Эраст Петрович Фандорин и призрак из зеркала

Даже не знаю, что меня во всей происходящей ситуации поразило больше: то, как вовремя появились Д’Эвре и Денисов? То, с какой лёгкостью и быстротой побросали вооруженные до зубов башезубики всю свою добычу? То, как удачно ускользнул из цепких лап смерти подполковник Перепёлкин? То, как переменилась Варвара Андреевна? Пожалуй, всё-таки последнее. Вы не подумайте, я не ревную. Просто меня изумило то, с какой лёгкостью Варвара Андреевна дала себя засмущать. Эта независимая дама, поехавшая на войну за своим женихом, даже не понимая, куда едет, с такой же легкостью, с какой кусалась со мной, теперь кокетничала с Д’Эвре. Денисов вскоре переключил внимание на боевого товарища, Перепёлкина, и я оказался предоставлен сам себе, моя спутница про меня позабыла. Тут-то бы и обрадоваться, ведь Варвара Андреевна, в сущности, жутко мне мешала, но почему-то не получалось. Поглядывая то на одну компанию, то на другую, я ощущал себя, как и положено себя ощущать одиночке посреди чужой вечеринки: лишним на этом празднике жизни.  Человек, что допрашивал меня,  похоже, как и Варвара Андреевна, уверился, что я и есть турецкий шпион. Моя спутница так решила, едва Д’Эвре упомянул, что мы пришли с турецкой стороны. Не стану кривить душой, мне тоже было интересно рассмотреть эту его конструкцию фотопистолета, которую он с такой гордостью предъявил Варваре, и я, старательно изображая полневшее безучастие, косил на них синим глазом, тем самым изрядно добавляя к эгу павлина-Шарля. Я уже минут десять как перестал отвечать на вопросы офицера, который, установил, что я знаю турецкий, что пришел с турецкой стороны и привел с собой девицу. По его лицу было видно, что он весьма близок к сатори, состоянию величавшего открытия — турецкий шпион раскрыт. Скажу честно, будь я шпионом, я бы тут же и застрелился, потому что быть раскрытым еще ничего не сделав, это надо уметь. Я ответил на первую часть вопросов своего следователя: кто я, откуда пришел, где был, а на вторую, повторявшую первую в точности, не стал.  Гораздо больше меня занимало то обстоятельство, почему Д’Эвре со своей комичной шляпой с пером и франтовским плащом на одно плечо, вызывает у меня столько чувств. Не Варвару Андреевну же я ревную? Она мне вообще не нравится! У Лизоньки-то хоть шарм был, пусть и своеобразный, а госпожа Суворова?  И тем не менее эти веселые голубые глаза, забавные непослушные кудри, парадоксально идущие этому бледному надменно самоуверенному лицу, эти запястья с накрахмаленными манжетами, так не уместными здесь, ладони с тонкими пальцами художника или писателя, все эти атрибуты месье Д’Эвре отказывались покидать мою голову.  А мой допрашивающий, не получая от меня ответов, закономерно бесился. Угрожал то ли трибуналом, то ли сразу расстрелом, не разобрал. Спас меня мой начальник, Мизинов Лаврентий Аркадьевич. — Конюхов! Встать! Вы зачем человека мучаете? — Так он мне лапшу научи вешает, ваше благородие! Фандориным назвался вот. — Так он Фандорин и есть. Думаете я своего сотрудника не узнаю? Где вы прохлаждались, Эраст Петрович? — набросился он теперь на меня. Эдакий начальственный энтузиазм меня насторожил. По опыту могу сказать, когда высокое начальство начинает проявлять активность, это тревожный звоночек. — Так в плену был, — ответил я тихо, потому что в сущности Лавру Аркадьевичу мой ответ как раз не требовался, да и вообще странно, что удалось его вклинить в этот поток сознания. — В плену! Скажете тоже! А сейчас сбежали? Чего раньте не сбежали? Пока вы там в плену прохлаждались, к нам в лагерь пробирался лазутчик и подменил шифровки, в результате генерал Соболев отозвал свои части на Никополь, а турки, пока мы занимали то, что и так сдалось, заняли Плевну и прочно там обосновались. А вот это уже было интересно. А я то думал, с чего вдруг наши увязли. А тут не без иностранной помощи обошлось, как всегда. — Конюхов! Займитесь делом ! Фандорин, приводите себя в порядок и приступайте к своим прямым обязанностям, вы между прочим до сих пор у меня числитесь. Как будто я забыл.  — Вам будет отведена палатка, — продолжал Лаврентий Аркадьевич. — А что за девица с вами? — Она телеграфистка, — вспомнил я. — К жениху приехала. — Вы за нее ручаетесь? — Ручаюсь, — произнес я как-то обреченно. — Тогда за нее головой отвечаете. Всё! Умывайтесь, брейте лицо и за работу!  Таких странных указаний мне еще не давали. Точнее давали, но то был гувернер в детстве, далеком, как горы Кавказа, за которые мы, собственно, и воюем. Покинув допросную, я вышел в лагерь. Варвары Андреевны нигде не наблюдалось. Наверное, её еще не выпустили, и мне стоит пойти и поручиться за нее головой. Только, наверное, лучше всё-таки чистой и с бритым лицом. Мы еще посмотрим, уважаемый Шарль, кто из нас симпатичнее. Посмотрим, как Варвара Андреевна отреагирует, когда я спасу её уже во второй раз. С решительностью генерала, идущего на штурм, я пошел к своей палатке, как вдруг сзади меня окликнул насмешливый голос. — Нужна помощь, месье?    Я обернулся. Шарль Д’Эвре стоял прямо за моей спиной, опираясь на дерево. Щегольский плащ он снял, а вот с глазами сделать было ничего нельзя. Они были такие же смешливые, как и при первой встрече. — Сам справлюсь, — почувствовал раздражение я. Надо же! А он так убедительно играл заинтересованность Варварой Андреевной, что я почти удивился.  — Напрасно, — искривил губы в улыбке он. — Здесь вам не цивилизация. Здешняя купель — река, да тазик с ледяной водой. У вас есть зеркало, чтобы подстричься и побриться? Если нет, могу помочь. — Почему бы вам не помочь Варваре Андреевне? — язвительно ответил я, тотчас запоздало подумав, что гротескно похож на нее: мне пытаются помочь, уж не знаю искренне или нет, а я в ответ бессмысленно кусаюсь. — Я думал, она вам нравится. — Нравится, — не стал отпираться Д’Эвре. — Но она пришла с вами, я не могу поручиться за нее. Посмотрите на него, какой логичный! Я неосознанно скрестил руки на груди. — Вы, кстати, так и не представились, — заметил он, подходя ко мне.  — Эраст Фандорин, — представился я, когда Д’Эвре подошел ко мне вплотную. Почему-то мой голос прозвучал совсем не так безучастно, как всего несколько минут назад. Мне показалось, что по его лицу как будто прошла тень, но поскольку и мой голос переменился,  я не придал этому значения. — Шарль Д’Эвре, — представился он повторно и протянул мне руку. Я пожал её. Его пальцы были холодными. — Я заметил, что вам тоже была интересна моя камера.  Я с трудом удержался от того, чтобы ответить «вам показалось».  — Просто первый раз вижу человека, кто бы так мастерски переделал пистолет, и держал его точь в точь как настоящий. — ответил я, тщательно выбирая фразы. — Где вы научились стрелять? Если я ожидал, что Д’Эвре начнет увиливать или впадет в оцепенение, мои надежды не оправдались. — Я же военный корреспондент, — просто ответил он. Неожиданно для меня, мы прошли мимо моей палатки, вперед, к пределам лагеря, в лесополосу. — Я брал интервью, дружил с военными, меня взамен учили стрелять, а я всегда прилежно учусь. Никогда не знаешь, где пригодится тот или иной навык. Я помолчал, обдумывая его слова, а заодно следя, не тяготит ли его возникшая тишина. Но нет, она его не тяготила. Его взгляд заметно затуманился, как всегда затуманивается взгляд человека, который уходит в свои мысли. Мне стало интересно, о чем он думает.  Неожиданно, мы оказались около реки. — Вот, — кивнул с улыбкой он на явно холодную серовато-серебристую поверхность воды. — Это и есть местный душ. Вы ведь хотите помыться? — Хотел бы, — заметно смутился я, наверное потому, что хотел не только помыться, но и подстричься и побриться. На моем лице просто ужасно смотрится борода. Что делают люди, чтобы она росла ровно, хотел бы я знать. Не потому,  то хотел бы бороду. Совсем не хотел бы. Мне, наоборот, по душе гладкие лица. А вот усы я бы попробовал отпустить. Только аккуратные, совсем тонкие, чуть подкрученные вверх. — Но я бы хотел помыться по-человечески, с мылом.  Это не смутило моего собеседника. — Это можно, — сказал он, спуская со спины заплечный рюкзак и доставая оттуда мыло. Кстати, хорошее, дорогое, наверное французское и бросая мне. Инстинктивно я поймал и смутился еще больше. — Что? Прямо здесь? — спросил я как-то совсем беспомощно, заставляя своего собеседника рассмеяться.  — Если любите экстрим, то можно здесь. Но мыльная вода плоха для экологии. Ладно уж, выдам вам один секрет. — и он повел меня к домику, коего я прежде не замечал. — За бутылку вина и кусок французского сыру, который, как вы понимаете, достать сложно, этот месье пускает меня помыться. Полотенце и халат с тапочками не выдает, взять неоткуда, но горячая чистая вода обеспечена. Пока мы тут стоим, я к нему и наведываюсь. Я на каждой полевой точке, где разбивают лагерь, в начале решаю вопрос где помыться. Такой вот чистоплюй. — Полезно быть журналистом, — пробормотал я. — Со всеми общий язык находите. — Кроме вас, надо полагать. — Почему это кроме меня? — насторожился я, ведь ничего подобного не говорил. — Мне показалось, что я вам не слишком то нравлюсь, — пожал плечами мой собеседник, занес руку, чтобы постучаться. Я остановил его. — И что же? Надеетесь, что показав, где можно помыться, понравитесь мне чуть больше? — съязвил я с наслаждением.  Он беззлобно усмехнулся: — Нет, что вы. Всем нравиться невозможно.  — А зачем вы тогда мне помогаете? — Ради дамы разумеется, — произнес он с заметным изумлением, будто был фраппирован самим моим вопросом. Это меня немедленно взбесило. — Вы и так были с ней не дружелюбны, я заметил. Не можете же вы оскорбить её, явившись в столь непотребном виде. Скажите пожалуйста, каков кавалер! Я собирался сказать, что не навязывал свою компанию Варваре Андреевне, что месье Д’Эвре может чувствовать себя совершенно свободно, если во Франции принято ухаживать за помолвленными дамами, но в этот момент нам открыли дверь. Пришлось раздосадовано закрыть рот и предоставить Д’Эвре слово. Тот объяснил местному на ломаном болгарском, что от него требуется, указал на меня. Интересно, знание иностранных языков тоже входит в профессию журналиста? По истине разносторонний человек. Чуть позже выяснилось, что орудует ножницами и бритвой он не хуже, чем изъясняется на болгарском. — А русский вы тоже знаете? — полюбопытствовал я сразу на нём. — Совсем немного, — ответил он с, пожалуй, подчёркнутым акцентом. Такой бывает у людей, которые пытаются имитировать речь носителей языка, но у них выходит лишь сильнее подчеркнуть,  что они иностранцы. Я нашел это забавным.  — Где вы научились? — полюбопытствовал я, пока он состригал мне волосы, здорово отросшие за год плена, так ка султан запрещал мне их стричь.  — Здесь, — просто ответил он, снова улыбнулся. Я отметил чёртики в  его синих глазах. Стервец явно знал, что обладает магнетическим взглядом и бесстыдно этим пользовался. Меня это раздражало. — Люди любят учить. Солдаты, офицеры. Я спрашиваю, они меня учат. А я учусь, мне нравится учиться. — Понятно теперь откуда у вас столько разнообразных навыков, — продолжил по русски я. Он нанес густой крем мне на лицо и с щелчком открыл опасную бритву. Лезвие недобро поблескивало на свету. Наши лица вдруг оказались непозволительно близко друг к другу. Я мог бы подуть на его длинные ресницы, если бы за хотел. Они как раз были напротив моих губ, ведь он наклонился ко мне, так что мы оказались валетом. Мне стало не по себе, я замолчал. Наверное, все клиенты цирюльника молчат, когда тот проводит лезвием прямо по их горлу. Одно неловкое движение и… но я замолчал по другому. Мне стало не по себе, но не так не по себе, как должно было быть. Неправильно не по себе. Лезвие скользило по моему горлу под самый подбородок, оставляя след бледной голой кожи, а мне становилось от этих прикосновений и уютно, и страшно одновременно, страшно, потому что меня касался совсем незнакомый человек, проделывал со мной бесплатно совершенно интимные вещи, и я не был вынужден доверять ему, как цирюльнику, а как будто бы оказался в долгу.  Когда-то давно, в детстве, я выдумал себе воображаемого друга. все дети через это проходят. Кто-то говорит с медведем, кто-то пишет дневник, ну а я выдумал себе воображаемого друга, брата-близнеца, Эльдара. Мне нравилось это имя, хотя я нигде его не встречал. Мне нравилось, как оно звучит. Была в нем мощь, сила. Эльдару я рассказывал свои секреты, жаловался на гувернера, га трудные уроки, на строгость отца. Зная, что папенька будет сердит, если узнает об Эльдаре, я держал своего близнеца в секрете, но однажды, когда я увидел его во сне, я записал свой сон. На французском. Это была ошибка, потому что гувернер нашел эту записку и отнес папеньке, а уж тот устроил мне взбучку, накричал, запретил думать и говорить об Эльдаре, сказал, что нет у меня никакого близнеца и не было никогда. Так, будто я сам не знаю. Потом укатил в казино, как делал каждый вечер. А в вечер моего девятнадцатилетия он не вернулся. Проигрался в пух и прах и умер от сердечного удара. Вернулись лишь его кредиторы и долги. Долги, долги, долги. С которыми я расплатился… ценой Лизиной жизни.  В том взрыве погибло всё семейство Колокольцевых. Отец, мать, дочь. Выжил один я, позорно сбежав, сколько бы я ни назвал это погоней за преступниками. Неожиданно я оказался богатейшим вдовцом и своим наследством расплатился по всем папенькиным счетам. Это была еще одна причина, по которой я сбежал на войну.  — Готово, — разбудил меня от оцепенения Шарль. Я глянул на себя в зеркало. Д’Эвре оставил мне волосы чуть выше ушей, как я и носил их раньше. Седые виски смотрелись даже солидно, хотя глаза мои заметно потускнели, лицо осунулось. Мне пришло в голову, что мы с Шарлем похожи на две театральные маски: грустная — я, и веселая — он. — Хорошо вышло, — поблагодарил я. — Спасибо. Цирюльничать вас тоже научили солдаты? — Нет, это сам, — пожал плечами он. — Когда всю жизнь в походных условиях, эти навыки приходят первые.  Я кивнул.  В лагерь мы вернулись молча, каждый в своих мыслях. Мне много о чём хотелось расспросить Д’Эвре, но я молчал, расспрашивая сам себя о том, с чего вообще вспомнил детскую фантазию рядом с этим человеком.  Я так погрузился в мысли, что не заметил, как Д’Эвре отстал, а потом исчез, так что за Варварой Андреевной я зашел в одиночестве. Она обреталась в палатке рядом с моей допросный, вид имела еще более умотанный, чем я, но при виде меня, вдруг просияла. Она даже приподнялась, что мне весьма польстило, но её быстро усадили обратно. — …говорю же, за меня поручится Петя Яблоков, — услышал я обрывок её реплики. — Он мой жених. Позовите его. — Он арестован по подозрению в шпионаже. — Петя? В шпионаже? Вы совсем? — возмутилась девица в своей стиле. — За что арестован Яблоков? — вступил в разговор я.  — А вы еще кто? — Титулярный советник при третьем отделении тайной полиции, Фандорин Эраст Петрович. — представился я. Варвара Андреевна округлила глаза, но быстро обрела уже привычный независимый вид. Чем-то она напоминала мне дикую кошку, что ластится к человеку тогда, когда ей от него что-то надо. Шарль Д’Эвре мне тоже кого-то напоминал, но кого я пока не понимаю. — Эраст Петрович! — вскочил допрашивающий пожал мне руку. — Вас то мы и ждем! Теперь все наладится! — Яблокова ко мне на допрос, — распорядился я, — госпожу Суворову отпустить, она к подмене шифровок непричастна. Она была со мной. Она… — я перевел на нее взгляд. Теперь она смотрела на меня даже не надменно, а с какой-то брезгливостью. — она мой личный секретарь. Будете вести протокол допроса, Варвара Андреевна.  — Конечно! Сударыня, вы свободны! — радостно сложил с себя полномочия служащий. Я вывел Варвару Андреевну на воздух под локоть, и она тотчас на меня напустилась. Разумеется, не с благодарностями.  — Наглец! Личный секретарь? Я? Ваш? Сейчас! Вы будете допрашивать Петю, а мне еще и записывать? Подлый шпик!  — А мне показалось, вы рады меня видеть, — вздохнул я. — Вам показалось. — огрызнулась она, намереваясь отправиться восвояси. — В таком случае, придется с вами распрощаться, — невозмутимо пожал плечами я. — Не хотите быть моей секретаршей, не будьте. Го придется вернуться домой, лишний рот тут никому не нужен. Алая краска ярости залила все её лицо. Даже веснушек видно не стало. Я стегнул хлыстом еще раз. — Более того, раз я подлый шпик, я вполне могу вернуться в палатку, сказать что ошибся. — разумеется, сделать последнего я не мог, но Варвара Андреевна была уже не в той кондиции, когда рассуждают здраво. — Подлец! Хам! Женоненавистник! — забросала она меня похвалами. — Хорошо, я буду вашей секретаршей, но при первой же возможности, найду должность получше. Я усмехнулся. — Удачи, Варвара Андреевна, удачи. А пока что, нам нужно работать. Направляясь к моей палатке, мы прошли мимо шумной палатки журналистов. Оттуда доносились громкие голоса, смех, кто-то играл в карты. Я поискал взглядом Д’Эвре, то же сделала Варвара Андреевна, не преуспев, мы оба, не сговариваясь, вздохнули.