Oblivion

— Мин… В ответ — немая тишина, что уже начинает пугать и бередить давно забытые воспоминания. — Минни? Перед носом Чонина с грохотом закрывается дверь двести двадцать восьмой комнаты. Виновато-нервный голос срывается на недовольный крик, ведь такое отношение выведет из себя кого угодно. — Ким Сынмин! Это и моя комната тоже! Ян врывается внутрь и так же громко хлопает дверью, надеясь вызвать у друга хоть какую-то реакцию. Но тот просто-напросто усаживается за стол и вытаскивает из портфеля тетрадь, собираясь дописать вчерашнюю лекцию. — Блять, да хотя бы скажи, что случилось! Знаешь же, что меня пугает твое молчание! — А меня, блять, пугает, когда ты режешься! — взрывается Сынмин и вскакивает на ноги, опрокидывая стул. Чонин отшатывается от него, сжимаясь. — Что? — злобно ухмыляется Ким. — Думал, я совсем слепой и нихуя не увижу, когда ты будешь переодеваться?! Он хватает Йени за запястье, дергая парня на себя, и рывком задирает рукава пиджака и рубашки. Запонки с треском отлетают в сторону, закатываясь куда-то под кровать, открывая парням вид на замотанное бинтом предплечье. Чонин закусывает губу и выдергивает руку из чужой хватки, прижимая ее к груди. Сынмин шумно дышит и медленно надвигается на друга, заставляя того невольно пятиться назад. — Мы уже не в детском доме, Йени, — шипит он прямо ему в лицо. — У тебя есть семья. Ты ходишь к психологу. Что, блять, не так?! — Да потому что я привык, блять! — вновь срывается на крик Чонин. — Я привык так заглушать свои переживания! И я работаю над этим с Чаном! Ты знаешь, как мне это тяжело дается! — А мне не тяжело? Чонин вжимается спиной в дверь, а Сынмин нависает над ним тенью, щуря глаза. — Мне, по-твоему, не тяжело? Видеть, как мой самый близкий друг — мой брат — намеренно себя калечит. Из-за того что ты тогда реально чуть не умер, я — заговорил. Знаешь такое понятие «клин клином»? — Знаю! И понимаю, что тогда повлияло на твой голос! — Раз знаешь, не боишься, что из-за очередного стресса я снова замолчу? — Не манипулируй мной, — Чонин отворачивает голову, словно Сынмин влепил ему пощечину. — Да я, блять, за тебя переживаю, придурок! Ким с дури всаживает кулак в дверь прямо рядом с лицом друга, едва не задев костяшками кончик его носа. — Ахуенное дуо выходит! Суицидник и Немой! Просто комбо. — Сынмин… — Что «Сынмин»‎?! Ты не понимаешь, что тем, как «заглушаешь свою боль», ты делаешь больно и мне? Парень тяжело выдыхает и отталкивается от двери, чтобы обессиленно рухнуть на кровать. А Чонин все так и стоит, глядя на друга широко распахнутыми лисьими глазами. — Давай разговаривать, Йена, пожалуйста. Почему ты делишься всеми переживаниями только с Чаном? Чонин опускает голову и бредет к его кровати. Он практически падает на постель, укладывая голову на колени Сынмина, как в старые, не очень добрые времена. — Из-за чего?.. — Из-за того что нынешняя семья трещит по швам, — рвано выдыхает Ян, выдавая все свои переживания. Сынмин прикрывает глаза и стискивает челюсти, но все же бережно опускает ладонь на плечо Чонина. — И поэтому ты решил угробить себя, члена этой семьи, чтобы она наверняка развалилась. — Мне больно смотреть на их ссоры. Минхо и Хенджин подрались, разругались в пух и прах. Хенджин вообще поступил как самый настоящий мудак… Я не понимаю, что с нами всеми происходит. И из-за того что все это наваливается… Мне тяжело это осознавать и переваривать. А переживать все так — проще. Еще и смерти эти… — Но ты ведь падаешь в обмороки, видя все эти смерти. Так зачем же ты продолжаешь?! — Потому что я так привык. Сынмин облокачивается спиной о стену и несильно бьется об нее затылком. — Тупая привычка. Чонин горько прыскает и растирает веки пальцами. — Молчать в таких ситуациях — тоже тупая привычка. Сынмин тихо усмехается, но затем резко серьезнеет. — У меня тоже сердце за нас всех разрывается. Думаю, что Минхо и Хенджину от этой ссоры не легче. Чонин соглашается, робко кивнув, и они замолкают на некоторое время, наслаждаясь умиротворенной тишиной, в которой больше не ощущается то напряжение, витавшее в воздухе до этого разговора. Осторожно сжав плечо Яна, Мин вынуждает его подняться со своих колен и лезет в прикроватную тумбочку. Чонин, поняв все без слов, скидывает пиджак и закатывает рукав рубашки. У него всегда плохо выходила перевязка, и после каждой такой ссоры Сынмин неизменно брался за обработку его увечий. Ким аккуратно разрезает маникюрными ножницами криво намотанный бинт и разглядывает глубокие свежие порезы на изуродованном предплечье. Радует одно — поперек. Значит, Чонин действительно хотел выплеснуть эмоции, а не умереть. Но старые выпуклые шрамы, тянущиеся вдоль предплечий, совсем не радуют, напоминая о себе. Недовольно цокнув, Сынмин гладит чужое запястье, не касаясь ран, и обильно обливает их антисептиком. Со стороны сразу же слышится тихое шипение, но Ким не дует на вспенившиеся порезы и уж тем более не успокаивает. Пусть терпит. Осторожно протерев все смоченным все тем же антисептиком ватным диском, Сынмин раскладывает на постели цветные пластыри, потому что бинт здесь уже не нужен. — Выбирай. Йени слабо улыбается и тычет пальцем в пластыри со звездами и цветами, которыми друг тут же заботливо заклеивает его руку. Закончив, он снова гладит предплечье Чонина и горестно улыбается. — Иди сюда, придурок. — Сам ты придурок, — усмехается парень и ныряет в объятия. Хоть у какой-то части их семьи все стабильно. Хоть где-то все относительно хорошо…

***

Хенджин стоит, уперевшись руками в раковину, вглядывается в свое отражение и совершенно его не узнает. Когда-то в этих глазах горел огонь. Они сияли желанием жить и любить. Теперь же — в них всепоглощающих холод, и один — изувеченный, слепой. Когда-то у него были длинные волосы, выкрашенные в теплый блонд дешевой краской. Он делал разные прически и всегда цеплял кучу разноцветных заколок. А сейчас у него короткий светлый ежик, на котором не удержится ни одна заколка. Когда-то его сломали. А теперь ломает он. Он стал таким же, как и те, кого он по сей день ненавидит всей душой. — В кого ты, сука, превратился? — с ненавистью в голосе шепчет он. Отражение шевелит пухлыми губами, вторя его словам, а в омерзительных глазах все тот же лед. Хенджин замахивается и вдаривает по собственному лицу. Старенькое зеркальце разбивается, впиваясь осколками в тонкую кожу на костяшках, и осыпается прямо в раковину. На его месте остается одна лишь деревянная рама, но отражение никуда не исчезает. Оно насмешливо смотрит на него из тысячи различных обломков, заляпанных кровавыми каплями. — Сука… Слепой с нажимом проводит ладонями по лицу, пачкая щеки кровью, и быстро выходит из туалета. Чанбина в комнате нет, и это к лучшему. Не обрабатывая руку, он заматывает ее бинтом и собирается выйти на улицу — проветрится. Но только он открывает дверь и делает первый шаг в коридор, как слышит жалобный треск под подошвой кроссовка. Испуганно одернув ногу, Хенджин замечает уже знакомый тканевый сверток. Он осаживается на корточки и разворачивает ткань, надеясь, что ничего не сломалось и не треснуло. Но надежда рассыпается на такие же мелкие осколки, как и зеркало в ванной. Обе заколки — черная и желтая — треснули и разломились. А ведь они были его любимыми… Горько усмехнувшись, он чувствует, как внутри него тоже что-то ломается. В очередной раз. Он думал, что давно позабыл это чувство, но оно напоминает о себе с оглушительным звоном в ушах. Только тогда его сломали, а сейчас — он сломал сам себя. И не только себя. Сжав сверток в ладони, он разворачивается и закрывается в комнате, отбросив идею с улицей. Взобравшись на подоконник, Хван упирается лбом в стекло и смотрит прямиком на то место, где стоял Феликс, завывая для него серенады. И пусть тогда Хенджин хотел его убить за временное ослепление, сейчас эта ситуация вызывает лишь слабую улыбку. Приехав в Эдгемор, заселившись в свою комнату и разобрав вещи, Хенджин с Чанбином на всех парах полетели к Минхо. Об этом воссоединении Слепой грезил днями и ночами, но с наступлением дня встречи старался держать себя в руках и не подавать виду. Поэтому он тогда остался за дверью, когда Чанбин влетел внутрь и с визгами накинулся на Инвалида. И эффектно вошел, когда услышал, что Хо спрашивает о нем. А затем чуть не потерял свою маску и всю напускную отстраненность, ведь Минхо в комнате был не один. Он ожидал, что в этом году у друга появится сосед, но все же удивился, увидев его. Он должен был стать одним из массовки, но с самых первых секунд Хенджин почувствовал нечто странное — словно все органы внутри перемешались и запутались. Заинтересовать Хенджина всегда было тяжело. Все, кто хотел заполучить его как трофей, в лепешку разбивались только ради того, чтобы он на них посмотрел. А тут… взгляд Хенджина притянуло к нему магнитом. Феликс. Представил его тогда Хо. А Хенджину подумалось, что имя странное и необычное, но красивое. И очень подходящее. Феликс лежал на кровати, приподнявшись на локтях, и в упор смотрел на Хвана. Губы в форме бантика были приоткрыты; маленькие пятнышки на щеках — поцелуи солнца — спрятались за едва заметным румянцем; а в глазах был немой шок и что-то еще… Эту эмоцию в чужих янтарных глазах Хенджин не смог распознать, а потому додумал сам. Мальчишка пялился прямиком на его лицо, а в частности — на шрам. И Хенджину впервые за долгое время захотелось вскинуть руку и закрыть ладонью правую часть лица, чтобы он не смотрел на него так. Воспаленный мозг за несколько секунд провел анализ и соединил смысловые цепочки. И поэтому в этом изучающем взгляде Хенджин видел не только изумление, но и толику призора… И почему-то стало обидно… Хван почувствовал, как его выбивает из колеи. В голове проскочила шальная, пугающая мысль: «Его отталкивает мой шрам?» А после захотелось сбежать. Защититься и уколоть, а затем сбежать. — Хочешь такой же? Спросил он тогда, понижая голос на пару тонов, чтобы он казался угрожающим. Янтарные глаза напротив распахнулись еще шире, в них появились недоумение и испуг. А затем Хенджин услышал низкий бас. Сначала он не понял, почему у миловидного парня голос как у диктора с радио. Сердце пропустило щемящий удар, что напугало еще больше. Он довел дело до конца — напугал в ответ и оттолкнул от себя того, кто всколыхнул в груди что-то странное. Давно забытое и почти незнакомое. Надо было его и дальше игнорировать, чтобы не бередить истерзанную душу. Вести себя как обычно: скрываться за маской Принца и плевать на всех с высокой колокольни. И на Феликса в том числе. Но буквально на следующий день Хенджин познакомился с его шилом в заднице. Тогда они сцепились на пустом месте и оскорбили друг друга, после чего завязалась драка, в ходе которой Хенджин узнал, что и кулаки у него жалят прилично. Хотя по хрупкому телосложению так и не скажешь. И вроде бы все наладилось — Хенджин вернулся в свою зону комфорта. Снова покрылся корочкой льда, язвил и выпускал свои колючки, надеясь, что сможет оттолкнуть Феликса. Но тот, сука, не пальцем деланный! За словом в карман никогда не лез, цепляя Хенджина в ответ. Слепой думал, что все так и продолжится, но дальше события начали развиваться с немыслимой скоростью и словно в тумане. Они накурились после вечеринки, и Хенджин поймал фиксацию именно на нем. Буквально не мог оторвать взгляда и все рассматривал и рассматривал. Сел рядом и коснулся его губ. И Феликс тоже коснулся, но не только родинки под глазом, а еще и души. В Хенджине что-то лопнуло. Он стал больше о нем думать, хотя раньше такое за ним не замечалось. В мыслях всегда была его семья, а тут… какой-то Бантик. А после случая в столовой, когда Феликс прилюдно поставил Хвана на место, то, что лопнуло, разорвалось окончательно и растеклось по венам. И он осознал, что нужно извиниться за свое скотское отношение. Слепой, не умеющий извиняться, не придумал ничего лучше, чем подкинуть ему то, что когда-то было для него дорого — любимую заколку. И в ту же ночь опешил, когда Феликс припер к нему и стал требовать объяснений. Характер этого парня цеплял еще больше, чем симпатичное лицо и пронзительный взгляд. Хенджин пугался, чувствуя, как тает его непробиваемая защита, когда Бантик оказывался рядом. Он все отрицал и отбрасывал мысли, но все равно неосознанно с ним сближался. Защищал от Кенху, сославшись на то, что слова Ржавого задели и его. Провожал до кабинета, заметив, что рядом с ним нет друзей. Держал за руку и заботился, когда они ходили на поиски пропавшего. Обнимал, успокаивая… И все так же отрицал. Пытался отвлечься, как обычно подцепив какую-то девчонку. Но он физически ощущал, как взгляд Феликса обжигает его спину, когда он уходил из столовой с очередной одноразкой, с которой по итогу ничего не получилось. Девчонка начала ломаться, а в голове Хвана красным огнем горел взгляд янтаря. А в те дни, когда Феликс постоянно ошивался рядом с ослепшим Слепым, Хван почувствовал непреодолимую тягу к этому пареньку. Его тянуло изначально, но тогда он осознал и принял. Догадка «Он мне нравится?» каждый день копошилась под кожей, продирая когтями путь к сердцу. Было страшно, но он все равно находился рядом с ним. Хенджин буквально сходил с ума, ощущая взгляд Феликса на себе. Сгорал в янтаре. И практически выл, чувствуя его в своих руках. Из-за слабых сопротивлений закрались первые догадки о том, что он Бантику тоже не безразличен. Он засыпал с мыслями о нем и мольбами: «Пожалуйста, пусть это будет правдой». И эта правда накатила на него в тот же момент, когда Хенджин избавился от повязки и увидел раскрасневшееся смущенное лицо. В глазах больше не было того призора, в янтаре плескались застенчивость и желание быть рядом. А затем Хенджину сорвало крышу. Феликс позвал его на разговор… Феликс пришел к нему в комнату… И снова оказался в его руках. А Хенджин потерял контроль…. Ему настолько сильно хотелось здесь и сейчас, что желание затмило здравый смысл. Хотелось завладеть им настолько, что он потерял связь с реальностью и повел себя так, как вел обычно с одноразками. Трепетное «Бантик» превратилось в привычное страстное, но сухое «Детка». Феликс просил его остановиться, а он продолжал… Потому что все, кто был в постели до него, закрывали свои рты и наслаждались грубостью Принца, ведь второго шанса он не давал. Но они были массовкой, а Феликс… Бантик уже давно обрел цвет в его глазах. Только в тот момент его ослепило дикое желание… Феликс его ударил и сбежал, а Хенджин начал сыпать ему вслед проклятия, ведь где это видано, чтобы одноразка, добивавшаяся его внимания, просто взяла и прописала ему в челюсть? Но это была не одноразка… И Хенджин опомнился только тогда, когда Бантик громыхнул дверью своей комнаты. А потом пришел Хо. Отделал его по полной, а Хенджин и тут чуть не сорвался из-за защитной реакции. Но вовремя понял, что они правы. И Хо, и Бин, и даже Сынмин, толкнувший Хвана в грудь. Он заслужил все это. Своим поступком он оттолкнул Феликса и сломал его. Он развалил всю семью. И это осознание давалось жуть как тяжело. Хенджин пропускал приемы пищи, прогуливал пары и засиживался у окна, думая, как ему все это исправить. Как ему искупить свою вину. Он злился и на себя, и на весь мир. Хотелось выкинуть все эти переживания и страхи из головы, хотелось забыться хотя бы на несколько часов, чтобы потом подойти к этим вопросам с более светлой головой. И тогда появился шанс отвлечься так, как он привык. Девчонка, имя которой он даже не запомнил. Она уже долго добивалась его внимания и просто-напросто поймала его на входе в столовую. Хенджин сжал челюсти, рассматривая ее лицо, ногти впились в основание ладоней, а пульс участил свой темп. Но буквально через считанные минуты все вернулось в норму. Показалось. Ее щеки были усыпаны прыщами, а ему померещились веснушки… Тряхнув головой, Хван согласился на такое привычное «здесь и сейчас», что предлагала девушка. Нужно уже отвлечься от мыслей о Феликсе, а то начинает мерещиться всякое… Тем более Бантик уже сидел в столовой, а видеть его таким разбитым было до безумия больно, потому что он понимал: это его вина. Вернувшись в комнату с новой пассией, Хенджин просто принимал все ее прикосновения, но ничего не чувствовал. В голове по-прежнему был только он. Когда на девушке остались одни трусы и майка, он подорвался с кровати и сослался на то, что ему нужно умыться. Он завис в туалете на несколько долгих десятков минут. Просто смотрел на свое отражение и ненавидел. За мечевидным отростком, среди его цветочного поля, проклюнулся сорняк. Прекрасный одуванчик, который дополнял картину его внутреннего мира ярким цветом. Смесь чувств к этому сорняку кричала о том, что он сейчас делает все только хуже. Словно предает… Хотя и предавать-то, по сути, некого. Они с Феликсом не в отношениях. Но это чувство не отпускало, сжимая гудящую голову железными тисками. Стало мерзко. Противно от самого себя и от этой девушки, ждущей его в свои объятия. Все это неправильно. А затем послышался громкий хлопок двери. Хенджин с облегчением выдохнул и вышел из уборной. Но разочарование накрыло его с головой, когда он увидел все ту же полуобнаженную девушку на своей постели. — Чанбин заходил? — скептически выгнул бровь Хван, подбирая с пола свою футболку. — Нет, — ухмыльнулась она. — Тот мальчик, про которого весь Эдгемор судачит. Сердце снова пропустило удар. — Феликс?.. — Кажется, да. Передал тебе вот это. Но думаю, сейчас это неважно. Она отбросила какой-то сверток на тумбочку и бросилась к нему на шею, обвивая и руками, и ногами. А Хенджин грубо ее толкнул и приказал убираться, выставив за дверь все так же в трусах. Только она оказалась в коридоре, как парень бросился к тумбочке и трясущимися руками развернул ткань. Внутри была та самая заколка, которую он подарил Феликсу в качестве извинений. Накрыло. Он прижал этот сверток к груди и осел на пол, жмуря глаза, чтобы не разрыдаться. Какой, к черту, «отвлечься», когда ему, наоборот, нужно брать себя в руки и действовать?! Нужно найти в себе гребаные силы собраться и извиниться перед Феликсом. И вообще перед всеми. Но… Он все еще не умеет нормально извиняться, да и простого «прости меня» здесь недостаточно. А потому он импульсивно следует своему первому порыву. Порывшись в тумбочке, он выуживает запылившийся пакет и вытряхивает из него все содержимое. Разноцветные заколки и украшения разлетаются по постели, пестря яркими красками. Хенджин выбирает из своих любимых заколок ту, которая больше всего подходит Феликсу. Желтую. Потому что его поцеловало желтое солнце. Потому что именно она наиболее приближена к цвету янтаря, которым горят его глаза. Захватив с собой еще и шпильку, Хенджин не раздумывая выбежал из комнаты и помчал по коридору. Остановившись у двести тридцать девятой, он на пробу постучал и дернул ручку. Та ожидаемо оказалась закрытой, и в ход пошла шпилька. Хенджин вскрыл замок, как и в прошлый раз подкидывания заколки. Прошмыгнув внутрь, он остолбенел и прикрыл глаза, втягивая носом воздух с ароматом корицы, имбиря и ванили. Захотелось, чтобы этот запах осел на коже и сопровождал его в течение дня. А может, и не только дня… Решив не задерживаться, Хван вдохнул поглубже и распахнул глаза. Аккуратно положив сверток с заколками на подушку Феликса, он бегло осмотрелся и заметил, что над его кроватью не хватает какого-то постера — прямо в центре всех остальных плакатов. Кажется, там был какой-то бритый парень. Интересно, почему Бантик снял этот плакат? Мотнув головой, Хван вылетел за дверь и вернулся к себе, планируя продолжить самокопания. Его глупый план был до безумия прост: Феликс видит заколки, хватает их и идет разбираться к Хенджину, как он обычно это и делал. Но он не приходит… И вместо разговора, в процессе которого Слепой бы обязательно попросил у него прощения, он сидит на подоконнике, прижимая к груди растоптанные подброшенные под дверь заколки. Больно. И противно от самого же себя. Хенджин ведь сам говорил Феликсу, что массовка видит в нем только красивое личико и не хочет знать, что он за человек. А Феликс хотел! Он практически в лицо ему вопил: «Я хочу узнать тебя!» Но Хенджин повел себя как последний мудак, как животное. Словно это он хочет себе трофей на пыльную полочку… Голова уже идет кругом от этих мрачных воспоминаний. Чтобы хоть что-то решить или предпринять, нужно привести мысли в порядок. А лучше всего ему в этом помогают две вещи. Сунув руку в карман, он достает пачку сигарет и сует одну в зубы, открывая окно. Поджав колени к груди, он выдыхает горький дым и рассматривает дешевую коробочку. А ведь ее он попросил у какой-то девчонки, чтобы они с Феликсом могли покурить, так еще и для него отдельную взял. — Да блять… — шипит Хенджин. Такой бардак в голове точно нужно исправлять. Быстро выкурив сигарету, он подходит к мольберту. Несчастную розу дорисовывать не хочется. В нем сейчас клокочет желание сотворить что-то новое. Не цветы и руки, которые всегда любил рисовать, а что-то другое. Доверившись своему вдохновению, он отбрасывает карандаш и сразу же берется за кисти, приготовив краски. Прикрыв веки, он глубоко вдыхает, настраиваясь, и наносит первый мазок цвета на чистый холст. Он пишет картину неотрывно несколько часов, прорабатывает детали, меняя кисти и цвета. Хенджин не оценивает свое творение целиком, слепо доверяя своим ощущениям и вдохновению, акцентируя взгляд только на тоненьких штрихах и брызгах. Идиллию момента нарушает вернувшийся в комнату Чанбин. Он, как всегда, ведет себя шумно. Хлопает дверью, скидывает кроссовки и с порога начинает громко болтать о прошедшем дне. А Хенджин старается абстрагироваться от голоса друга и закончить свое творение. Но и в этом Со ему мешает. Он встает у Слепого за спиной и изумленно выдает: — Ого, как красиво! Это Феликс? Хенджин рвано к нему оборачивается, сияя непониманием и испугом в глубине зрачков. А затем встает со стула и отходит на пару шагов, чтобы посмотреть на свое творение издалека и увидеть картину целиком. А с полотна на него смотрит янтарь. Он изобразил одни лишь глаза, обрамленные длинными темными ресницами и веснушками на веках. А взгляд у этих глаз — цепкий и пронзительный. Янтарь выжигает в груди Хенджина дыру, заставляя сердце биться чаще. — Хенджин? — выгибает бровь Чанбин. Он все это время наблюдает со стороны. Видит, как они оба мучаются, но не лезет. Они сами должны все решить, а его советов никто не спрашивал. Но это не значит, что парень не переживает за них, что не хочет поддержать. — Ты в порядке? Хван начинает рвано мотать головой из стороны в сторону и хватается за футболку на груди, сжимая ее в кулаке. Он поступил как мудак. И извиняется как мудак. Сидит тут и пиздострадает, ничего не делая! А Феликс всегда делал первые шаги. Это он приходил к Хвану ночью. Он звал покурить. Он задавал вопросы и спрашивал все в лоб. А Слепой, реально провинившись, сидит и думает: «Ой, что же делать? Как же быть?» Меньше думать и больше делать! Вот как быть! Раз уж набрался смелости вскрыть дверь и подбросить заколки, значит, сможет и повторить, но без взлома с проникновением, а с глазу на глаз. Теперь его очередь делать первый шаг. Схватив из шкафа кофту, он быстро накидывает ее на плечи и натягивает на голову капюшон. Бросившись к тумбочке, наугад хватает несколько заколок и запрыгивает в тапки. Чанбин, наблюдающий за этим хаотичным бегом по комнате, теряет челюсть. — Ты куда?.. — К нему! — надломленно бросает Хван и выбегает из комнаты. Он мысленно подгоняет себя. Лишь бы быстрее добраться до нужной комнаты, пока не передумал. Пока опять не прикрылся маской и не спрятался в своем панцире. Кто-то с ним здоровается, выкрикивая его имя с придыханием и обожанием, но Хенджин не обращает внимания. Ему плевать, все, что его сейчас волнует, — он. На бегу вытянув руку, он стучит в дверь, но не может дождаться, когда ему откроют. Схватившись за ручку, врывается в комнату. Захлопнув дверь, прислоняется к ней спиной, загнанно дыша, и открывает глаза, которые крепко зажмурил перед тем, как войти. Яркий солнечный свет, заливающий комнату, режет зрение, на мгновение ослепляя. А когда свет рассеивается, Хенджина слепит другое. Феликс сидит на своей кровати и слабо улыбается Минхо. Но стоит ему повернуть голову ко входу, как эта обворожительная улыбка гаснет, омрачая бледное лицо. — П-привет, Бантик… — выдыхает Хван, боясь отлепиться от двери. Он замечает, как взгляд Феликса меняется. В нем — испуг и ощутимое презрение. Парень стискивает челюсти, играя желваками, и сжимает кулаки. А его губы бантиком начинают едва заметно дрожать. Хенджин втупую смотрит на него, не зная, что сказать. Прийти-то пришел, но вот свой монолог за все эти дни так и не продумал. Минхо рвано переводит взгляд с одного на другого и сводит брови у переносицы. Он начинает подниматься с кровати, словно хищник, заметивший свою добычу. — Какого ху… — Какого хуя ты приперся? — устрашающим шепотом перебивает его Ликс, заканчивая фразу за брата. Минхо вскидывает брови и гордо улыбается. Он видит, как Феликса все еще колотит, но он не ожидал, что при первой нормальной встрече со Слепым Ликс сможет взять себя в руки. — Бантик, я… — несвойственным дрожащим голосом говорит Хван. — Какой, нахуй, Бантик? — шипит Феликс, медленно поднимаясь на ноги. — Феликс… — тут же поправляет себя Хенджин, опуская взгляд в пол. Он сжимает заколки в кармане штанов, судорожно пытаясь подобрать слова. Но, как назло, на ум абсолютно ничего не приходит. Тяжело выдохнув, он прикрывает глаза и рвано вынимает руку, протягивая Феликсу заколки на раскрытой ладони. Почувствовав легкое прикосновение к руке, он только сильнее жмурится, а затем ощущает легкость, словно все украшения у него забрали. Но в следующее мгновение он вынуждает себя открыть глаза, услышав тихую усмешку. — Издеваешься, да? — Феликс склоняет голову вбок и смотрит с таким отвращением, что внутри все органы сжимаются. — Феликс… — Засунь их себе в зад, ублюдок! Хенджин едва успевает отвернуть голову в сторону, чтобы не поймать украшение глазом, потому что Феликс с размаху бросает их ему в лицо. Из-за силы, которая была вложена в этот бросок, заколки больно жалят кожу щеки и шеи. Хенджин задыхается. Но не от возмущения, а от осознания, что все хуже некуда. И он всему виной. А Феликс хватает его за грудки, рвано дергает на себя, а затем впечатывает лопатками в дверь. — Я, блять, тебе их вернул не для того, чтобы ты их потом обратно подсовывал! Ты с первого раза вообще нихуя не понимаешь?! Я тебя видеть, сука, не могу, а ты заваливаешься ко мне в комнату! Мне твои ебучие подачки не сдались! Убирайся! Феликс одергивает руки, словно вляпался ими во что-то мерзкое и грязное. Он уже разворачивается на пятках, чтобы вернуться на кровать, как замирает, услышав тихое виноватое: — Бантик… На его губах расцветает совсем не веселая улыбка, что не предвещает ничего хорошего. А в следующее мгновение он резко оборачивается и всаживает занесенный кулак в челюсть Слепого. — Я сказал — уебывай! Хенджин хватается за подбородок, сгибаясь пополам, а Ликс хватает его за шкирку и выталкивает из комнаты, захлопывая дверь прямо перед его носом. Хван прислоняется к ней лбом, шумно дыша. К горлу что-то подкатило, затрудняя дыхание и сглатывание отвратительно вязкой слюны. Он чувствует, как начинают дрожать руки, а грудь — гореть янтарным огнем. В ушах гулким эхом раздается собственное сердцебиение, заглушая все остальные звуки. Хенджин начинает часто-часто дышать, чтобы успокоиться, но кажется, это не особо помогает. Он во всем виноват. И брат, и Бантик его ненавидят. Да они его даже видеть не хотят! Хотя… он и вправду это заслужил. И удары, и отношение, и даже тот плевок в лицо от Хо. Хенджин пока не знает, как он это сделает, но совершенно четко понимает, что ему нужно добиться прощения. Нужно вернуть доверие. Нужно вернуть Бантика. Будет сложно. Будет больно. Но он расшибется перед ним в лепешку, как обычно это делают для него, лишь бы Ликс удостоил его своим взглядом. Слепой несколько раз тихо прикладывается лбом об деревянную поверхность и едва слышно шепчет: — Прости меня… Не успевает он отстраниться, как дверь начинает открываться, вдаривая по лбу сильнее. Хван вскидывает голову, отскакивая назад, и горящими глазами смотрит на щель, из которой выскальзывает Хо. Он складывает руки на груди и хмуро смотрит на Слепого, поджав губы. И Хенджин тоже поджимает. Надежда на то, что это Феликс, разбивается о суровую реальность, в которой его, кажется, снова отделают. Но тем не менее глубоко внутри он рад видеть и Хо. А потому, готовясь к очередной серии ударов, склоняет голову и бормочет не своим голосом. — Я так виноват… Перед ним, перед тобой… Перед вами всеми. Не знаю, как это сделаю, но я все исправлю. Обещаю тебе, брат. Он слышит, как Минхо хмыкает. Зажмурившись, готовится к заслуженному удару, сцепляя руки за спиной в крепкий замок. И в следующий миг его дыхание сбивается, потому что он чувствует, как чужие руки обвивают его плечи. — Я тебе верю, — шепчет Хо, аккуратно поглаживая лопатки. — Рад, что ты все осознал. Рвано вздохнув, Хенджин обнимает в ответ, стискивая его ребра. — Передо мной извиняться не нужно, — сдавленно говорит Минхо, словно почувствовав, как Слепой пытается выдавить из себя простое «извини», — а вот перед ним — да. Тоже не знаю, как ты все это сделаешь, но верю, что у тебя получится. — Спасибо, Хош… — Не за что, мудак. Минхо мягко отстраняется и внезапно бьет ему в солнечное сплетение. Хенджин сгибается, заходясь в сдавленном кашле, а Минхо тихо прыскает, поглаживая по спине. И шепчет на самое ухо. — Больше не буду. — А-ага… Минхо придерживает его за плечи, пока Хван пытается разогнуться, а затем легонько похлопывает по спине. — Все будет хорошо, брат. И после его слов на устах Хенджина наконец расцветает улыбка. Он благодарно кивает и провожает Хо обратно в комнату потеплевшим взглядом. Тяжело выдохнув, Хенджин проводит ладонью по ужаленному торсу и разворачивается, собираясь вернуться к себе. Его голову озаряет мысль, что прощение нужно заслужить не словами, а действиями. А следующая заставляет его резко повернуть и ринуться в левое крыло. Он подумает, что можно сделать для Феликса, но упускать и эту идею не хочет — пусть будет запасным вариантом. А потому он ураганом врывается в двести двадцать вторую комнату, напугав обоих ее жителей, и прыгает к одному из них на кровать. — Алиен, — сияющими глазами смотрит он на шокированного чудака. Уложив руки ему на плечи, слегка сжимает и, отдышавшись, выдавливает: — Пожалуйста… Раздобудь мне телефон мамы Феликса.