кровати и пытается приклеивать к обоям пушистую изумрудную мишуру, выкладывая ею ёлочку; одной рукой держит мишуру, на пальцы другой надеты ножницы и кольцо скотча. Оборачивается — пышные медно-рыжие лохмы колышутся, как сахарная вата, — и удивляется слоганом из рекламы: — Дедушка? — С Наступающим, — задираю маску на макушку. — Слава богу, ты пришёл! — Ромка напевает джингл из юмористической передачи и смеряет меня болотным взглядом: — Ну, помоги, чего встал? Я ставлю пакет на пол. Вешаю маску, бушлат и шарф, оставшись в толстовке, разуваюсь и залезаю на кровать к Ромке. В носу свербит от лака, которым разят её волосы. Она протягивает мне руку с болтающимися на мизинце ножницами и скотчем на указательном; длинные ногти такие ярко-красные, что, кажется, мигают, как нос Рудольфа. Я снимаю с её пальцев пластиковые кольца. Теперь удобнее: ей нужно только придерживать мишуру, а мне — резать и приклеивать. Правда, морально, наоборот, неудобно — она же видела меня голым, да ещё и с эрекцией! Раньше мы встречались только при Машеньке, и всё моё внимание было поглощено любимой, поэтому я не парился. Теперь же, наедине с Ромкой, меня охватывает неловкость. Я ворчу: — Зачем возиться? Всё равно же только на один вечер. — Затем же, зачем тебе маска, — пожимает плечами Ромка. — Даже если мы празднуем не с теми, с кем хочется, праздновать всё равно надо, а то чё мы, как лохи? Конечно, Ромка прекрасно понимает, что я надеялся отмечать с Машей, а раз я здесь, значит, Маша меня обломала. От стыда хочется послать Ромку и уйти домой, но такое истеричное бегство было бы ещё позорнее. Сдержав порыв, я молча продолжаю приклеивать мишуру, которую Ромка прижимает к обоям пальцем. — Ну? Кто лучший в мире декоратор? — Ромка спрыгивает с кровати, оглядывает получившуюся ёлку и отряхивает ладонь о ладонь с таким видом, словно не мишуру, а все обои в комнате поклеила. — А что ты мне принёс? Не дожидаясь ответа, Ромка сама лезет в пакет. Пока она ковыряется, я беру с Кириной кровати пульт, сажусь на табурет, закинув ногу на ногу, и быстро щёлкаю каналы в поисках чего-то, менее раздражающего, чем гламурные эстрадные рожи. Ромка вываливает мандарины на низкий столик, где с меня ели суши, а шампанское ставит под него на пол. Шоколадку с орехами и изюмом, не доставшуюся вахтёрше, втыкает в вазочку, пестреющую красными и зелёными фантиками, внутри которых одинаковые приторные конфеты. Приносит два стакана, пару блюдец и вилок, достаёт из маленького низкого холодильника миску оливье с ложкой. Усаживается по-турецки на край Кириной кровати напротив меня; на её стопах — носочки с оленями. — Шампунь потом в полночь откроешь, а пока… — она наполняет стаканы ромом и колой из стоящих на полу бутылок. — Ну, за старый год. — Помянем, — хмыкаю я; проигнорировав её протянутый стакан, поднимаю свой и отпиваю, а другой рукой продолжаю машинально переключать каналы. — Точно, не чокаясь. Да, после каникул по всему городу как будто похороны прошли: везде валяются еловые ветки… — бормочет Ромка и буркает: — Хватит мельтешить, а? У меня сейчас приступ эпилепсии случится. Остановившись на канале с альтернативной музыкой, я откладываю пульт. Ромка плюхает мне в блюдце ложку жидкого оливье, ингредиенты практически плавают в майонезе. Перевожу брезгливый взгляд с угощения на неё. — Когда выдавливаю мазик, мне трудно остановиться, — скабрёзно склабится Ромка, делая соответствующие движения кулаком. — Не ссы, не отравлено. В доказательство она накладывает себе и ест первой. Подцепив немного салата, больше похожего на холодный суп, я отправляю вилку в рот, и на зубах хрустит что-то горькое. Лук! Каким мудаком надо быть, чтобы класть в оливье лук? Ещё и пересолено! Ромка пучит на меня тошнотворно-камуфляжные глазищи. Сглотнув, я спрашиваю: — Вы с парнем поругались случайно не потому, что ты заставила его жрать это хрючево? — Ты охренел? — неожиданно искренне обижается Ромка. — Лев, это уже реально хамство! Если ты настолько меня ненавидишь, мог бы вообще не приходить! Похоже, ссора с парнем — её больная мозоль, что вообще-то логично. При виде её расстроенной мины меня колет совесть. Ромка, конечно, омерзительна, но конкретно сейчас она мне ничего не сделала. Я просто срываю злость на Машу за то, что предпочла мне компанию родственников. А точнее — злость на себя: наверняка, будь я круче и просто по-человечески полноценнее, Машенька бы не прятала меня от семьи. Тихо говорю: — Прости. Я перегнул палку. Может быть, я лучше правда пойду? — Да забей, проехали… И поехали, — Ромка опять протягивает мне свой стакан, мы чокаемся и выпиваем. — Надеюсь, вы со своим парнем помиритесь. — Ага, спасибо за пожелание, — кивая, Ромка колышет ржавым облаком волос, и вдруг рассеянно улыбается: — Лев… а это, кажется, первая хорошая вещь, которую ты мне сказал в жизни! — Как сессия? — смущённый, я пытаюсь перевести тему. Ромка принимается трещать про курортологию и рекреацию так увлечённо, будто думает, что мне действительно интересно. Я, впрочем, удивлён, насколько глубоко она погружена в учёбу. Мне казалось, она из тех, кто уже живёт вполне взрослой жизнь с работой и прочим, а вуз для неё — лишь досадная помеха, навязанная родителями, или способ получить халявное койко-место в общаге. Я чищу мандарин, разламываю и протягиваю половину Ромке. Она жуёт, уставившись в телевизор. Показывают клип «Смысловых галлюцинаций»: «Всё прошло, и никто не заметил, никто не вспомнил 2003-й…» — Это же вроде так недавно было, а будто в другой жизни, — ностальгически вздыхает Ромка. — Ты скучаешь по школе? — Одариваю её тяжёлым взглядом исподлобья, и она поджимает губы: — Так и будешь всю жизнь на меня дуться? На обиженных воду возят… Лев, я же мелкой была и не знала, какие будут последствия от моих дразнилок! — Я тоже был мелким. Тоже ничего не знал и не понимал. Но по итогу твоя школьная жизнь была весёлой, достойной ностальгии, а моя — кошмаром. — Кстати о веселье, в старших классах я за тебя мстила. Все пацаны, которые тебя шпыняли… я поочерёдно охмуряла каждого, потом кидала или провоцировала ревновать и стравливала между собой. — Да ну? — вот уж не думал, что в её блядстве была система; если она не врёт, то её «месть» только усугубляла моё положение, ведь выбешенные ею парни потом вымещали злобу на мне. — Если так умело крутила пацанами, лучше бы выбрала самого сильного и приказала ему защищать меня. — Ну, наверное, этих гопников я презирала больше, чем жалела тебя. — Сука, — сухо констатирую я. — Зато я не притворяюсь паинькой. И вообще, жалость унижает. — Этот бред выдумали лицемеры, которым насрать на твои проблемы, но они не хотят признаваться в своём безразличии, чтобы не выглядеть говном. — А ты бы хотел, чтобы я с каким-нибудь своим парнем взяли тебя под опеку, как приёмного сынишку, и водили везде за ручку? — фыркает Ромка. — Ты в детстве не насиделся под мамкиной юбкой? Посмотри, чего ты добился, как только выпорхнул из-под родительского крыла! Если бы тебя продолжали опекать, так бы и остался чмошником. «Сидеть под юбкой»? У Ромки явно превратное представление о моей жизни с родителями, однако я не собираюсь обсуждать этой с ней. К счастью, ответа она не требует. Тянется за пультом и переключает канал — на экране возникают ночные виды Красной Площади. Я кошусь на неё с неприязненным удивлением: думал, смотреть на унылых дедов-пердедов в пиджаках, как загипнотизированные, — это чисто взрослая блажь… Впрочем, теперь взрослые — мы. — Надо уважить старика, — смеётся Ромка в ответ на мой немой вопрос. — Последний раз всё-таки, в новом году другой будет. — … сердечно поблагодарить за всё, что мы вместе сделали за последние восемь лет. Всё, что достигнуто, было бы просто невозможно без вашей постоянной поддержки, без вашего доверия… Сидеть под юбкой… было бы, где сидеть. По идее, родители служат детям надёжным бастионом, от которого ребёнок отходит всё дальше и дальше, постепенно открывая для себя большой мир. Смелости для самостоятельных исследований и развития ему придаёт уверенность, что в случае опасности он всегда может юркнуть обратно к родителям и получить от них безусловное принятие и утешение, защиту и заботу… Но откуда возьмётся смелость, если родители — не бастион спокойствия, а часть враждебной среды, ещё один источник стресса наряду с одноклассниками? Я завидую Машеньке, которая всегда находит для своих отца и матери тёплые слова. — … восстановили территориальную целостность… почувствовали себя единым народом… — Шампусик, шампусик, — пялясь в экран, Ромка вслепую тянет ко мне левую руку и чуть-чуть недотягивается пальцами до плеча. — … сохранить страну, превратить её в современное свободное государство… Нагнувшись, я вынимаю из-под столика бутылку. Отрываю фольгу, откручиваю проволоку. — … уверен, путь, выбранный народом России, правильный, и он приведёт нас… Может быть, в чём-то Ромка и права. Как бы я ни относился к отцу и матери, практически вся личность ребёнка формируется ими, а значит — именно они сформировали меня таким, что я сумел стать частью хоть какого-то коллектива, несмотря на все социальные дебаффы, навешенные на меня в школе. — … наша великая история, колоссальные ресурсы… Я медленно вытягиваю пробку. Ромка залпом допивает свой стакан ром-колы, а затем и мой тоже. Метнувшись с кровати, достаёт из сумочки бенгальские огни и зажигалку, походя выключает свет и запрыгивает обратно на постель. — … мы будем жить лучше… дети наши будут счастливы, старшие будут здоровы и благополучны… С другой стороны, когда Бэтмен сбросил Джека Напьера в чан с кислотой, он из опального гангстера среднего звена превратился в крутого суперзлодея… но не расцеловал Бэтмена в обе щеки в благодарность за апгрейд, потому что факт остаётся фактом: Бэтмен, блин, сбросил его в кислоту, а за такое не благодарят! — Счастья вам, дорогие друзья. С Новым Годом, — бьют куранты. *31 ДеКаБрЯ 2007, ПоНеДеЛьНиК* — Мам! — зову я, выходя в гостиную и находя родителей тоже принарядившимися. — Можно, я у тебя помаду возьму? Я свою потеряла, кажется. — Конечно, доченька, там косметичка в прихожей под зеркалом. Дребезжит дверной звонок. Ну вот! Не успела до конца навести марафет! Пока я крашу губу маминой помадой, папа впускает первых гостей — мамину сестру тётю Риту с мужем дядей Толей и сыном — моим дорогим кузеном Виталиком, второкурсником физкультурного института. Мужчины пожимают руки, мы обнимаемся с тётей Ритой, и я чмокаю Виталика в щёку, оставляя красный след яркой маминой помады. С удовольствием щупаю его неохватный бицепс, от которого чуть не трещит рукав водолазки: — Ого, ты ещё больше накачался? — хоть Виталик и выглядит гоповатым бодебилдером, он отличник и много знает об анатомии и обмене веществ — почти столько же, сколько студенты меда. С ним всегда интересно пообсуждать темы, которые я оставила в прошлом из-за провального ЕГЭ по химии, а заодно можно проконсультироваться насчёт питания и диет, чтобы потом авторитетно раздавать советы одногруппницам. — Каждый человек подобен Вселенной. Постоянно расширяется! — смеётся Виталик. Гости рассаживаются за накрытым столом и, пока не касаясь еды, мы обсуждаем наши последние семейные новости, в принципе, и так уже не раз сообщённые друг другу по телефону. Тётя Рита тычет пальцем в Галкина на экране и сетует, что из-за неправильно расслышанной песни на «Евровидении» Верку Сердючку не позвали в новогодние концерты, а ведь раньше у неё были такие классные зажигательные номера в музыкальных сказках! Снова звенит звонок. Приходят Шалонины — семья папиного двоюродного брата: дядя Миша и тётя Настя с дочкой и её бабушкой. Последние двое — самая старшая и самая младшая из сегодняшних гостий. Не знаю, сколько бабушке (она не моя, а мать тёти Насти), а девочке Соне тринадцать. В прошлом году я недолго занималась с ней английским, она мигом всё схватывала, и вскоре мои услуги оказались не нужны. Робко улыбаясь, Соня кивает в ответ на приветствия, бормочет: — Здравствуйте, здравствуйте, с Наступающим, — и пугливо таращит на Виталика большие голубые глаза. Дядя Миша и тётя Настя со своей старой матушкой усаживаются на диван, худенькая Соня помещается там же между родителей. Она смотрит в стол, чёлка ассиметричного косого каре свисает ей на половину лица. Прижимая руку локтем к торсу, словно боясь занять слишком много места в пространстве, она заправляет соломенные пряди за ушко, но они снова сваливаются. Папа наполняет всем бокалы, справляется у дяди Миши, можно ли Соне вина. Тот кивает, а Сонина бабушка возмущается: — Куда! Ребёнка спаивать удумали! — Сонь, хочешь винца немножко? — переспрашивает тётя Настя дочку. Смущённая всеобщим вниманием, она мотает втянутой в плечи головой: — Не-не, спасибо, — и находит в себе решимость усмехнуться: — Береги печень смолоду. — Ты ж моя трезвенница, — умиляется дядя Миша, а тётя Настя обнимает её и чмокает в макушку, заставляя сжаться сильнее прежнего. Так бедняжка Соня и в точку сингулярности рискует превратиться. Ей наливают сока и наконец-то оставляют в покое. Поднимается первый тост, накладываются первые салаты, съедаются первые бутербродики с красной рыбой и икрой. Соня воровато стягивает с блюда один из моих пирожков, и Виталик следует её примеру. — Наша Машенька готовила, — хвастается мама. — Сама вчера с вечера тесто замесила, а сегодня с утра начинку. — Только капустную, — скромничаю я. — Повидло мама ещё давно закатывала. — Оэ уо, — кивает Виталик с набитым ртом. — Очень вкусно, — соглашается Соня. — Кушайте на здоровье, — я гордо улыбаюсь и посматриваю на два места за столом, которые ещё пустуют. Вырывать угощение ни у кого изо рта я, конечно, не стану, но надеюсь, моя выпечка доживёт до появления последних гостей, и они успеют её попробовать. Виталик зовёт меня запускать фейерверки после полуночи — на городской площади у него назначена встреча с одногруппниками и его девушкой Светой. Я сомневаюсь. Вряд ли Света мне обрадуется — она вроде как ревнует, почему-то игнорируя тот факт, что мы с Виталиком родственники. Тоже, что ли, как Кира, аниме про «сестрёнок» насмотрелась? — Сонь, а ты пойдёшь? — дружелюбно приглашает Виталик. Соня смотрит на родителей, ища скорее не разрешения, а защиты от бугая, которого не так уж часто видела раньше. Сердце кровью обливается, но, насколько я знаю, в школе её не обижают, она просто тихоня. Это у нас в семье генетическое, что ли? Однако девочка умная и приятная — уверена, у неё ещё всё впереди. Если бы только кто-то помог ей раскрыться. Жаль, заниматься этим лично мне недосуг, у самой проблем ворох. Но сегодня хоть кое-что я сделать могу. Придётся Свете меня потерпеть. — Сонечка, а со мной если? Будешь в авторитете у одноклассников за то, что потусовалась со студентами, — предлагаю я и прошу её родителей: — Отпустите под нашим с Виталиком присмотром? Дребезжит звонок. Я вздрагиваю. Папа бежит открывать, вскоре из прихожей доносится его голос: — Иван, здравствуй! Как вахта, как поясница?.. Привет, Алексей, рад тебя снова видеть. Я поднимаюсь и с замиранием сердца на негнущихся ногах направляюсь в прихожую. Застенчиво выглядываю из-за папы и улыбаюсь долговязым гостям. Дядя Ваня морщинистый и совсем седой, хотя папин ровесник, на его жилистых пальцах — наколки «ИВАН» и «ЛИДА». Лёша гладко выбрит и причёсан, хотя так и не постригся. Отец и сын комично-одинаково вытряхиваются из курток и приветливо улыбаются мне. Папа переводит взгляд между нами с Лёшей и ухмыляется: — Ну, что? Когда свадьба?*1 января 2008, ВтОрНиК*
Пробка с тихим чпоком выходит из горлышка, за ней валит белёсый парок. Ромка поджигает бенгальский огонь — бело-жёлтые искры озаряют темноту комнаты, опадают на столик, тают в миске жидкого оливье и лужицах мазика в блюдцах. Я разливаю шампанское по стаканам, мы с Ромкой чокаемся и поздравляем друг друга. Выпиваем пузырящейся кислятины. Морщась, закусываем конфетами в красном и зелёном фантиках. За незашторенным окном начинают рваться фейерверки, взвывают потревоженные грохотом автосигнализации. Достаю из кармана мобильник и звоню Машеньке. Занято. Ромка тоже берётся за телефон и радостно щебечет с кем-то, развалившись на Кириной кровати лицом в тёмный потолок, болтая ногой, закинутой на ногу. Я повторяю вызов Маше. Занято. Звонит мать: — Лёва! Ты чего не звонишь? — Не успел ещё. — Ладно, с Новым Годом! Счастья, здоровья, самое главное, академических успехов! — С Новым, мам. И тебе всего хорошего. — Ты где? — С… друзьями, — выдавливаю я, косясь на Ромку. Та прикрывает ладонью микрофон своего телефона и орёт: — Лёва, осторожно, кокс не просыпь! — Лёва, что вы там делаете? — настораживается мама. — Блокс… блоки деревянные. В дженгу играем, — лепечу я. Ромка самодовольно лыбится и кивает кому-то, говорящему в её трубке. — Это что? — продолжается допрос. — Ну, башня строится из деревянных брусков, и надо их осторожно по очереди вытягивать, чтобы башня не рассыпалась. Кто обрушит — проиграл. — А, ладно, — удовлетворяется мама. — Папа привет передаёт. — Ага, и ему тоже. Ну, давайте там, с Новым Годом, — повторяю я, сбрасываю звонок и снова набираю Машеньку. Занято. Приходят СМС от Вадика и Вики, Киры и пары одногруппников. Я-школьник и даже я-первокурсник ни за что не поверил бы, что мой телефон будет так ломиться от сообщений. Но теперь, когда моя мечта влиться в общество осуществилась, мне на это общество плевать. Скорее бы пробиться к Машеньке! Наконец, дозваниваюсь: — С Новым Годом, любимая! — И тебя, Лёвушка! С новым счастьем! — раздаётся из динамика её милый нежный голосок. — С кем празднуешь? Бросаю взгляд на Ромку, тоже всё висящую на телефоне, и решаю ударить на упреждение. В конце концов, будет выглядеть хуже, если я попытаюсь скрыть, с кем отмечаю. — С Ромкой, — признаюсь я и поспешно добавляю: — Ты же хотела, чтобы я с ней подружился и нормально общался? Ну, вот я и стараюсь. — Молодцы! — радость в тоне Машеньки кажется неподдельной; мне даже досадно, что она не ревнует, хотя, если бы заревновала, я бы почувствовал себя отвратительно. — Ей тогда не буду опять звонить, сэкономлю денюжку. Передавай ей от меня поздравления. — Маша тебя поздравляет! — кричу я Ромке. — Спасибо, Маш, и я тебя! — громко отзывается та, на миг оторвавшись от своего разговора. — А ты с семьёй, да? — спрашиваю я. — Ага, сейчас с кузеном и троюродной сестрёнкой идём на площадь салюты смотреть… Ладно, Лёв, всё, побежала. Спишемся завтра, да? — То есть, сегодня попозже? — занудно уточняю я, но в динамике уже тишина. Скрючившись на табурете, я отвечаю на СМС-ки. Ромка тем временем договорила со всеми, с кем хотела. Она убавляет звук телевизора и идёт к тумбочке на своей половине комнаты, где лежит круглый плейер, подключённый к маленьким пожелтевшим от старости колонкам. Достаёт из тумбы диск, запускает: «Запалили секреты, зажигали танцоры…» — и принимается отплясывать твист, подражая то ли Уме Турман из «Криминального чтива», то ли Бывалому, тушащему бычки ногами. Её освещает голубой свет экрана и пёстрые вспышки фейерверков из окна. — Харэ жопу просиживать! — она протягивает ко мне руки. — Иди сюда! Мне доводилось танцевать на дискотеках с эмо… ну, как «танцевать» — в основном, просто трясти чёлкой и прыгать, воздевая руки к потолку. Сливаясь с толпой, я не стеснялся. Но неуклюже дрыгаться наедине с Ромкой мне стрёмно. Я качаю головой. — Фу, какой ты скучный! — кривится она. — А я тебе в клоуны не нанимался. Ромка бесцеремонно хватает меня за запястья, вздёргивает с табурета и притягивает к себе. Подпевает Роме Зверю: — Девочки, мальчики, танцуем! Раз-два-три, по парам! — и продолжает тягать меня за руки, обдавая запахом лака для волос и алкоголя. Её большие круглые глаза блестят отражением телека и салютов, грохочущих за окном. Пышное облако волос колышется, вертлявое тело извивается, наполовину скраденное мешковатым свитером. Мне совестно от того, что я, кажется, получаю удовольствие. Я же целый месяц не проводил нормально время с девушкой! — Маш, пусти! — Как ты меня назвал? — хохочет Ромка. — Тьфу! — в настолько приватной обстановке я бывал только с Машенькой, вот само по привычке и вырвалось. Заливаясь краской, высвобождаю запястья из Ромкиной не такой уж сильной хватки. Зад и правда побаливает от твёрдой табуретки, поэтому я забираюсь с ногами на Кирину кровать под глянцево бликующими анимешными постерами. Вряд ли я бы осмелился так вольготно расположиться на чужой постели, если бы не ром и шампанское. Голова приятно кружится, комната плывёт, и я раскачиваюсь корпусом в такт музыки. Ромка отплясывает передо мной, как Балбес перед кавказской пленницей, щёлкает оскаленными зубами. Я запихиваю в рот кожуру мандарина, как каппу. Ромка смеётся, сутулится по-боксёрски, прикрывая лицо кулаками, и прописывает мне воздушную двоечку. Виляя бёдрами, приближается к крючку с моим бушлатом, берёт висящую поверх него маску Санты, надевает и продолжает плавно танцевать под «Зверей»: «Звонки без ответа, слова и улыбки, вчерашнее лето — смешная ошибка». — Лев, а как вы с Машкой познакомились? Я выплёвываю кожуру. Становится жутко от голоса Ромки, доносящегося из-под неподвижной пластмассовой морды, в пустых глазницах которой видна лишь тьма. — Она заметила меня, когда я сидел в коридоре, и спросила, считается ли «Эвенесенс» эмо. Потом, попозже, «Вконтакте» добавилась, ну и завертелось. — Просто заметила? Ни с того, ни с сего? — лукаво переспрашивает Ромка. — Ну… я ей ещё раньше где-то издали понравился, наверное? — хвалить себя неловко. — К чему ты клонишь? Маша тебе рассказывала, как впервые положила на меня глаз? — Ахаха, у неё спроси, если не знаешь! — отмахивается Ромка. — Что за манера сказать «а» и не говорить «бэ»? — хмурюсь я. — Окей, скажу, если потанцуешь со мной, — Ромка простирает ко мне раскрытые ладони с растопыренными пальцами. Ради новой информации о Машеньке я подавляю смущение и присоединяюсь к ней. Из колонок звучит незнакомый тягучий медляк: «Молчат осколки льда, стеклянная вода…» Ромка кладёт руки мне на плечи и сплетает за шеей, мои ладони ложатся ей на бёдра под толстым свитером. Передо мной — красно-белое бородатое лицо. — Ну, колись. — Погоди, песня ещё не кончилась, — возражает Санта. «Стеклянная тоска научит нас молчать…» Мы медленно переступаем, кружась на месте. Утром я как раз пересматривал «Бэтмен возвращается», поэтому невольно вспоминаю танец Брюса и Селины под омелой на рождественском балу, и машинально поднимаю глаза к потолку. — Что там? — Ромка задирает голову, и лицо Санты передо мной сменяется беззащитно открытой шеей. «Срывает и несёт по утреннему льду тех, кто не смог сказать, и кто не смог спросить…» — Ничего. Когда песня кончится? — Ещё куплет остался… ещё только один, — вдруг Ромка подаётся ко мне вплотную, и к моим губам прижимается тонкий пластик. *30 ноября 2007, ПяТнИцА* Отпускаю кнопку звонка и судорожно стягиваю перчатки с трясущихся пальцев. Вечер поздний, поэтому я не сомневаюсь, что Лёша меня впустит: что бы между нами ни случилось, он не оставит беззащитную девушку одну в темноте. Дверь открывается, будто распахивается огненный глаз Саурона: передо мной кошачьим зрачком высокая узкая фигура Лёши, чёрная, окружённая светом люстры. Он озадаченно спрашивает: — Маш, ты чего здесь? Я захлопываю за собой дверь. Бросаюсь к нему, прижимаю ладони к груди под растянутой футболкой с КиШом, встаю на цыпочки и тянусь к губам. Попадаю в мягкую щетину на щеке. Уклоняясь от поцелуя, он повторяет: — Маш, ты что? Мы же уже всё решили. Ты решила. — Мне плевать. Я люблю тебя, Лёшенька. Я не могу без тебя, — падаю на колени, сдёргиваю с него спортивки и трусы. Перед глазами подрагивает вялый пенис, свисающий из рыжих кудрей на лобке. Тереблю мягкую тёплую плоть, а она всё никак не твердеет. Почему у него не встаёт? Девушка перед ним на коленях и трогает его хозяйство! Разве этого не достаточно? Тяну член в рот… — Маша! — Лёша отшатывается, хватает меня подмышки и вздёргивает на ноги; подтягивает штаны. — Не глупи. Стой здесь, сейчас я оденусь и провожу тебя домой. Он уходит к себе в комнату. Я представляю нашу дорогу до моего дома. Лёша будет молчать, потому что мы договорились больше не общаться, чтобы не мучить друг друга. Но ведь мучила его только я. Много лет я получала от него всё, что хотела, наслаждалась его компанией, а Лёша из-за моего эгоизма не мог в полной мере ощутить себя любимым. То, что он стал искать любви у тех, кто был готов её давать, — исключительно моя вина. Пора исправить ошибку. Бросив сумочку на тумбу под зеркалом, я снимаю пальто и шарф, снимаю сапоги… Снимаю всё. На пол прихожей горкой ложатся юбка и колготки, свитер и футболка, лифчик и трусики. Меня лихорадит, по коже бегут мурашки, а внутри разгорается жар, соски твердеют. Голая, я захожу в Лёшину комнату. Он надевает толстовку. Его голова выныривает из ворота. Светло-карие глаза вылупляются на меня, челюсть отвисает. В пару шагов я преодолеваю тесное пространство между нами, обнимаю парня со всей силой, прижимаюсь ухом к груди и слышу, как учащается его сердцебиение. На глаза наворачиваются слёзы… страха, боли, радости, освобождения, стыда, любви, надежды, любви, любви, любви, любви, любви… — Я никуда не уйду, — сбивчиво шепчу я, крепче и крепче сжимая парня. — Я хочу быть с тобой, я всё-всё… всё сделаю, на всё готова. Пожалуйста, давай снова будем вместе. — Ты бухая, что ли? — Лёша шумно сопит и, не уловив запаха алкоголя, спрашивает: — Упоролась? — Только гормонами, — я вздрагиваю от нервного хихиканья и мгновенного осознания, что сейчас делаю и как выгляжу. — Маша… — Лёшенька гладит мои волосы. — Не заставляй себя. Ты потом жалеть будешь. — Я и так уже жалею… что не сделала этого раньше, — снова встаю на колени, расстегиваю ремень, пуговицу, ширинку, спускаю джинсы с трусами. Мне в лицо выпрыгивает стояк, как шут из табакерки. Я победно ухмыляюсь: — Вот, другое дело! — и заглатываю его, придерживая кулачком у основания. Рот заполняет солоноватый вкус кожи, нос щекочут рыжие кудряшки, источающие густой мускусный запах. Моя опущенная челюсть почти не двигается — я же никогда не сосала и боюсь задеть зубами, поэтому только петляю языком вокруг оголённой головки и полизываю уздечку. Напряжённая челюсть начинает болеть. Левой рукой щупаю мошонку — небритая тоже прикольная, пушистенькая такая, как котёночек… Выпустив член изо рта, пробую лизнуть яйца… нет, лизать неудобно, языку противно от волос. Глядя на Лёшу снизу вверх, вижу, что он избавился о толстовки и футболки, электрический свет озаряет его поджарый торс. Лёшенька опускается рядом со мной на корточки и жадно целует. Я впиваюсь пальцами в его твёрдые плечи, он запускает ладони мне под волосы и гладит горящие уши. Подхватывает меня на руки. Крякнув, поднимается и укладывает на кровать. Полностью сняв джинсы, нависает надо мной. Он тёмен от бьющего с потолка света люстры. Колено вжимается мне в промежность. Левая рука упирается в матрас справа от моей головы, правая прикладывается к груди. Широкая длиннопалая ладонь, полностью вместившая с себя сисечку, легонько сжимается, заставляя меня трепетать от страха, предвкушения, пьянящего осознания собственной смелости и дурманящей готовности целиком отдаться любимому. Лёша снова целует меня, немного щекоча усиками и бородкой. Его рука терзает мою горячую грудку всё грубее, пальцы стискивают торчащий сосок. Я вздымаю бёдра, почёсывая мокнущую зудящую промежность о колено парня. С губ срывается: — Вставь мне. Хочу, чтобы ты был внутри. — Гандонов нет, — Лёшино дыхание овевает щёки, как летний ветер. — Я потом «Постинор» куплю и выпью. — Не надо. Не хочу, чтобы ты из-за меня травилась. — А сиги кто при мне постоянно курил? — фыркаю я, продолжая тереться вульвой о ногу парня. — Это другое. Лёшенька снова целует меня в губы — коротко. Затем по-вампирски прикладывается к шее, всасывает, мягко пожёвывает, будто правда хочет отъесть кусочек. Я сильнее задираю подбородок, охотно подставляя парню ещё большее своей шеи. Жмурюсь на люстру — под веками пылает жгучее обволакивающее мозг пламя — и всё яростнее наяриваю о его жилистую ляжку. Я ж так и кончить могу! Лёшенькины поцелуи спускаются к моим грудям. Теперь он тискает их обеих, щекотно зарывается лицом в мякоть, поочерёдно мусолит губами соски. Обслюнявленные, они быстро стынут, когда остаются без внимания, и, кажется, делаются ещё твёрже… Кстати о твёрдости! Я опять не думаю о нуждах парня. Отпихиваю его от себя: — Лёш, сядь. Он усаживается, а я встаю перед ним на карачки и вновь берусь за торчащий кверху член. Вены на нём рельефно вздуты, головка блестит от обильно сочащейся смазки. Я осторожно надеваюсь на головку ртом, щекоча Лёшины ляжки свисшими волосами. Он поправляет мне пряди, собирает их в хвостик, прочёсывает длинными пальцами. Я слизываю предэякулят с раздутой гладкой раскалённой залупы, плавно сжимаю за ней кольцо вытянутых губ и пробую втянуть воздух. Мои щёки вваливаются. Лёша сдавленно стонет. Я выплёвываю член и поднимаю к парню глаза: — Тебе нравится? Я хорошо делаю? — Да. Продолжай. Я снова беру головку в рот, шлифую языком, пытаюсь посасывать и немного двигаю шеей, дроча губами. Правым локтем упираюсь в постель, правым кулаком надрачиваю ствол ближе к основанию. Левую руку продеваю под себя, нащупываю вульву, раскрываю половые губы, засовываю между них пальцы, потираю набухший разгорячённый и влажный клитор. Лёша одобрительно помыкивает и пошлёпывает меня по задранным выше головы ягодицам, от чего по всему телу спускается дрожь, как лавина с горной вершины. — Ты сейчас такая красивая, — говорит он с придыханием. Мне в нёбо ударяет горьковато-солёная струя, такая густая и тугая, что, чудится, прошьёт череп насквозь, как пуля. Я глотаю, глотаю и глотаю, сперма дерёт горло и пищевод, проваливается в желудок тяжёлыми комьями. Из носа течёт, воспалённые щёки саднят от слёз. Целуя моё красное лицо, Лёшенька снова укладывает меня под себя. Я жмурюсь от стыда, когда взгляд парня соскальзывает к моему самому интимному месту. Возбуждённая вульва блестит, словно голодно роняет слюни, пушок липнет к мокрому лобку. Склонившись ко мне, Лёша лобзает и ласкает мою грудь левой рукой. Правая ползёт вниз по животу. Я ахаю, когда пальцы касаются клитора, листают половые губы, медленно просовываются внутрь и начинают осторожно двигаться вперёд-назад. Я ёрзаю на покрывале, рефлекторно глубже насаживаясь на длинные пальцы… кажется, их там три, а большой трунькает по клитору… — Ой, — вдыхаю. Внутри будто кто-то открывает шампанское, и выстрелившая пробка ударяет меня тупой болью. Она быстро проходит, но её утихающее эхо ещё долго разливается по животу. — Ты нормально? — Лёша начинает вытягивать пальцы, чтобы посмотреть, нет ли на них крови. — Не убирай. Ещё, — я сжимаю все мышцы, какие у меня там есть, чтобы удержать Лёшу в себе. Какая же я дура, что так долго боялась! Зря только мотала нервы себе и Лёшеньке. Ромка была права: «здоровый обмен энергетикой» с любимым — это прекрасно! Лёша продолжает трахать меня пальцами, доводя до оргазма. Я бьюсь под ним, вцепляясь в покрывало. До боли закусываю губы, но неудержимые бессвязные страстные стоны всё равно вырываются наружу. Мокрая, потная, красная, зарёванная, странно пахнущая, — наверняка совершенно неприглядная… но такая счастливая! Лёшенька берёт мою голову обеими руками, откидывает налипшие на лицо волосы и целует в губы. Я уже полностью проглотила всю его сперму, смешавшуюся со слюной, поэтому не беспокоюсь, что ему может быть противно. Но кое-что меня всё-таки тревожит. Когда Лёша укладывается на бок слева от меня, подперев голову ладонью, я спрашиваю: — Мы же теперь снова вместе, да? Ты порвёшь с Людкой? — Да у нас и не было ничего серьёзного. Так, помогли друг другу пару раз, когда у обоих чесалось… — Лёша хмурится. — Забей, короче. Тебе про это слушать — только расстраиваться, — он гладит мою щёку и большезубо улыбается: — Я тебя люблю. И теперь убедился, что ты меня тоже. Дело ведь не в том, что все пацаны типа похотливые животные. Секс — это как бы доказательство. Когда девушка беззаветно отдаётся тебе, ты понимаешь, что её чувства искренние. — Какой ты романтик, оказывается, — усмехаюсь я и выпячиваю челюсть, как Марлон Брандо: — Ты говоришь, что любишь меня, но даже не делаешь мне минет. Лёша весело хохочет, обнимает меня — как же, оказывается, приятно чувствовать его горячее тело всей кожей! — целует, утирает уголок глаза и растроганно шепчет: — Господи, Машенька… как же мне не хватало этих твоих дурацких приколов.*1 января 2008, ВтОрНиК*
— Эй! — я отталкиваю внезапно полезшую целоваться Ромку и рефлекторно утираю рот. — Пардоньте, пузырьки в голову ударили, — хихикает она. Плюхается задом на свою кровать, заваливается на бок, поднимает ноги с пола и поджимает под себя, принимая позу эмбриона. Я опускаюсь на табурет и вешаю голову — чёлка шторой закрывает правую половину поля зрения вместе с Ромкой… Это же не считается изменой Машеньке, да? Ромка же сама ко мне полезла, а я её сразу оттолкнул, и вообще через маску! Песня в плейере сменятся на более попсовую: «Такие маленькие телефоны…» Я спрашиваю: — Так что ты имеешь сказать насчёт нашего с Машей знакомства? — Это я ей посоветовала подкатить к тебе. Можешь не верить, но мне реально совестно за то, что начала твою травлю… Если бы ты просто продолжал тихонько ходить по стеночке, как на первом курсе, просто довольствуясь тем, что тебя больше не задирают, я бы от тебя отстала, — бубнит Ромка из-под маски. — Но ты так старался преодолеть свои комплексы, найти друзей… Знаешь, везёт тому, кто везёт. Короче, я решила поощрить тебя. Понадеялась, что вы с Машей сойдётесь характерами, и у тебя с ней всё будет хорошо. — Правда? — вскидываю голову и поражённо лупаю глазами. Не верится, что всем счастьем минувшего года я обязан Ромке! Я шепчу: — С… спасибо. — Не за что. Я просто хотела искупить свою вину… Лев, давай в натуре помиримся, а? — так и лёжа на боку, Ромка снимает маску, вытягивает руку со сжатым кулаком и оттопыренным мизинцем. Я пододвигаюсь к ней на табурете, зацепляюсь за её палец своим. Она трясёт им и приговаривает: — Мирись, мирись и больше не дерись. — Спасибо… за Машу, — повторяю я. — А теперь слушай мой дружеский совет, — Ромкин тон вдруг становится жёстким, она крепко сжимает мою кисть. — Я не стебусь, не пытаюсь тебя унизить. Я хочу помочь. Поэтому не смей опять на меня обижаться… Ты всё просираешь, Лев. Из-за твоего девственного спермотоксикоза ты, по ходу, думаешь, что главная цель жизни — найти себе девушку, и теперь, когда она у тебя появилась, ты забил на всё, кроме неё. — Ну, так-то цель всех живых организмов — закрепить свои гены в популяции. Наличие полового партнёра — доказательство, что индивид полноценен и всё делает правильно. — Мы не звери, Лев. Перед тобой открыто столько дорог! Но ты топчешься на месте, боясь выбрать ту, на которой не будет Маши. А надо выбрать ту, по которой она захотела бы пойти с тобой. — Какую? — тупо моргаю я. — Да без разницы! Главное, идти надо… ну, привлекательно. — Жопой, что ли, виляя? — Нет, озабоченный! — Ромка закатывает глаза. — Чья бы корова мычала, «выдавливательница майонеза», — свободной рукой я повторяю её недавнее дрочильное движение в воздухе. — Говорю же, — раздражённо вздыхает Ромка, — ты был крут, когда превозмогал свои страхи, корешился с эмарями, подрабатывал. А теперь только бегаешь за Машкой, как собачка, виляя хвостиком. Это надоедает! — Но ей же нравится со мной. И мне с ней… — упорствую я, однако, теряя уверенность. — А мне нравится бухать! — фыркает Ромка. — Но если синячить каждый день… — Я спрошу у Маши. — Так она тебе всё и расскажет! Она бережёт твоё хрупкое мужское эго… — Оно хрупкое не потому, что я мужчина, а потому, что надо мной в детстве издевались, — я стискиваю зубы, и впрямь уязвлённый. — Короче, она соврёт, что ты ей не надоел. Вот ты что испытываешь, когда приходится врать? Раздражение. Да, я не хочу вызывать у Машеньки такое чувство. Спрашиваю: — Ну и какой твой совет по итогу? — Я же сказала уже. — Да-да, дорога. А конкретнее? Опять подработку найти? В мед поступить? — Не знаю, — Ромка выпускает мою руку и отворачивается к стенке. — Прости, Лев, я не знаю, я же не на психфаке учусь. Знаю только, что, что бы ты ни делал, это не должно быть для её одобрения. Она не училка, которой надо оттарбанить заученный текст, чтобы получить пятёрку. Не НПС в игре, который выдаёт награду за квест. Не мамка, которая похвалит, когда сделаешь что-то по дому. Быть единственным человеком в жизни другого и единственным залогом его счастья — это слишком тяжёлая ответственность. Если правда любишь Машу, не нагружай её так… Да и сам не складывай все свои яйца в одну корзину. — Ну, хэзэ… Я бы хотел быть единственным для Машеньки. — Это ты сейчас так говоришь. Спроси у Киры про яндере — посмотрим, понравилась ли бы тебе реально одержимая тобой девушка. Я молчу. Мне больше нечего сказать. Сука. Лучше бы она просто обзывала меня, как раньше, чем вела задушевные беседы, сводящиеся к тому, что у нас с Машенькой всё гораздо хуже, чем я думал. Встаю с табурета, беру со стола бутылку выдохшегося шампанского и допиваю залпом из горла. Икнув, вздыхаю: — Ладно, Ром, спасибо за советы. Пойду я. Она не отвечает. Размеренно сопит, свернувшись калачиком под ёлкой из мишуры. Как подарочек. Наглая вульгарная рыжуха, ненавистное первое звено в цепи событий, которые превратили меня в социального инвалида. Я могу отыграться, отомстить за годы унижений… Делать мне больше нечего! Я стаскиваю с Кириной кровати плед и укрываю Ромку. Сквозь сон она лопочет: — Ты такой рыцарь, Лёвушка… Плейер продолжает играть: «Районы-кварталы, жилые массивы…» Я выключаю его и телек тоже, задёргиваю шторы. Комната погружается в кромешный мрак. Пошатываясь, одеваюсь ощупью. Когда нагибаюсь, чтобы завязать шнурки, приваливаюсь плечом к стене. Кажется, меня мутит не столько от выпивки, сколько от расстройства. Я надоел Маше? На душе гаже, чем было прошлым утром. Я ухожу. *31 ДеКаБрЯ 2007, ПоНеДеЛьНиК* — Можно, я ещё в полночь позвоню тебя поздравить? — умилительно просит Лёвушка. — Конечно! Буду ждать… Через год услышимся! — улыбаюсь я. Как только отбиваю вызов, улыбка тает. Роняю мобильник на постель и падаю следом. Переворачиваюсь с бока на спину, смотрю в потолок, положив предплечье на лоб. Эх, Лёва, Лёва, Лёвушка… что же мне с тобой делать? Так не хочется разбивать тебе сердце, ведь ты такой хороший, и я так благодарна тебе за то, что помог мне раскрепоститься… для Лёши. Я понимаю, как это подло, Лёвушка, и стыжусь перед тобой. Ты не заслуживаешь такого, ты достоин лучшего. Моё сердце сжимается от жалости к тебе, но ему не прикажешь. Мы с Лёшей через столько прошли вместе, так сроднились, так проросли друг в друга… Я не хочу мучить тебя, Лёвушка, и не хочу тебя отвергать. Не хочу стать стервой, которая воспользовалась тобой и бросила. Если бы только можно было любить сразу двоих! Но и ты, и Лёша вряд ли согласитесь. Да и для меня это, наверное, будет слишком. К счастью, сессия пока служит удобным предлогом, чтобы не заниматься с тобой ничем интимным и сохранять верность Лёшеньке. Но потом мне всё-таки придётся открыть тебе горькую правду. Не могу же я встречаться с вами обоими и лгать каждому, что он у меня единственный! Я же не шлюха!.. О, кстати… Не вставая, я нашариваю телефон под боком и набираю Ромку. Она бодро отзывается: — Машка, привет! С Наступающим! — Привет, Ром, и тебя. Я там тебя пораньше «Вконтакте» поздравляла, не знаю, видела ли ты уже, ты тогда была не в онлайне… — Ты звонишь сказать, что написала мне сообщение «Вконтакте»? — прыскает Ромка. — Может, ещё СМС и письмо на мыло пришлёшь? А, и факсом не забудь переслать, и бумажное заодно отправь. — Нет, я… Слушай, а ты как сегодня празднуешь? — На смене в баре. — Ой, жалко в Новый Год работать, — соболезную я. — Да не, мне по кайфу, люблю тусовочную атмосферу: танцы, светомузыка, все весёлые… Тем более, за праздничную ночь платят побольше. Кстати, приходите со Львом, налью вам разок за счёт заведения. — Спасибо… — живот сводит от волнения, в горле встаёт ком; сев на постели, я сглатываю. — Ром, я как раз насчёт Льва. Так получилось, что я с родственниками отмечаю, а Лев, кажется, остаётся один. Ну, я и подумала, может, ты его… ну, раз работаешь, может, в свой бар затащишь? А то грустно одному в новогоднюю ночь. — Так зови его к себе, в чём проблема? — Лёша со своим отцом тоже приходят… Понимаешь, они просто давние друзья семьи, у них мать умерла, и чтобы им одиноко не было, мы ещё с наших школьных лет их приглашали, — тараторю я, но Ромка видит моё лукавство насквозь и спрашивает: — Ты к Лёхе вернулась? — Д-да… — сдавленно выдыхаю. — Уже месяц как. Я не знаю, как сказать Лёве… — Ты охренела? — рявкает Ромка. — Я тебе такого парня нашла, вы же, блин, два сапога пара! А ты бросаешь этого святого человека со всеми удобствами? Не плачь потом, когда твой Лёха опять налево пойдёт! — Не пойдёт. Ему теперь не нужно. — А, то есть, ты с ним ещё и потрахалась. Ну, поздравляю с порванной целкой, фигли, — заключает Ромка и горько усмехается: — Потренировалась на Льве, набила руку, так сказать… — Извини, — понуро говорю я. — Мне самой стыдно. Лёва мне правда очень дорог, я желаю ему счастья… Слушай… может, ты с ним переспишь как-нибудь? — Стопэ, Маш, я сейчас один моментик не уловила… Ты реально думаешь, что я проститутка? — огрызается Ромка. — Нет, — я решаю брать быка за рога и, как недоделанный Шерлок Холмс, выдаю свои догадки: — Но тебе же он небезразличен, да? Не знаю, любишь ли, но точно заботишься. Может, пытаешься так искупить школьные грехи. Ты мне его посоветовала не только ради меня, но и ради него. Наверное, даже в большей степени ради него. Или даже чтобы у тебя самой появился повод почаще с ним общаться. Может, ты бы давно сама с ним замутила, если бы он тебя не отшивал из-за контр, которые у вас были в школе? — Ля, ты крыса, — злобно восхищается Ромка. — Хочешь, чтобы Лев типа «изменил» тебе со мной, чтобы ты могла под этим предлогом с ним расстаться и выставить виноватым его, а не себя? — Нет! — с жаром восклицаю я, оскорблённая Ромкиными словами не меньше, чем она — моими. — Я только хочу, чтобы Лёве было необидно… — Тогда сама с ним и трахайся. — Не могу. Ром, прости, я всё испортила… — хотя, у меня-то как раз личная жизнь наладилась, так что далеко не всё, — то есть, твой план испортила. Прости, что не получилось… Только, пожалуйста, не говори Лёве! Я сама ему во всём признаюсь после сессии. Ну, чтобы вся эта «Санта-Барбара» не отвлекала его от экзаменов, пусть сдаст спокойно. — Ладно, — тяжко вздыхает Ромка. — Я тебя не выдам. — А Лёве… ты позвонишь? Пригласишь в бар? — с надеждой спрашиваю я. — А это теперь не твоё дело. Ты же больше не его девушка, — язвит Ромка и сбрасывает вызов. Я падаю на бок, бессильно сжимая телефон. Самое мерзкое, что я ещё и ревную, когда представляю, как Лёва и Ромка тусуются вместе. Наверное, по инерции, ведь несколько месяцев наших с Лёвой отношений просто так из памяти не сотрутся. А ведь для него это первая любовь, поэтому проведённое вместе время значит даже больше, чем для меня. Как же спасти его от неминуемой боли? Как, расставшись, сохранить дружбу? Эх, Лёва, Лёва, Лёвушка… что же мне с тобой делать? Размышляя, я незаметно погружаюсь в сон.
