Oblivion

Бан Чан, устроившись на стуле, исподлобья смотрит на шестерых своих подопечных. И больше половины из них — зареванные. Прибежав на шум, он даже не удивился, когда понял, что в самом эпицентре очередной стычки замешаны именно они. Только разозлился. Рявкнул и погнал всех шестерых в свою комнату. Но стоило ему спросить, где седьмой, как Минхо прорвало и тот зарыдал в голос. И тогда уже Чан стушевался. Феликс, тоже проронивший несколько слез, встал на защиту друга, сообщив, что в этой драке, даже при том, что Минхо был нападавшим, он не виноват. — Как это не виноват?.. — выгибает бровь Крис, переводя взгляд с одного на другого. Чонин тоже захлебывается слезами, Сынмин — ковыряет носком трещину в паркете, Чанбин — глядит в пустоту. И даже Слепой какой-то раскрасневшийся и заплаканный. — Объясните мне, что произошло? Я постараюсь вам помочь. Иначе Минхо не избежать наказания. Феликс сжимает плечо Хо, подбадривая, и жестом предлагает парням выйти из комнаты. Там, в коридоре третьего этажа, Минхо прошептал им, что случилось. И сейчас он понимает, что произносить это во второй раз будет тяжелее. Особенно если учитывать, что Минхо придется говорить не за себя, а за Джисона… Парни безмолвно соглашаются и под удивленный взгляд психолога цепочкой выходят за дверь. Оказавшись в коридоре, они молча расходятся. Каждый переживает за Алиена как за себя. А Феликс — вдвойне. Он упирается руками в подоконник и устремляет мутный взгляд на лужайку, залитую лунным светом. — Феликс?.. Он не вздрагивает, но и не оборачивается на этот голос, гипнотизируя пустым взглядом улицу. — Ты как? — Я-то что? — сухо спрашивает Ликс. — За Алиена переживаю, но ему сейчас явно хуже, чем мне. Ли медленно оборачивается, упирается поясницей в подоконник и складывает руки на груди, поднимая глаза на Хвана. Тот, наоборот, свои опускает, поджимая губы. А затем робко протягивает руку, но останавливает ее на весу, так и не коснувшись Феликса, спрашивая разрешения. Но Ликс его не дает — едва заметно мотает головой из стороны в сторону и отворачивается обратно к окну. Вскоре тишину коридора разрезает скрип дверных петель. Все парни резко поворачиваются и видят ошарашенного, потерянного Чана. Шумно сглотнув, он приглаживает всколоченные волосы Минхо и тихо говорит: — Все будет хорошо… — Спасибо, Чани, — еле слышно выдавливает из себя Хо и, быстро развернувшись на пятках, идет к лестнице. Кивнув Крису, ребята припускают за ним, спешно нагоняя. — Феликс, — зовет Хо, когда слышит за спиной приближающийся топот. — Да? — Можешь… Извини. Можно мы с Алиеном сегодня у нас в комнате переночуем? — Да. Да, конечно! Ты предупредил Чана? — Угу… Сегодня на обходе он будет с госпожой Сон, но сказал, что договорится с ней. — Хорошо. Я останусь у ребят. — Спасибо, брат. Минхо поднимает на него свои опустошенные раскрасневшиеся глаза и пытается выдавить из себя улыбку, но у него совершенно не выходит. Он опускает голову, плюнув на это дело. А Феликс сопереживающе похлопывает его по спине. Поднявшись на третий этаж, парни останавливаются у двери комнаты двух Ли, за которой находится разбитый и растоптанный Джисон. Они мнутся на месте, переступают с ноги на ногу и одними глазами спрашивают у Хо разрешения войти, чтобы поддержать Алиена. А Минхо медленно мотает головой. — Не сейчас… Ребята понимающе кивают и по очереди прощаются с Хо, обнимая. А когда его обнимает и Ликс, удивленно вскидывают брови. Тихий разговор на лестнице они не слышали, но и объяснять им сейчас никто ничего не будет — все и так совершенно понятно. Бросив последний благодарный взгляд на друзей, Хо быстро скрывается за своей дверью и закрывается изнутри. — А ты? — все же робко спрашивает у второго Ли Сынмин. — Уступаю Алиену, — понуро говорит Ликс. — Пустите к себе? — Конечно, — несколько раз подряд кивает Чонин и давит кривую улыбку. Чанбин тихо прочищает горло, привлекая к себе внимание. — Ну что? Спокойной ночи, получается?.. — Если ее можно таковой назвать, — тяжело вздыхает Сынмин. Обменявшись короткими неловкими пожеланиями сладких снов, ребята разделяются, собираясь разойтись по разным сторонам этажа. Но только Феликс делает шаг вслед за младшими, как чувствует натяжение своей плюшевой кофты. Медленно повернувшись, он озаряет Хенджина горестным янтарем. — Может… Ты останешься у нас? — сбивчиво выдает Хван, все не выпуская край чужой кофты из пальцев. Феликс склоняет голову вбок и поджимает губы, слегка растягивая уголки. — Х-хенджин… — Ты можешь занять мою кровать, а я лягу с Бином. Или Бин пойдет к младшим. То, как он быстро тараторит всевозможные варианты, вызывает у Феликса снисходительную улыбку. — Хенджин… — Или если ты не хочешь стеснять Чанбина, то я могу лечь на полу… — Хенджин, хватит, — тихо прерывает Ликс. Он аккуратно отцепляет его пальцы от одежды, задерживает их в своей ладони на долю секунды и мягко отстраняет. — Ты извинился, да. Но я не могу взять и все сразу забыть. Мне нужно все обдумать, разобраться со своими мыслями. Понимаешь?.. Слепой обреченно роняет голову и бормочет что-то отдаленно похожее на «угу». — Мне нужно время, Хенджин. — Прости меня, Бантик… — все так же тяжело и сокрушенно выдавливает тот. — Время, — шепчет Ликс, разворачиваясь на пятках. — Прости… И за это тоже прости. — Чег… Феликс не успевает ни обернуться через плечо, ни договорить, потому что у него к чертям сбивается дыхание и начинают подрагивать конечности. Он опускает взгляд и видит, как его талию обвивают жилистые руки. Чужой лоб утыкается в загривок, а к лопаткам прижимается часто вздымающаяся грудь. И при этом руки Хенджина тоже заметно потряхивает. Ликс набирает полную грудь спасительного воздуха и медленно выдыхает через рот, чтобы хоть как-то угомонить зашедшееся одновременно в страхе и трепете сердце. Затем еще. И еще. Когда он понимает, что Хенджин не собирается ему как-либо вредить, страх все же сдает свои позиции, понемногу уступая. Парень накрывает ладонями руки Хвана, сцепленные на его животе. Слегка сжимает их, а после и вовсе с усилием расцепляет, отстраняясь. Повернувшись к Хенджину лицом, он заглядывает ему в глаза. Правый глаз не жалит привычным холодом серебра, а в левом плещутся вина и горечь. — Время, Хенджин. Дай мне его… — еле слышно шепчет Ли, перед тем как чуть ли не бегом броситься к комнате младших.

***

В комнате звенящая тишина. Прикрыв за собой дверь, Минхо даже слышит, как Сынмин в коридоре спрашивает что-то у Ликса. Настолько здесь тихо. Шумно сглотнув, Хо медленно подбирается к своей кровати, на которой лежит Алиен, завернутый в одеяло, как окуклившаяся гусеничка. Подойдя поближе, он аккуратно берется за край одеяла, чтобы заглянуть ему в лицо и убедиться, что тот спит. Но только он его немного отодвигает, как лунный свет озаряет два больших испуганных глаза. Минхо нежно улыбается и опускается на корточки у изголовья своей кровати. — Прости, что я так долго… Почему не спишь? — Не могу уснуть, — тихо шепчет Джисон, зарываясь носом в подушку. — А… г-где Феликс?.. — Ты сегодня можешь остаться здесь, он не придет. Хо скидывает кофту, быстро переодевается в пижамные штаны и старую растянутую футболку, а затем возвращается к кровати, так же опускаясь на корточки. — Алиен?.. Можно мне сегодня поспать с тобой? Джисон смотрит на него широко раскрытыми глазами, а затем молча двигается к стенке, освобождая место для Хо. Горестно улыбнувшись, Ли запрыгивает к нему под одеяло, а тот сжимается в клубочек и поворачивается к парню спиной. Алиена хочется обнять, затискать и успокоить, чтобы он не смотрел со страхом в глазах, а сиял привычной задоринкой и весельем. Перекатившись на бок, Минхо робко протягивает руку и накрывает ею талию Джисона, крепко прижимая к себе. Но Алиен почему-то начинает ерзать и пытаться отодвинуться, а затем и вовсе берет Минхо за руку и мягко отстраняет. — Не нужно, Зайчик… А у Минхо от этого надтреснутого шепота все внутренности в узел сворачиваются. Из-за того что больно Алиену — больно и ему. Приподнявшись на локте, он непонимающе рассматривает растрепанный затылок чудака. Любимого чудака, которого попытались сломать. — Почему?.. Собственный вопрос кажется ему до безумия глупым. Алиен наверняка не хочет, чтобы его сейчас кто-либо трогал, и это вполне логично. Но… Минхо так хочется его касаться. Заменить чужие прикосновения своими. Залечить трещину в груди своими объятиями. Стать для него спасением. Стать тем, с кем все проблемы и невзгоды отступают. — Я ведь теперь… грязный… — дрожащим шепотом отвечает Алиен. — Тебе наверняка противно… — Ч-что?.. Ответ Алиена не то что удивил — он поразил и уничтожил. Лучше бы сказал, что не хочет, чтобы его трогали, как и думал Хо. — Что ты такое говоришь, хороший? — шепчет Минхо, осторожно надавливая на плечо Джисона, чтобы он повернулся. — В том, что произошло, нет твоей вины. И никакой ты не грязный… Алиен перекатывается на спину и освещает Зайчика своими блестящими в лунном свете слезами. — Но ведь… — Так, Алиен, — серьезно говорит Хо и садится на кровати, а затем тянет Джисона за руку, чтобы тот тоже сел. — Что бы ты там себе ни надумал — мне не противно. Да, то, что с тобой произошло, — ужасно. И я готов растоптать этого урода, который посмел тебя тронуть. Но мое отношение к тебе никак не изменилось. Никакой ты не грязный. Для меня ты как был, так и остался самым волшебным, самым красивым, самым добрым… самым любимым. Алиен вскидывает заплаканное личико и неверяще смотрит в глаза Зайчику. А в них видит свое отражение, обрамленное лунным светом. В его глазах он выглядит совершенно по-другому. Пока Минхо не было, Джисон некоторое время провел в уборной. Долго разглядывал свое лицо и не узнавал. Из зеркала на него глядел самый обычный, ничем не выделяющийся, разбитый мальчишка, на которого противно смотреть. А сейчас в отражении глубоких темных морей его глаз он видит чудака, окутанного каймой любви. — Любимым?.. — шепчет Алиен, не в силах отвести взгляд от его сияющих глаз. — Любимым, — подтверждает Зайчик. И сердце Алиена замирает. Братец Ветер, залетевший в комнату через приоткрытое окно, начинает играться со шторами, озорно раздувая их. Подруга Луна разгоняет редкие ночные тучи и заливает своим серебряным светом всю комнату. Подсвечивает силуэты двух парней, трепетно держащихся за руки. И кажется, сами сестрицы Звезды срываются с небес и превращаются в крылатых светлячков, разместившихся на стенах. А трещина за грудиной затягивается зелеными лианами и ярко-розовыми бутонами цветов. И все это ощущается как самое настоящее волшебство. — Зайчик… — лепечет Джисон. — Мой любимый Алиен… — с улыбкой тянет Минхо. Он обнимает его щеки ладонями и склоняет голову вбок, слегка подаваясь вперед. И Алиен закрывает глаза. Но весь свет и звезды-светлячки никуда не исчезают. Они остаются яркими пятнами под закрытыми веками, а затем взрываются ослепительными фейерверками, когда он чувствует мягкое, почти невесомое прикосновение к своим губам. Кровь закипает в венах, а все зудящие на коже чужие прикосновения стираются волшебным ластиком. Их заменяют родные, осторожные, нежные и любимые. Минхо аккуратно гладит большим пальцем его щеку, а второй рукой спускается на основание шеи, осторожно подталкивая Джисона к себе еще ближе. Немного разомкнув свои губы, он обхватывает ими нижнюю губу Алиена, сминая и запуская по его телу электрические импульсы. И эти импульсы передаются ему самому. Он был уверен, что тот наркоман им все испортил, но нет. Несмотря на ужасные события этого дня и отмену третьего свидания, вечер выходит поистине волшебным. На мгновение отстранившись, Минхо заглядывает в его блестящие глаза и тихо-тихо выдыхает: — Алиен, я безумно хочу, чтобы ты стал моим… парнем. Порозовевшие от поцелуя губы растягиваются в невероятно счастливой улыбке. Джисон начинает часто-часто кивать, роняя новые слезы на щеки. Слезы восторга и безудержной влюбленности. — Стану. Конечно стану! И Минхо улыбается ему в ответ. Крепко прижимает к своей груди и трепетно целует, разделяя этими прикосновениями всю свою любовь на двоих.

***

Госпожа Сон, проводя обход, смерила Феликса недовольным, строгим взглядом, но все же, ничего не сказав, протянула бланк для росписей. А Чан, стоявший за ее спиной, спокойно кивнул парням и раздал телефоны. Чонин уступил ему свою кровать, перебравшись под бочок к Сынмину. И вот уже битые два часа Феликс не может уснуть, тупо пялясь в потолок. За Алиена безумно больно. Он ведь пережил практически то же самое. Только Ликс лег в кровать Хенджина по своей воле, а вот выбраться из нее было уже трудновато. И все же ситуации в чем-то схожи, но на деле являются абсолютно разными. Феликс еще не видел Алиена, но жутко хочет узнать, что именно случилось, и подарить ему поддержку. Такую же искреннюю, какую ему дарил и сам Алиен. Протерев лицо, Феликс яростно бьет по кровати. Потому что в голову просачивается мысль, которая неизбежно возвращает к своим проблемам. Ведь тот мудак навряд ли извинится перед Джисоном. А вот Хенджин перед Ликсом извинился. Да еще как… На коленях… И Феликс не услышал в его словах фальши. Слезы Хенджина не были крокодильими. И эти объятия со спины… Феликс тяжело вздыхает, вспоминая, как поначалу Хенджину тяжело давались объятия. Как он убежал, поразив испугом в глазах, когда Феликс обнял его точно так же. Как Ликсу приходилось спрашивать у него разрешения и уверять, что все будет в порядке… А теперь Слепой сам его обнимает. Крепко, отчаянно, игнорируя свои трясущиеся руки… — Ц-ц… Сука, — тихо шепчет Ли, ругая себя за то, что снова погряз в мыслях о Хване. Пусть он прошептал это себе под нос, но в ночной тишине, в которой затихло даже само здание, слышно все. Даже шорохи на соседней кровати. — Не спится? — спрашивает его Чонин, перекатываясь на бок. — Угу… — раздосадованно отвечает Ликс. — Мне тоже. — А Сынмин спит? — Нет, — отвечает сам Ким. — Тоже не могу уснуть. — Пиздец, — констатирует Чонин. — Пиздец, — соглашается Феликс. Он перекатывается на бок и подкладывает под ухо ладошку, устремляя взгляд на друзей. Тишина вмиг становится какой-то неловкой. Потому что ее хочется развеять, но он не знает как. Хочется поделиться переживаниями о Джисоне. Хочется спросить о руках Йени. Хочется сказать хоть что-то, но он совсем не знает, с чего начать и как вообще завести разговор, а потому просто смотрит в подсвеченные луной глаза Чонина. А Ян словно видит его насквозь. Он горько улыбается и закатывает рукав пижамного лонгслива, показывая заклеенное разноцветными пластырями предплечье. — Я ведь обещал рассказать. Сынмин выглядывает из-за плеча Чонина и тяжело выдыхает, переходя из лежачего положения в сидячее. Он подтягивает колени к груди и облокачивается о стену. — Но смотри сам… Настроение и так ни к черту. Чонин тоже садится плечом к плечу с Кимом и выжидающе смотрит на Ликса. Тот закусывает нижнюю губу и следует их примеру — садится, облокачиваясь о стену и скрещивая ноги по-турецки. — Давай… Чонин кивает и косится на Сынмина. — Наше прошлое с Минни связано. Так что тебе придется послушать аж две невеселые истории. Йени горько усмехается и бодает Кима локтем в бок, за что получает точно такой же тычок. — Я почему-то так и думал, — кивает Ликс, начиная пожевывать губы. Чонин опускает голову, разглядывая свои истерзанные предплечья, и натягивает фальшивую улыбку, погружаясь в отнюдь не веселые воспоминания.

***

— Ма-а-ам, — плакал мальчик, хватаясь за полы чужой юбки. Та, кого он назвал матерью, отставила в сторону чемодан и опустилась на корточки перед хнычущим сыном. Женщина растянула губы в широкой улыбке и приподняла личико сына за подбородок. — Прекрати реветь, — несмотря на ласковую улыбку, голос ее звучал строго и грубо, — я тебе уже все сказала. — Ма-а-ама, не бросай меня… Улыбка сползает с ее лица, и женщина с размаху влепляет мальчику пощечину. Противно. Мало того что нежеланный ребенок уродился как две капли воды похожим на отца — того урода, который бросил ее, стоило узнать о незапланированной беременности, так он еще и жутко раздражал своим поведением. — Прекрати, Чонин! — рявкнула женщина. — С удовольствием бы бросила, и ты это знаешь. Совесть, сука, не позволяет. Так что дай мне отдохнуть! Мальчик упал на колени, схватившись за загоревшуюся кожу щеки, по которой покатились новые слезы. — Ма-ма… — Вернусь через неделю, — сухо бросила женщина, подхватывая чемодан. — Минджа будет тебя навещать, но постарайся справляться самостоятельно и не дергать ее лишний раз. Сказав это, она не прощаясь вышла из квартиры, захлопнув дверь. Чонин зарыдал пуще прежнего. Он не понимал, как такое может быть. Как его родная мама могла так просто оставить своего семилетнего сына дома одного и свалить на море… Она уехала отдыхать с подружками, а он должен как-то выживать в одиночку. Готовить ему пришлось учиться с шести лет. Потому что мама имела привычку пропасть и долго не возвращаться домой, лишь бы не видеть его. А тетушка Минджа — подруга мамы — тоже его не особо жаловала. И Чонин знал, что надолго она задерживаться в их квартире не будет. Принесет продуктов, убедится, что он жив, и тоже уйдет. Чонина называли отродьем, нежеланным и ненужным ребенком чуть ли не с самого его рождения, а все потому, что мать не успела вовремя сделать аборт. Сколько он себя помнил, столько и выслушивал в свою сторону всякие гадости. Что он такой же урод, как и его отец, что он недостоин любви и жизни. И с каждым словом его самого родного человека Чонин все больше и больше пропитывался ненавистью к самому себе. Из-за навязанных слов начал считать, что маме жилось бы явно лучше, если бы его не было. Он считал дни до момента, когда должна вернуться мама. Было одновременно и радостно, потому что он увидит ее, и досадно, потому что она его видеть совсем не хочет. В один из таких дней он жарил себе яичницу, проливая слезы. Пелена, застилавшая глаза, сужала обзор, и он сильно обжегся. Огонь конфорки лизнул его ладонь, на которой практически сразу образовался огромный волдырь. Чонин закричал, обхватил ладонь второй рукой и сразу же сунул под холодную воду. Пока он остужал ожог, заметил, что слезы на удивление больше не льются соленым потоком. И мысли о маме почему-то сразу же упорхнули на второй план. Физическая боль заглушила душевную. Мальчик отмахнулся от странных мыслей и вернулся к готовке уже с большей осторожностью. А через несколько дней, когда мама должна была уже вернуться, к нему пришла подавленная и еще более злая, чем обычно, Минджа. — Чонин! — рявкнула она из коридора, пряча слезы в голосе. — Собирай вещи. Он выбежал к ней навстречу, непонимающе хлопая лисьими глазками, и тетушка Минджа разрыдалась, сползая по двери на пол. Он не знал, как ее успокоить, а потому бегал кругом, как мельтешащая муха, от которой так и хотелось отмахнуться. Утерев едкие слезы, женщина повела мальчика в его комнату и сама начала складывать вещи в большую сумку, а затем помогла выбрать одежду, в которой он выйдет на улицу. Чонин не понял, почему в тридцатиградусную жару подруга мамы заставляет его одеться во все черное. Но он послушался. Не успел он опомниться, как практически все его пожитки были сложены в багажник машины, а документы убраны в бардачок. Но, после того как Минджа привезла его к месту назначения, все вопросы отсеялись сами собой. Несмотря на свой возраст, Чонин был очень смышленым. И ему не нужно было спрашивать для того, чтобы понять, почему возле разрытой могилы стоит закрытый гроб, а рядом находятся мужчины, держа в руках крест с табличкой, на которой высечено имя его мамы. — Авария, — все же пояснила рыдающая Минджа, — очень страшная… Чонин, — обратилась она к нему, опускаясь на корточки. Женщина пыталась повернуть его голову к себе, но мальчик все никак не мог оторвать взгляда от закрытого гроба. — Ты теперь совсем взрослый. И тебе придется справляться самому. Жить без мамы совершенно в другом месте. — С-с тобой?.. — прошептал он, роняя слезы и не поворачивая к ней головы. — Нет. Там тебе будет лучше, чем со мной. Больше Чонин ее не слушал. Он рыдал, бил кулаками оземь, не верил, бросался к гробу, пытаясь его раскрыть, и задыхался от горечи и боли. Пусть мама его не любила, но она не должна была закончить так! Это он должен был оказаться на ее месте! Он должен был умереть, а не она! Она должна была жить счастливую жизнь без отвратительного отпрыска. Уничтоженный и брошенный Чонин понял, что Минджа соврала. С ней ему было бы куда лучше, чем здесь. Погрязший в слезах и горе, он не понимал, что происходило. Приходили какие-то люди, рассматривали документы, пытались его о чем-то расспросить… А потом просто привели к серому, ничем не выделяющемуся гнетущему зданию, где ему придется коротать оставшееся детство. Он пытался себя убедить в том, что все будет в порядке. Что он справится. Что здесь его хотя бы не будет обзывать и унижать самый родной человек. Но и тут он тоже ошибся. Потому что дети здесь были хуже самых опасных хищников. Звери. Они, словно почуяв его слабость, только и делали, что цеплялись и издевались. Теперь его унижал не родной человек, а совершенно незнакомые, те, кто даже не знает, какой он на самом деле. Детям в детском доме не нужно было причин для издевательств. Они оскорбляли Чонина за лишний вес, из-за чего он надолго отказался от еды и жутко похудел. Гнобили за внешность и улыбку, которая, по их мнению, была похожа на ужасающий оскал монстра. Толкали, воровали его вещи, обливали водой и привязывали к неудобной кровати. В двенадцать лет его впервые избили. Отпинали на заднем дворе детского дома и закидали мелкими камнями. Но Чонину это показалось спасением. Потому что до этого во всех издевательствах он винил только себя, а сейчас, почувствовав настоящую физическую боль, разозлился на задир. В момент избиения на душе стало спокойнее, из-за чего вспомнился давний случай на кухне, когда он обжегся и перестал плакать. Чтобы проверить свою теорию, ночью он стащил у грузного соседа бритву. Вытащив лезвие, долго вертел его в руках, не в силах набраться смелости. Просидев под одеялом добрых тридцать минут, он уже начал себя ругать. Наверное, все были правы — он слабак и тряпка. И с этими мыслями он крепко зажмурился и полоснул себя по бедру. Острое лезвие разрезало кожу, а кровь забрызгала белоснежную простынь. Но Чонин не почувствовал боли. Он почувствовал облегчение. Словно огромный груз навязанных мыслей свалился с его хрупких плеч. Быстро залатав свежую рану кривой повязкой, мальчик впервые за долгое время заснул со слабой улыбкой на губах. И с тех самых пор — с двенадцати лет — его лучшими друзьями стали лезвия. Потому что издевки не закончились и терзали душу все с той же болью, что и он свое тело. Плюс ко всему Чонин словно стал более восприимчив к чужим гадким словам. Он будто ждал момента, когда его оскорбят, чтобы пойти и заглушить боль своим привычным способом. В четырнадцать избиения стали регулярными и больше не приносили такого облегчения, как лезвия. После очередной драки хотелось снова пойти и «добить» себя. Жить не хотелось от слова совсем. С каждым днем его желание — чтобы все страдания закончились — только крепло. Хотелось, чтобы его забили камнями насмерть, или самому вскрыть вены. Да так, чтобы не спасли. Как-то раз Чонин спокойно плелся на завтрак, когда его поймали задиры и за шкирку выволокли на улицу. Мальчишки плевались оскорблениями и наносили тяжелые удары. Он один против толпы. И никто ему здесь не поможет. Чонин уже перестал сопротивляться, думая, что вот он — его шанс. Шанс сдохнуть и больше ничего никогда не чувствовать. Никакой боли, никаких задир и никакой ненависти к самому себе. Но только он смирился и даже распахнул объятия, приглашая в них госпожу Смерть, как задиры остановились, а затем с криками начали разбегаться. — Сука, кто это?! — Откуда?! — Плевать, валим, пока воспиталку не позвали! Чонин раскрыл глаза и увидел, как в его обидчиков летят камни. Он прикрыл голову, считая, что сейчас прилетит и ему. Но стоило озлобленным детям скрыться в здании, как обстрел прекратился. Чонин заозирался по сторонам, но так никого и не увидел. А затем с дерева спрыгнул мальчишка. Долговязый, с растрепанными черными волосами и безразличным лицом. Он одернул одежду и сунул за ремень рогатку, с которой и проводился обстрел. Чонин весь сжался, потому что серьезное выражение лица этого парня пугало. Вдруг он прогнал тех ребят, чтобы самостоятельно разобраться с ним? Хотя Ян не припоминал, чтобы среди своих недоброжелателей видел его. Незнакомец тем временем подошел поближе и осмотрел избитого Чонина, а затем сдержанно улыбнулся и потрепал по волосам. — С-спасибо?.. — опешил Ян. Парень кивнул ему и опустился на корточки, подхватывая с земли веточку.

«С такими, как они, нужно быть осторожнее. Лучше давать отпор, чем просто стоять и принимать удары. Так и в больничку загреметь можно…»

Чонин выгнул бровь, рассматривая послание, нацарапанное на земле. — А… Их просто больше…

«Я тоже один, но, как видишь, смог спугнуть».

— Я не такой смелый, — горько усмехнулся Чонин.

«Уверен, что ты можешь со всем справиться. Просто не хочешь. Зачем-то позволяешь им над тобой издеваться».

Ян тихо хмыкнул и застенчиво почесал затылок. Может быть, этот долговязый в чем-то и прав. Может, Чонин действительно просто позволяет все это, чтобы его привычка не ушла в небытие? Или позволяет, чтобы жить настоящим и загоняться из-за нынешних издевок, а не вспоминать мамины руки, которые должны были обнимать и гладить, а не бить? В любом случае Чонин не стал забивать этим голову и уж тем более не будет говорить об этом долговязому. Он вообще странный какой-то… На ветке сидит, на земле пишет… Рогатку с собой носит. Может, это он сегодня спас Чонина, а завтра запульнет ему камнем в глаз. — Эм… Спасибо тебе, — все же искренне сказал Ян. — И извини, что втянул тебя в это.

«Не за что, все нормально».

Парень улыбается, вскидывая голову, а затем снова принимается что-то выводить на земле.

«Я Ким Сынмин».

И Чонин тоже не смог сдержать улыбки. Вокруг долговязого Ким Сынмина вмиг появился светлый ореол. Запустит камнем в глаз?.. Да Ян тотчас же забыл, о чем думал пару минут назад. С ним впервые кто-то здесь напрямую познакомился и протянул руку помощи. — А я Ян Чонин, — блаженно улыбнулся он, едва не задохнувшись от восторга.

«ЧонИН? Значит, будешь Йени».

Новоиспеченный Йени стоял, глупо улыбаясь и хлопая глазками, глядя на красиво выведенное на земле прозвище. А Сынмин, позабавившись с его реакции, беззвучно прыснул себе в кулак и нацарапал ниже:

«Пойдем на завтрак, Йени».

Ким Сынмин. Минни. Чонин вцепился в него, как в спасательный круг, ведь он единственный, кто относился к нему как к равному. За считанные дни долговязый стал его первым и самым лучшим на свете другом. Рядом с ним Чонин чувствовал себя комфортно и спокойно. И много болтал, ведь до этого поговорить ему было не с кем. А Сынмин с упоением его слушал. Ведь только и мог, что слушать. Потому что Ким Сынмин оказался немым. — Что значит «психогенная афония»?.. — переспросил Чонин, всматриваясь в блокнот, с помощью которого Сынмин с ним общался. Друг не стал вновь брать в руки ручку, чтобы дать ему ответ. Вместо этого он отлистал в самое начало своего блокнота, где все было расписано. Вручив Чонину дневничок, он продолжил дергать струны своей старенькой, видавшей виды гитары.

«Психогенная афония — потеря голоса на фоне стресса, сильного эмоционального потрясения или психической травмы. Физически голосовые связки не повреждены, но человек не может говорить. Это форма функционального расстройства».

— А… из-за чего именно она у тебя развилась? — робко спросил Йени, а Сынмин жестом показал, чтобы он продолжил листать блокнот.

«Моя психогенная афония развилась на фоне стресса из-за потери матери. Она умерла от эпилептического статуса, на моих руках. Я был слишком мал, чтобы догадаться о том, что следующие друг за другом приступы и отсутствие сознания — не норма. Кричал, пытался достучаться до мамы и привести ее в чувство, но, кажется, только усугубил ситуацию. А надо было всего лишь позвонить в скорую…

Когда констатировали ее смерть, я замолчал. Со мной работали воспитатели детского дома и врачи, но не могли понять, в чем дело. А потом меня усыновили… посчитав обычным стеснительным мальчиком. Но зачем принимать в свою семью ребенка, от которого вы откажетесь из-за того, что он не говорит?.. Та семья тоже водила меня по врачам. И один оториноларинголог предположил, что дело здесь не в больном горле, как все думали. Но они, видимо, устали со мной бороться… И решили взять вместо меня ребенка без изъяна.

Это меня не сломало. На самом деле возвращение в детский дом показалось подарком. Ведь чужие женские руки не заменят родные мамины… Мне не хотелось жить в чужой семье, пусть мое место займет тот, кому это действительно нужно.

А со своей проблемой я начал разбираться сам. И «психогенная афония» — то, что подходит больше всего под мое состояние. Но справиться с ней самостоятельно у меня не получается… Та травма слишком глубока».

Чонин понял, что этот блокнот раньше был обычным личным дневником, в котором Сынмин изливал свои мысли и переживания. И после прочитанного он не мог больше умалчивать о себе. Со слезами на глазах вывалил на друга свои воспоминания о детстве и матери. Рассказал о том, что никогда не получал любви, всегда был «не таким» и что издевались над ним не только в детском доме, но и в родном. В тот вечер Сынмин долго его обнимал, делясь своим теплом и поддержкой. Они не обращали внимания на его вернувшегося соседа, продолжая изливать друг другу душу словами и буквами на бумаге. Сынмин стал для Чонина самой настоящей отдушиной. И ему безумно хотелось помочь, хотелось услышать его голос. Чонин начал искать способы «лечения» психогенной афонии. Вычитывал информацию в библиотечных книжках, рыскал в интернете, а затем они вдвоем пытались опробовать все эти способы на деле. У них ничего не выходило. Сынмин только открывал рот и сразу же обратно его закрывал, царапая ручкой на бумаге: «Не могу». Йени, конечно, расстраивался, но не оставлял своих попыток. Другие варианты тоже не увенчались успехом, зато в один из дней, когда Чонин нашел способ «разговор через пение», Ким восхищенно улыбнулся и написал синими чернилами на весь разворот блокнота:

«Ты красиво поешь!!!»

Чонин жутко смутился, но с того дня Сынмин не в одиночку тренькал что-то на гитаре, а подстраивался под мелодичное пение друга. Но, несмотря на зародившуюся дружбу, в их жизни ничего так и не поменялось. Как Сынмин не мог справиться со своей проблемой, так и Чонин со своей. Его все так же продолжали оскорблять и избивать. Если бы не Ким, который всегда вовремя приходил на помощь, от его лица осталось бы одно кровавое месиво. А так они делили одни синяки на двоих. За что Чонин себя безумно винил, заглушая эти чувства изрезанными предплечьями. Ему начало казаться, что если бы он не появился в жизни Сынмина, то и ему бы жилось легче. Никто бы над ним не измывался за компанию. Никто бы не дразнил «Немым»… А в один из дней это чувство вины достигло апогея. Тогда его привычно затащили на задний двор. Сынмин пытался отстреливаться камнями, но те летели обратно в него же, потому что обидчики ловко уворачивались и подбирали пролетевшие мимо снаряды. Когда кровь из разбитой брови стала мешать обзору, Чонин едва держался, чтобы позорно не расплакаться. Ведь из-за него доставалось и ни в чем не повинному другу. А в следующий миг его практически полностью ослепило. Перед ними возникла чужая спина, облаченная в белоснежную рубашку. Парень небесной красоты с белесыми волосами, собранными в аккуратный хвост, и разноцветными заколками по всей голове закрыл их собой, раскинув руки в стороны. — Прекратите! Что вы делаете?! Они ведь младше! Нападавшие раздраженно выдохнули и стали подкидывать оставшиеся в руках камушки. — Бля, Хван, иди куда шел, не мешайся. — А я с-сюда и ш-шел! — парень с заколками упер руки в бока, скрывая окутавшую их дрожь. — Хенджин, — прорычал один из задир. — Мы два раза повторять не будем. Съебись. Названный Хенджином закусил губу и бросил взволнованный взгляд на двух изрядно потрепанных мальчишек за спиной. — Нет, — твердо сказал он, громко сглатывая вязкую слюну. — Ну, пеняй на себя. Хенджин резко разворачивается и сгребает младших в охапку. Он тянет их вниз и накрывает своим телом, пряча от полетевших камней. — Х-хенджин?.. — взволнованно пролепетал Чонин, надеясь, что правильно произнес его имя. А тот только ниже склонил его голову и вновь закусил губу, чтобы не так позорно стонать от боли. Ян схватился за его рубашку на спине, но тут же одернул руку, почувствовав что-то влажное. Извернувшись, он просунул ладонь обратно к себе и ужаснулся, заметив на подушечках пальцев кровь. — Хенджин! — взмолился Йени. — Все нормально, — натужено прохрипел парень и попытался улыбнуться, но тут же вскрикнул от боли, — сиди! — Перестаньте! — закричал Чонин, обращаясь к нападавшим. — Пожалуйста, хватит! Но они не перестали. Продолжали бросать камни, пока не надоело. А как наскучило, осыпали всю троицу гнусными оскорблениями и с громким гоготом ушли по своим делам. — Х-хенджин?! — воскликнул Йени, как только убедился в том, что угроза миновала. — Ты как?! Они с Сынмином вывернулись из его объятий и сразу же подхватили под руки, потому что парень начал заваливаться вперед. Повалившись на колени, он с трудом поднял голову, тяжело дыша. — Я в порядке, — улыбнулся тот. Теперь его прическа была сильно потрепана, пара ярких заколок валялась на земле, а красивое лицо искажала гримаса боли. — Да в каком же месте ты в порядке?! — встревоженно затараторил Чонин. Сынмин, пребывая в таком же диком шоке, чуть наклонился, чтобы взглянуть на спину их щита, и ужаснулся. От белоснежной рубашки осталось одно название. Практически вся ткань на спине Хенджина была залита кровью и липла к телу. — Вы-т-то как?.. — просипел блондин, хватаясь за ребра. — Мы как раз-таки в порядке! Боже… — Чонин со стоном опустился на корточки, заглядывая в блестящие, практически черные глаза парня. — Спасибо тебе огромное… Но не стоило. — Еще как стоило, — слабо улыбнулся Хван, с трудом и хрипом поднимаясь на ноги. — Сходите в медпункт, ребята. А со мной все будет хорошо. Едва ли не плача Чонин начал рассыпаться в бесконечном потоке благодарностей. А Сынмин, дернув его за рукав кофты, согнулся в глубоком поклоне, выражая всю свою признательность этому парню. Йени, спохватившись, последовал его примеру, тоже сгибаясь пополам. Со стороны послышался натуженный смешок, а на затылках они почувствовали вес чужих ладоней. Хенджин потрепал их по волосам, тихо и смущенно хихикая. — Да будет вам. Я ничего такого не сделал. — Еще как сделал, — разогнулся Чонин, все же роняя на щеку слезу. — Как зовут-то вас? — Ян Чонин, но можно Йени… А это — Ким Сынмин. Хенджин обворожительно улыбнулся, ослепляя их своей лучезарностью. — Что ж, будем знакомы, Йени и Минни. Еще раз взлохматив их волосы, Хенджин поковылял в сторону детского дома, сверкая своей кроваво-красной рубашкой. Вечером того же дня Чонин решил умереть. Чтобы никому из-за него не было так плохо. Чтобы он больше не мешался под ногами и не портил другим жизнь. Схватив лезвие, он спрятался под одеялом и без страха глубоко полоснул себя по предплечью. Вдоль. Почувствовав то самое облегчение, он расслабился и спокойно лег на кровать, ожидая прихода госпожи Смерти. Но только его взгляд стал размываться, как с него сдернули одеяло. — Ты что творишь?! Перепуганный сосед вылетел в коридор и начал звать воспитателей, пока Чонин лежал не двигаясь. Может, не успеют?.. Но они успели. И не только воспитатели, которые начали бегать вокруг Чонина и пытаться остановить кровь, но и весь этаж. В том числе и Сынмин. Столько боли в его глазах Йени еще ни разу не видел… Даже сейчас он сделал ему больно. Чонина увезли в ближайшую больницу, в которой госпитализировали на пару дней и зашили рану. А по возвращении в дом все взгляды были обращены на него. Только он вошел в столовую, как к нему тут же подлетел Сынмин и с силой толкнул в грудь. Чонин повесил голову, собираясь принять на себя весь гнев друга. Но тот быстро что-то начеркал в блокноте, вырвал страницу и сунул ему под нос.

«Мудак!»

А затем бросился Чонину на шею, крепко вжимая в себя. «Да, Минни, я тот еще мудак… Только и делаю, что причиняю окружающим боль…» — думал Йени, стискивая бока друга в своих объятиях. В тот же день к ним подошел незнакомый щуплый парнишка. Он подсунул Чонину бутерброды и потрепал по голове. — Не знаю, что тебя к этому подтолкнуло, но надеюсь, что все будет хорошо. Набирайся сил… — Спасибо, — пролепетал Ян, припоминая, что видел лицо этого парня у своей комнаты в роковой день. — А как тебя… — Я Со Чанбин. Мой друг недавно за вас заступился. Все уши про вас мне протрещал. Он еще в медпункте, так что не знает о случившемся. — Х-хенджин? — Да. — А можешь ему не рассказывать? Не хочу, чтобы ему было еще больнее… — И не планировал, — добродушно улыбнулся Чанбин. — Поправляйся, Йени. Над Чонином начали подтрунивать еще сильнее, но теперь втихую. Звали «Суицидником», гогоча в ладошки и подставляя ему подножки в коридорах. А еще… Некоторые начали желать смерти. Шептали, советуя довести дело до конца, и ржали, когда у Чонина тряслись губы. А новой точкой кипения стало то, что сосед Сынмина, которого они ни во что не ставили, растрепал всем, что мать Чонина умерла, а сам он был нежеланным ребенком. Всех подробностей он не знал, и поэтому народ додумал свое. И от этого стало еще хуже. Йени только и слышал со всех сторон: — Твоя мамка тебя настолько ненавидела, что решила сдохнуть! — Это ты так к мамочке своей попасть торопишься? — Ты даже матери своей не нужен был, абортыш! Но то, что окончательно разбило Чонина, — тихий шепот из тени. — Когда в следующий раз захочешь сдохнуть, сделай это эпично. Бежать до комнаты было не особо удобно. И его прорвало. Уничтожило и растоптало. Раз все так желают его смерти — пожалуйста! Может, действительно все вздохнут спокойно, если его не станет? Он только мучает тех, кто за него переживает. Каждый день видеть, как он занимается самоуничтожением, в разы хуже. Лучше раз и навсегда. Хенджин с Чанбином позаботятся о Сынмине. А если разделить потерю на троих, то болеть будет не так сильно! С этими мыслями Йени раздобыл веревку. Хотят концерта? Он устроит им концерт! С занавесом и печальным концом. Он ведь и вправду никому не нужен. Даже матери своей не сдался! А Сынмин… Он найдет себе друга получше. Того, за которого он не будет получать тумаки. Взбежав по лестнице на обычно пустующий пятый этаж, он привязал веревку с заготовленной петлей к перилам. Тихо прошептав себе под нос мольбы о прощении, он накидывает петлю себе на шею и затягивает узел. Веревка давит тяжелым грузом, словно уже начинает душить, хотя он еще даже не спустился. Сев на перила, он осторожно перекидывает ноги и смотрит вниз. Уже через пару секунд он будет болтаться между пролетами — и все печали останутся позади. Набрав полную грудь воздуха, он громко крикнул: — Получайте! Его же просили сделать эпично. Значит, народу должно прибежать много. И желательно поскорее. Ведь если тянуть — можно и передумать. А Чонин передумывать не собирался. Уже через пару секунд он слышит девчачий крик и шум с нижних этажей, а значит — пора. Он повисает на перилах, держась на одних руках, а затем закрывает глаза и разжимает пальцы. Из-за короткого полета его тело дергается как от удара. И в следующее мгновение Чонин распахивает веки. Вокруг — крики и шум, а шею безумно сильно сдавливает. Воздуха катастрофически не хватает, из-за чего он начинает инстинктивно извиваться. Зря он выбрал этот способ… Лучше бы воспользовался своим любимым лезвием. Было бы не так страшно. Шум с пролетов теряется за тем, как начинает греметь в ушах. Он выпучивает глаза, чувствуя пульсирующую боль, а когда перестает понимать, где находится, страх накатывает с новой силой. А вместе с ним и осознание, что он не хочет умирать. По крайней мере вот так. Чонин начинает дергаться, не зная, что только усугубляет ситуацию. Пытается схватиться за веревку, но руки не слушаются. Язык инстинктивно вываливается изо рта, а дыхание становится хриплым и рваным. И кажется, он теряет контроль над мочевым пузырем, потому что старенькие серые штаны начинают быстро намокать и неприятно липнуть к коже. Он пытается что-то сказать. Попросить помощи, но из горла вылетают только жуткие хрипы, а в ушах звучит оглушающий шум собственной циркулирующей крови. — Йена! — сквозь грохот кровообращения слышит он надрывный зов. А в следующее мгновение стало намного легче. Но не от того, что сознание его покинуло, а из-за рук, крепко обхвативших его ноги и приподнявших тело. Это ослабило давление веревки на шею, и Чонин делает рваный вдох сладкого кислорода. — Йени! — Йени, что ты творишь?! Он хочет посмотреть вниз, но вместо этого смотрит наверх, потому что веревка снова слегка натянулась. А на пятом этаже, перевалившись через перила, стоит Чанбин, судорожно пытаясь перерезать удавку. — Держись, Йена! Я сейчас! — надрывно кричит парень, делая последний надрез. Тело Чонина срывается вниз, но его быстро подхватывают и затаскивают на лестничный пролет. Парень заходится в лающем кашле, пытаясь вдохнуть поглубже. И из-за резкого перенасыщения кислородом в глазах начинает темнеть. — Что ты творишь?! — он чувствует слабый удар в грудь. — Йена, зачем?! Чонин из последних сил разлепляет глаза и видит нависших над ним Хенджина и Сынмина. Оба рыдают. А голос, все повторяющий его имя, принадлежит не парню с черными глазами и заколками на светлых волосах. Этот медовый тон вырывается из уст его вечно лохматого долговязого друга.

***

Феликс сидит на кровати Чонина, обкусывая кожу вокруг ногтей. Он нервно шмыгает и утирает редкие слезы, стекающие по щекам. От осознания, что Чонина сейчас могло бы и не быть, конкретно хуево. Чтобы оттянуть обсуждение самой жуткой темы, он переводит взгляд на Сынмина и прочищает горло, дабы звучать хоть чуточку увереннее. — Ты… заговорил из-за того, что Йена чуть… не умер? Сынмин поджимает губы и коротко кивает. — Клин клином. Из-за стресса замолчал — из-за стресса заговорил. Я потом еще долго восстанавливался. И здесь с Чаном все это прорабатывали, он подтвердил, что у меня была «психогенная афония». — Я рад, — шумно сглатывает Ликс, — что у тебя все наладилось. И спасибо тебе… за то, что спас его… Сынмин горестно улыбается и упирается лбом в плечо Чонина. — А как иначе-то?.. Утерев очередную слезу, Феликс возвращает взгляд к Яну, а тот его встречает своим — теплым и открытым. И Ликс больше не может сидеть отдельно. Сорвавшись с места, он запрыгивает на кровать Сынмина и втискивается между ними, обнимая сразу обоих. — Боже… Сколько же вы пережили. Чонин горестно усмехается, укладывая руку на плечо друга. — В нашем прошлом было много чего. Мы рассказали только свою часть истории, а другую не можем, потому что она касается уже не нас… Но… Там было не только плохое. Обсуждение будущего, планы о поступлении, совместные вечера, песни и игры на гитаре… — Йена-а-а, — тянет Феликс, едва сдерживая новый поток слез. — Я надеюсь, сейчас… — Сейчас все хорошо. Если не считать привычек… А так я работаю с Чаном и уже понимаю, что моя вина оказалась не так уж и велика. — Да ты вообще ни в чем не виноват! — И я работаю над тем, чтобы полностью это осознать, — улыбается Йена, сверкая слезами, собравшимися в уголках глаз. Ликс роняет голову, всхлипывая. — Вы не заслужили такого… Никто этого не заслужил… — Ну вот, — горько усмехается Сынмин, стараясь развеять атмосферу. — Так и знал, что ты будешь плакать и потом не сможешь уснуть. — Да какой тут сон? Феликс вскидывает голову и тычет в сторону окна, за которым уже занимается рассвет. — Проще уже и не спать, — хмыкает Чонин. — Подождем пару часов и пойдем к Алиену, — кивает Сынмин. Феликс, всхлипнув, соглашается и снова прижимает младших к себе. Так он и сидит эти пару часов между Суицидником и Немым, шепчет трепетные слова и благодарит судьбу за то, что все сложилось так. Что они оба живы и им выпал шанс познакомиться, потому что Ликс уже не знает, каково было бы ему в Эдгеморе без них.