Oblivion

Феликс никогда в жизни не видел смерти. Он не хоронил родственников, так как его бабушки и дедушки покинули этот мир, не дождавшись рождения внука. Не закапывал на заднем дворе остывшие тельца домашних питомцев, потому что их у него попросту не было. Никогда не становился свидетелем ДТП, которое могло закончится летальным исходом для кого-то из водителей или пассажиров. Да, под конец средней школы казалось, что в скором времени он перейдет со Смертью на «ты». Юношеский максимализм, бушующие гормоны и вечные ссоры с родителями делали свое дело. Приправленный подростковыми бедами мир терял краски. Все казалось мрачным и безрадостным. Из одной надуманной проблемы вытекало две новых, разрастаясь когтистыми ветвями за не окрепшей грудиной. Слава Богу, что все эти непреодолимые трудности оказались всего лишь периодом, который омрачался до ужасающего состояния меланхоличным сознанием подростка. Феликс так и остался с госпожой Смертью на «вы», отделавшись от ее ледяных прикосновений всего лишь парой шрамов. А сейчас, он видит ее. Ужасающую госпожу, окутавшую тело Кенху своими цепкими изуродованными конечностями. Феликс беззвучно глотает слезы, задыхаясь от этого жуткого зрелища. Он рвано дышит, но кислород так и не поступает в легкие, из-за чего дыхание походит на собачье. Ноги ходят ходуном от нарастающей в них дрожи, которая постепенно поднимается выше, медленно охватывая все тело. Пусть к месту происшествия уже прибежали практически все друзья, он не мог отвести взгляда от повешенного и отпустить чужую ладонь, схватившись за нее, как за спасательный круг. Он взялся за нее, как только увидел тело, держал, пока они пробирались к выходу из корпуса и не мог отпустить сейчас. И Хенджин не сопротивлялся, понимая, что такая поддержка сейчас необходима Феликсу. Ветви дерева покачивались из-за ветра, а вместе с ними раскачивалось уже остывшее тело, что делало картину еще более пугающей и омерзительной. Феликс хочет моргнуть, крепко зажмурится, чтобы позже, открыв глаза, все оказалось обычным миражом. Выдумкой. Но, каждый раз, вновь и вновь открывая веки, он видит все то же самое. Феликс этого не лицезреет, из-за того, что не может отвести взгляда от петли на шее Кенху, но плачет не только он. У Алиена, прибежавшего вместе с Хо, сразу же началась истерика. Все его тело колотит, а глаза застилает бесконечный поток крупных слез. Из-за чего Минхо приходится отвести его в сторону. Не видит Феликс и того, что подошедшего Чонина тоже бьет дрожь. Ян не выдерживает и нескольких минут, нахождения рядом с повешенным. Проронив несколько крупных слез, он обмякает, теряя сознание, и падает прямо в руки не менее бледного Сынмина. Дернувшись в сторону младших, Хенджин чувствует мертвую хватку, стискивающую его ладонь, и сильное натяжение руки. Сынмин, заметив его порыв, машет ему, мол: «Я справлюсь», и относит Чонина подальше от злосчастного дерева, собираясь привести его в чувства. — Эй, — тихо шепчет Хенджин, не отпуская руки Феликса, но вставая перед ним и загораживая труп. — Ты в норме? Феликс, смотрит выше его плеча, туда, где как раз виднеется выцветшая макушка и веревка. Он рвано мотает головой из стороны в сторону и открывает рот, чтобы выдавить из себя хоть слово, но не может из-за стучащих друг об друга зубов. — Не смотри. Хенджин меняется с ним местами, оставив Кенху за спиной Феликса. А тот слышит встревоженные перешептывания крутящихся вокруг тела Чана и Чанбина, и, кажется, чувствует ледяное прикосновение скрюченных пальцев госпожи на своем затылке. Этот холод пугает, заставляя обернуться и вновь посмотреть на повешенного. — Я сказал не смотри, — строго говорит Хенджин. Но Феликс просто не может этого сделать. Он трясется и смотрит, широко распахнув глаза. — Эй, Бантик, — нервно зовет Слепой. — Феликс, ты меня слышишь? Слышит. Но отвернуться и уж тем более сказать хоть что-нибудь — не может. А в следующее мгновение, тело Кенху исчезает с его глаз. Как и злосчастное дерево. Он не видит ничего. Взор перекрывают складки капюшона чужой серой кофты. А затылка касаются не ледяные пальцы, а теплые, живые, осторожно придерживающие его голову, чтобы вновь не обернулся. Феликс, рвано всхлипнув, прячет лицо в ключицах Хвана и отчаянно обвивает его талию одной рукой. Потому что вторая все еще безвольно свисает вниз, крепко сжатая в замке длинных узловатых пальцев. — Тише, — ровным тоном произносит Слепой, принимаясь аккуратно поглаживать парня по волосам. — Не смотри больше. Феликс рвано кивает, не отнимая лица от чужого плеча. Он цепляется за Хенджина отчаянно, болезненно и крепко. Пытаясь спрятаться в этих объятиях от устрашающего взгляда госпожи, который все еще чувствуется между лопаток. Как же так? Почему Кенху пошел на столь безрассудный шаг? Зачем? Боялся отчисления? Но, если бы его просто отчислили, он бы остался жив! Труп за спиной ощущался так неправильно. Все не должно было так закончится. Ржавого должны были отчислить, а Феликс бы обязательно злорадствовал. Только вот сейчас от его злорадства не остается и следа. Как бы он ни презирал Кенху, как бы не мечтал от него избавиться, Феликс не хотел, чтобы он умирал. Может быть в сердцах он и думал о том, что всем бы стало легче дышать, если бы тот сдох. Но сейчас эти мысли кажутся чем-то гнилым. Тем, от чего надо бежать, да подальше. Но разве можно убежать от собственных дум? За спиной Чан пытается успокоить всех присутствующих и о чем-то расспрашивает друзей висельника. Феликс его не слышит. Или старается не слушать. Он просто вжимается в тело Хенджина, прячет глаза в складках капюшона, а затылок за ладонью. Так и стоит, тесно прижавшись к чужому телу, словно пытаясь в нем раствориться, вплоть до момента, пока к месту происшествия не начинают подтягиваться медперсонал и наставники, во главе с ректором. — Пойдем, — переместив руку с затылка на плечи Ли, мягко подталкивает его Хенджин. Феликс вскидывает зареванное лицо и уже хочет обернуться, но Слепой ему этого не позволяет, начиная уводить с южной части территории. Как Ликс понимает чуть позже, их оттуда прогнали. Потому что в отдалении, сверкая пятками бегут друзья Кенху вместе с Босоном. А рядом, плетется вся их компашка: подавленный, закуривший Чанбин, которому Крис вернул пачку сигарет; едва живой Чонин, практически висящий на плече Сынмина; зареванный Джисон, которого обнимает за плечи Минхо; и он сам — Феликс, чья рука все еще крепко сжимает чужую.

***

Этой ночью никто не хочет расходиться. Первым это желание озвучивает Чонин, перекочевав с плеча Сынмина на Чанбина. Со поджимает губы, приобняв младшего, и согласно кивает. В скором времени, в комнате двух Ли оказываются самые нервные и расклеенные, а те, кто еще держит себя в руках, расходятся по чужим комнатам, чтобы перетащить матрасы. Хенджин и Чанбин приносят по матрасу из своей, а Хо один из комнаты младших. Разложив их на полу, они сразу же замечают, что для еще двух переносных постелей места не хватит. — Ликс? — Тихо зовет Минхо, подсаживаясь к другу на кровать. Он осторожно кладет руку ему на плечо и тот отнимает лицо от поджатых к груди коленей. — Не против, если к нам на кровати кто-нибудь ляжет? Места не хватает… Феликс не может отлепить язык от неба и просто кивает, давая свое согласие. И Хо крепко его обнимает, притягивая к себе, как неваляшку. А тот прижимается к его груди щекой, прислушиваясь к учащенному загнанному сердцебиению. После того, как все переодеваются в вещи, которые любезно раздают хозяева комнаты, парни расходятся по спальным местам, но ложиться не торопятся. Отбой еще не наступил, но, тем не менее, говорить тоже ничего не хочется. Они безмолвно поддерживают друг друга одним своим присутствием. За пять минут до одиннадцати, в дверь кто-то яростно стучит и Минхо спешно бежит ее отворять, чуть не споткнувшись об Чанбина, разлегшегося на своем матрасе. — Распишите… — Всколоченная и, кажется, постаревшая на пару лет госпожа Сон, обрывается на полуслове, когда вместо двух пар глаз привычных жильцов, на нее смотрят семь. Минхо уже думает, что сейчас она начнет орать и разгонять всех по своим комнатам, но женщина лишь сбивчиво выдыхает и протягивает ему бланк с ручкой. — Я понимаю, мальчики… — Тихо говорит она, когда планшетка переходит дальше, в руки Хенджина. — Но, только на сегодня. Парни благодарно ей кивают, по очереди расписываясь напротив своих фамилий. Все же, она бы наверняка их разогнала, если бы лично не присутствовала вместе с другими наставниками на южной части территории, за старыми корпусами. Женщина забирает бланк и тяжело выдыхает, попросив их не шуметь. А затем берет небольшую паузу и добавляет, тихим шепотом. Она передает просьбу Чана — не распространяться о произошедшем. И парни вновь кивают, потому что понимают — не стоит наводить лишнюю панику в Эдгеморе. Наставница скомкано желает им спокойной ночи и удаляется, закрыв за собой дверь. И через несколько минут, давящий на глаза желтый свет гаснет. Пропустив Чонина к стенке, Феликс ложится на бок, подпирая спину Яна своей и невидящим взглядом смотрит на соседнюю кровать, где лицом к лицу расположились Хо и Алиен. Последнего, непривычно тихого, все еще заметно потряхивает. Хотя и самого Феликса — тоже. Скрипов и устрашающих шорохов, к счастью, не слышно. Вместо них сегодня — тихое дыхание друзей. Их вдохи и выдохи в гнетущей тишине звучат оглушающе громко. А также — умиротворяюще. Однако, такая колыбельная не способствует быстрому засыпанию, и Феликс лежит, не в силах сомкнуть глаза. Потому что знает, какая картина будет поджидать его за закрытыми веками. Провалявшись без сна добрый час, Ликс слышит, что Чонин уже давно начал сопеть, а Чанбин — тихо похрапывать. Осторожно перекатившись на спину, прислушивается сильнее. Сынмин что-то мычит во сне и по-детски причмокивает губами. И Феликс надеется, что им снится что-то хорошее. — Есть, кто не спит? — Внезапно звучит шелестящий шепот Слепого, из-за чего Ликс крупно вздрагивает. Первой мыслью, проскочившей в голове, является желание промолчать и продолжить лежать без движений. Но парень отгоняет ее и вместо ответа, осторожно садится на край своей кровати. Привыкшие к темноте глаза, сразу же выцепляют вскинутую голову Хвана и тот кивает. — Покурим?

***

Минхо просыпается, крупно вздрогнув, когда дверь тихо скрипит, закрываясь. Он приподнимается на локте и резво крутит головой из стороны в сторону, пытаясь выявить ушедших. Заметив, что на кровати Феликса в позе звезды лежит один лишь Чонин, а матрас Хенджина пустует, он недовольно фыркает, закатив глаза. Нашли время, чтобы погулять! В такой-то вечер и после отбоя! Минхо уверен, что эти двое пошли курить и уже начинает прокручивать в голове сценарий диалога, в котором будет отчитывать обоих, как его отвлекает тихий всхлип. Бросив встревоженный взгляд на Джисона, его сердце болезненно сжимается. Тот лежит в позе эмбриона и все его тело снова мелко подрагивает. Вернувшись обратно, в лежачее положение, он заглядывает в лицо Алиена и едва сдерживает беспокойный вздох. Из-под закрытых век по щекам скатываются редкие слезы, а губы искривлены в подступающей истерике. — Алиен? — Тихо-тихо зовет его Хо, чтобы не потревожить сон остальных. Джисон не откликается, только сильнее сводит брови у переносицы и ближе поджимает колени к груди. И Минхо понимает — он спит. — Алие-е-ен, — вновь встревоженно, но также тихо зовет, легонько тормоша за плечо. — Алиен. Минхо чуть сильнее начинает трясти его плечо, и это помогает пробудить парня от беспокойного сна. Джисон резко распахивает заплаканные глаза, а с его губ слетает рваный вздох. Его зрачки неистово начинают бегать по окружающей обстановке и останавливаются лишь тогда, когда парень замечает взволнованное лицо Минхо. И в следующую секунду, он порывисто подается вперед, обхватывая шею Хо и утыкаясь лицом ему в грудь. Перепуганный Ли, просовывает одну свою руку между матрасом и телом Джисона, крепко прижимая его к себе, а вторую кладет на затылок, нервно перебирая пряди. — Тш-ш-ш, — едва слышно шипит ему на ухо. — Приснилось что-то? Ответом становится рваный кивок и сдавленный всхлип. Минхо теснее прижимает Алиена к своей груди, стараясь укутать его своим теплом и успокоить трепетными прикосновениями. — Повешенные, — запоздало, хриплым шепотом отвечает Джисон на немой вопрос о том, что именно ему приснилось. Рука Минхо, осторожно перебиравшая волосы Алиена, на несколько мгновений замирает. Повешенные? Несколько человек? Хо не удивился, если бы Алиен сказал ему о том, что ему привиделся труп Кенху. Потому что бездыханное тело Ржавого промелькнуло и во сне у самого Минхо. — Зайчик… — хрипло тянет Джисон. — Все хорошо, Алиен, — выдает тот самую банальную фразу поддержки. — Я рядом, не бойся. — Зайчик… Помнишь я говорил, что один человек много переживал и не выдержал?.. — Помню, — едва дыша отвечает Минхо, чувствуя, как все внутренности сжимаются, предполагая следующие слова Джисона. — Этот человек повесился. И из-за этого я оказался здесь. Тело Алиена, зажатое в руках Хо начинает колотить неистовой дрожью. А у самого уха раздаются тихие, рваные вздохи и приглушенные всхлипы. И Минхо самого всего прошивает, потому что он начинает догадываться, что произошло в тот роковой для Алиена день. Тот, в который он вынуждено вернулся этим жутким вечером. — М-мама? — Едва выдавливает Хо это незнакомое, отдающее в груди колющим теплом слово. Ответом стал тихий скулеж и слезы, которые потекли из глаз Джисона пуще прежнего, пропитывая солью футболку Ли. Закусив губу, он рвано отодвигает от себя Джисона и обнимает ладонями его лицо, спешно утирая дорожки слез. — Мне жаль, Алиен, мне так жаль… — Сбивчиво произносит он, чувствуя, как к глазам начинают подкатывать собственные слезы. Джисон смотрит на него широко распахнутыми, потухшими глазами. На дне зрачков не плещется привычное озорство и игривость. Одно лишь глубокое, всепоглощающее отчаяние. Он цепляется за запястья Минхо, словно боится, что он отнимет ладони от его щек, крепко стискивая свои пальцы. — Я не могу понять то, что ты пережил, — меланхолично выдыхает Хо, едва сдерживая слезы. — Но я готов слушать. Если ты захочешь выговориться, я буду рядом. — Зайчик… — Лепечет Джисон. Этих искренних фраз Минхо хватило, чтобы его глаза заблестели прежними искрами, а дыхание, хоть немного, но выровнялось. Он прикрывает веки, словно прокручивая в голове его слова. — Спасибо… Минхо облегченно выдыхает и принимается гладить Джисона, даря беззвучную поддержку. Он гладит его щеки, макушку, перебирает волосы, проходится кончиками пальцев по изгибу шеи и растирает плечо. В то время, как его зрачки, безостановочно оглаживают лицо, проходясь по каждой мимической морщинке и трещинке на губах. Спустя несколько долгих мучительных минут, Алиен окончательно приходит в себя. Распахнув веки, он напарывается на ласковый взгляд печальных глубоких глаз. В этих глазах хочется раствориться. Утонуть, как в бездонном ночном океане. И больше не всплывать. Не сделать ни единого спасительного вздоха. Хотя, о чем речь? Если Джисон и так, находясь рядом с ним не может нормально дышать. Хочется вобрать всю ласку, прочувствовать все тепло, адресованное именно ему и лицезреть эту сияющую улыбку каждый день, каждый час, каждую минуту… Сделав глубокий вдох, Алиен задерживает дыхание и, на свой страх и риск, подается вперед. За грудиной клокочет тревога, а в зрачках плещется надежда. Надежда на взаимность. Надежда на то, что он не напорется на отказ, который вскроет его брюхо, заточенным лезвием. На то, что он не разобьется об острые подводные скалы, самолично утопив себя в этом ночном океане. Приближаясь к заветным губам, как к запретному, самому сладкому плоду, Джисон не отводит взгляда от глаз Хо. И, когда между ними остается пара жалких сантиметров, на дне чужих зрачков, мелькает неизвестная, безымянная эмоция, которую Алиен не в силах расшифровать своим воспаленным мозгом. А в следующее мгновение Джисон все же разбивается о подводные скалы, и они оказываются острее, чем он себе представлял. Точеные пики вспарывают не только брюхо, но и пронизывают все тело, задевая своими колючими верхушками вены и артерии, вскрывая оболочки сосудов. Потому что узкая изящная ладонь Минхо упирается ему в грудь, вынуждая замереть. И это легкое прикосновение ощущается больнее, чем самая хлесткая пощечина или даже удар кулаком. — Алиен… Джисон не слышит досадных ноток в дрожащем голосе. В его ушах громом раздается звон разбитой на тысячи осколков надежды. Разочарованно улыбнувшись, он закрывает глаза и едва слышно извиняется, спешно переворачиваясь на другой бок. Спиной к Хо. Голова гудит, а из-под закрытых век вытекает одна единственная, пропитанная болью, слеза. Джисон уже практически засыпает, пытаясь насладиться хотя бы неловким напряженным сном в одной постели с Зайчиком, и не чувствует, как на его талию ложится рука, а в промежуток между лопатками, утыкается чужое лицо.

***

Выбравшись на крышу, Феликс проходит к ограждению на ватных ногах и опускается на кровлю с шумным выдохом. Он подтягивает колени к груди и укладывает на них обессилевшие руки. Хенджин через несколько мгновений усаживается рядом и откидывает голову назад, упираясь затылком в край ограждения. Вытряхнув из помятой пачки две последние сигареты, он тихо бурчит ругательства и раздосадовано сжимает опустевшую коробку. Сделав первую затяжку, Феликс чувствует, как дрожь в теле понемногу отступает. Он тоже откидывает голову, устремляя взгляд на затянутое темными облаками небо. — Ты раньше не видел мертвых? — Заводит разговор Хенджин, выкурив половину сигареты. — Нет, — сухо выдыхает Ликс. — Оно и видно, — тихо, но беззлобно хмыкает Хенджин. Из-за того, что первичный шок и тревога немного улеглись, Феликсу становится до жути стыдно и неловко. За то, что беззастенчиво вцепился в чужую ладонь. За то, что нагло прижимался к Хенджину, крепко обнимая. И за то, что заливал его кофту слезами, не совладав с бурлящими эмоциями. — Эм-м… Извини, — смущенно говорит парень, разглядывая беззвездное небо. Хенджин одаривает его проницательным взглядом и Ли понимает, ему не нужно объяснять, за что именно он извиняется. Слепой и так все понял. — Да все норм, — делает последнюю затяжку Хван. — В первый раз реакция почти всегда такая. То, как он сформулировал свою фразу, наталкивает на соответствующие мрачные мысли. Феликс тушит окурок о кровлю и косит глаза в сторону парня. — А ты видел раньше?.. Озвучивать вслух слово «труп», почему-то не хочется. Словно оно какое-то проклятое, и, если Феликс его произнесет, то обязательно накличет на себя беду. Но и сейчас Хвану объяснять ничего не требуется. Он отбрасывает щелчком свой окурок, но подниматься, чтобы вернуться в комнату, не торопится. Слепой поворачивается к нему вполоборота и всматривается в его все еще взволнованное лицо. — Опять глупые вопросы, Бантик… — Говорит тихо, но в то же время его слова звучат оглушительно громко. — Ты думаешь, что детский дом — это райское место? Что дети, которых бросили родители, посчитав их обузой, живут там и радуются? Или дети, потерявшие семью, просто забывают о горечи утраты? Хенджин делает небольшую паузу, обдумывая каждое слово. А Феликс чувствует, как его сердце сжимается от жалости к этим невинным детям. — Нет, — продолжает Хван. — Они сталкиваются с реальностью, которую не должны были видеть в таком возрасте. Каждый из нас носит свои раны. И некоторые не выдерживают их кровоточивости, решаясь распроститься с жизнью. Ведь там, — Слепой поднимает указательный палец вверх, — не больно. Там — никак. И они предпочитают выбрать более легкий путь, чем нести этот тяжелый груз на своих плечах. Феликс, только избавившийся от дрожи в теле, чувствует, как она снова начинает нарастать. В глазах Хенджина, лед дает трещину и в этой зияющей дыре можно рассмотреть отблески траура. Его лицо, обычно приправленное надменностью, искажается и наполняется тягучей печалью. И от чего-то, Феликсу нестерпимо хочется его обнять. Потому что те дети, которые не выдержали давления суровой жизни, уже ничего не чувствуют. Но рядом с ним есть те, кто продолжает жить с этими ранами. И Феликс не знает, гноятся они, покрываются ли тонкой коркой, или вовсе до сих пор кровоточат. Глядя в упор на Хенджина, помимо видимого шрама на правой стороне лица, он понимает, что у него есть еще много других. Если те не отражаются на коже, не значит, что их нет совсем. Они могут расползаться ветвистыми следами за ребрами, могут полосовать кости, а может даже окутывать самое сердце. — Хенджин, — робко произносит Ликс, — Ты не обязан рассказывать мне, но если захочешь… — Я не собираюсь устраивать сеанс терапии, Бантик, — перебивает его Хван и тихо, безрадостно усмехается. — У всех есть свои демоны. Я просто ответил тебе на вопрос. Да, я видел трупы. И ты не представляешь сколько. Феликс весь сжимается, даже не желая представлять количество и то, какой отпечаток оставили на Хенджине эти бездыханные тела. — Замерз? — Внезапно спрашивает Слепой, заметив, как Ликса всего колотит. Ли рвано мотает головой, но Хенджин все равно встает на ноги и протягивает парню руку, чтобы помочь подняться. — Пойдем, в комнате теплее. Немного помедлив, Феликс все же хватается за протянутую ладонь, которую уже не раз сжимал за сегодняшний день. Спустившись на кухню, Ликс задерживается, сидя на гарнитуре, не торопясь спрыгивать на пол. Он сжимает края столешницы в руках и нервно покусывает губы, глядя в одну точку на полу. — Чего ты? — Оборачивается на него Хван, заметивший заминку. Парень поднимает на него встревоженные глаза и продолжает пожевывать губы. Хенджин с тяжелым вздохом подходит ближе и ловит его взгляд, вопросительно вскидывая брови. — Я… — Нервно начинает Феликс, собираясь сказать правду. Только вот она встает у него рыбьей костью, поперек горла, и с трудом выходит наружу. — Я боюсь, что не смогу уснуть… Слепой беззлобно усмехается и опускает глаза в пол. — И за что ты такой на мою голову свалился? — Очевидно, что за все хорошее, — закатывает глаза Феликс, собираясь уже спрыгнуть на пол и пойти в комнату, оставив Хвана позади. Но тот, предвосхищая его действия, кладет ладони на его талию и, приподняв, сажает чуть подальше, чтобы было удобнее. А на ошарашенный взгляд Ликса, он не отвечает своим, бросив лишь короткое: — Сиди. И Феликс сидит. Потому что теперь не может пошевелиться, буквально остолбенев. Он следит за Слепым, широко распахнув глаза и понимает, что после такого количества потрясений, уснуть точно не сможет. А сам Слепой тем временем начинает открывать дверки навесных ящиков, пытаясь что-то отыскать. Проскрипев несколькими дверцами, он наконец выуживает из одного ящика прозрачный стакан, уверенно ставя его на столешницу. Затем он беззастенчиво лезет в общий холодильник и вытаскивает оттуда бутылку молока и банан, с потемневшим бочком. Измельчив ножом половину фрукта, он сгребает получившуюся кашицу в стакан и заливает молоком. А после, опускается на корточки и принимается изучать уже нижние ящики. С тихим, но довольным: «О!», Хенджин выставляет на гарнитур здоровую банку меда и добавляет в молоко щедрую столовую ложку нектара. Поставив все это дело в древнюю микроволновую печь, он вытаскивает стакан, по истечении минуты и, подойдя в плотную к Феликсу, торжественно вручает его. — Пей, поможет уснуть. Я бы, конечно, еще корицу добавил, но она закончилась. Феликс смотрит на стакан с таким несчастным лицом, будто хочет в нем утопиться. Едва найдя в себе силы, чтобы благодарно кивнуть, Феликс, не поднимая головы, подается вперед и утыкается лбом в грудь Хенджина. Он не вкладывает в это действие ничего такого. Если Хван спешно отстранится — без разницы, если останется стоять, служа опорой — тоже ничего. А Хван остается. Феликс этого не видит, но он на мгновение выпучивает глаза, однако, не отстраняется. И Ликс ему за это благодарен. Он вообще ему безумно благодарен за этот вечер, плавно перетекающий в ночь. Настолько, что первые неприятные воспоминания о нем стираются, словно карандашная запись ластиком. Сегодня Хенджин действительно стал для него опорой. Помогал пробираться к злополучным сгоревшим корпусам. Там не давал оступиться, крепко держа за руку и предупреждая о препятствии. Помог ему взобраться на чертову лестницу, ведь, кто знает, может если бы не он, то Феликс бы и вовсе не запрыгнул на ступеньки. Завел себе за спину, пряча от колких взглядов друзей Кенху. Помог справиться с истерикой, спрятав от жуткого зрелища в своих объятиях. Предложил выйти покурить, как никогда кстати, поскольку у самого Ликса начала зарождаться тяга примкнуть губами к фильтру. И даже сейчас… Сварганил ему напиток, способствующий хорошему сну. — Спасибо тебе, Хенджин. Большое спасибо, — лепечет Ликс, прикрыв глаза. — Да не за что… Феликс тихо шмыгает, чувствуя, как к глазам снова начинают подкатывать непрошеные слезы. — Я так устал… — признается он, пару раз стукнувшись лбом о крепкую грудь. — Устал бояться. Все эти дни я боялся, что Кенху меня где-нибудь подкараулит и, как следует отпинает. Но даже сейчас, после того, как увидел… труп… Я не хочу засыпать, потому что боюсь увидеть его во сне. Феликс не ждет, что Слепой что-то ему ответит. Он просто выкладывает то, что лежит тяжким грузом на душе, чтобы стало легче. И ему становится легче. Но не сразу после того, как он произнес все, что хотел, а после того, как на макушку ложится чужая теплая ладонь и аккуратно ерошит волосы. — Все хорошо, — тихо выдыхает Хенджин. — Он тебя больше не потревожит. Ни наяву, ни во сне. Феликс безрадостно усмехается и едва заметно кивает, по-прежнему не отнимая головы от своей крепкой опоры. Хенджин осторожно перемещает руку с его макушки на плечо и мягко отодвигает от себя, заглядывая в глаза. И сейчас его глаза не сквозят пронизывающим холодом. Невидящий, не скребет по кольцам трахеи острым кинжалом, а зрячий не обжигает высокомерием. Хенджин смотрит на него внимательно, с толикой желания подарить поддержку. — Пей, Бантик, и пойдем спать. И Феликс пьет. Крупными глотками быстро осушает сладкое варево Хенджина, чтобы в последствии вернуться в свою комнату, идя в комфортном молчании, плечом к плечу. Чтобы завалиться на свою кровать, уткнуться носом в лопатки Чонина и быстро провалиться в глубокий сон без сновидений.