Oblivion

Утром Хенджин просыпается все таким же злым и взвинченным. Весь вчерашний день, если не считать времени, проведенного с Бантиком, был просто отвратительным. Несправедливость, свалившаяся на их головы вместе с отъездом Чана, давит и раздражает. Да у половины общежития что-то да налеплено на стены! Насколько он знает, одна его одногруппница даже разрисовала свою над изголовьем кровати. Огребает она за это по сей день, но что-то отмывать свои бездарные каракули ее никто не заставляет. Наспех умывшись, Слепой первым делом выбегает в коридор, чуть не забыв пнуть Чанбина, дабы тот не проспал свои пары. Он бежит к двести тридцать девятой комнате, чтобы проведать Феликса, который перед отбоем был неестественно красным. Но его планы рушатся, когда он замечает в другом крыле брата Феликса по несчастью. Алиен едва ползет по пустому коридору, обнимая себя руками. Даже издалека заметно, как его потряхивает от озноба, несмотря на то что он одет достаточно тепло: в плюшевую пижаму с цыплятами. Хенджин ускоряется, отдаляясь от двери комнаты двух Ли, спеша навстречу Джисону. — Что с тобой? И куда ты? — Хван быстро подбегает и укладывает руки на плечи чудака, хмуро разглядывая его болезненный вид. — За Зайчиком и дружочком, а потом на завтрак, — шмыгает красным припухшим носом Алиен. — Да ты еле на ногах стоишь! Хенджин касается его лба тыльной стороной ладони и ужасается, почувствовав, насколько он горячий. Слепой обреченно роняет голову и медленно покачивает ей, перед тем как обхватить Джисона за плечи и увести обратно в его комнату. Уложив парня в кровать и закутав в одеяло, Хенджин еще раз трогает чужой лоб, убеждаясь в том, что у него поднялась высокая температура. — Отдыхай, я схожу за Хо, и мы принесем тебе завтрак. Хорошо? Алиен мычит что-то нечленораздельное и натягивает одеяло до ушей, сворачиваясь в позу эмбриона. Слепой уже хочет развернуться и выбежать, как столбенеет, заметив кое-что до боли обычное. Он еще не бывал в комнате у чудака, но по восхищенным рассказам Чанбина и младших представлял, как выглядит его половина. Они рассказывали про разноцветные ткани на стене, на которых висели постеры с именитыми музыкантами, макраме и вплетенные в него безделушки. Но сейчас Хенджин видит перед собой обычные, ничем не выделяющиеся темно-зеленые стены. — Вот сука, — шипит себе под нос Хенджин, аккуратно поправляет одеяло Алиена и выскальзывает за дверь еще более взвинченным, чем до этого. Когда он уже заносит кулак, чтобы постучать в нужную дверь, она внезапно открывается, и в коридор вылетает взлохмаченный нервный Минхо. Чуть не столкнувшись с Хенджином лбами, он отскакивает, а затем облегченно выдыхает, признав в госте брата. — Пиздец, — вместо приветствия выдает он. На сдвинутые у переносицы брови Хенджина Хо спешит объяснить свои нервозность и торопливое появление в коридоре: — Хотел к тебе забежать, а потом за медсестрой. Ликсу что-то совсем хреново. Лоб горячий, весь трясется… Слепой закрывает лицо ладонями и тихо, обреченно посмеивается. — Реально пиздец… Алиен тоже слег. — Чего?.. — К вам шел, чтобы Феликса проведать — так и знал, что заболеет… А тут Алиен по коридору ползет, на завтрак с вами хотел пойти. Я его в комнату вернул. Минхо запускает пятерню в волосы, а затем срывается с места. — Пошли! Сначала в столовку, потом в медпункт! Со скоростью света добежав до столовой, они растолкали собирающихся у раздачи студентов, забрали четыре порции — свои и болеющих — и стартанули дальше. Но только Минхо хотел схватиться за ручку двери, ведущую в медпункт, как его одернул Слепой. — Стой. Вот им сейчас больничный выпишут, а нам как быть? Мы будем сидеть на парах, пока они там дохнут поодиночке и пропускают прием лекарств? Хо отходит чуть в сторону, чтобы медперсонал их не услышал, и хмурится. — А что ты предлагаешь? — Припиздеть, — уверенно говорит Хенджин. — Че? — Хочешь сказать, что ты будешь спокойно учиться, пока Алиен лежит с температурой? — Ну… Конечно я хотел бы находиться рядом! И за Феликсом бы следил. — Поэтому я и предлагаю припиздеть. Скажем, что они совсем слегли, а у нас начинают появляться признаки простуды. И будем сидеть: ты с Алиеном, а я — с Феликсом. — Идея хорошая, — кивает Минхо. — Но как ты подделаешь признаки? — Всему тебя учить, — усмехается Хенджин, отводя его еще дальше, за угол. Спрятавшись от лишних глаз, Хван протягивает руки и начинает пощипывать лицо Минхо. — Эй! Мне больно! — Тогда давай сам, — хмыкает Слепой и начинает щипать свое лицо. Хо наблюдает за его действиями, скептически сощурившись, а затем расслабляется, когда замечает, что лицо друга начинает активно краснеть. Щеки, лоб, подбородок — все, что он щипает, алеет. — И поприседай еще, чтоб вспотеть, — советует парень, когда Минхо тоже приступает к щипкам. Уже через несколько минут они оба выглядят так, словно сбежали с пары по физкультуре, или так, будто у них действительно начинают проявляться симптомы лихорадки. Оценив вид Хо, Хенджин кивает и уверенно заходит в медпункт. Сонный медперсонал переводит на вошедших недовольные взгляды. Врач отставляет недопитый чай в сторону и нехотя спрашивает о причине их появления. Минхо неловко переминается с ноги на ногу, прячась за спиной Хенджина, пока тот совершенно правдоподобно пиздит. Сообщив женщинам, что у них есть те, кто даже до медпункта доползти не сможет, он гладко стелет о том, что и они, кажется, подхватили от них заразу. Врач махнула рукой медсестре, попросив ее поставить мальчишкам градусники, а сама ненадолго ушла в соседний кабинет. И это для парней было только на руку. Стоило медсестре сунуть им в руки ртутные градусники и отвернуться, чтобы найти бланки для заполнения справок, как Хенджин боднул Минхо в бок. Он схватил градусник за металлический наконечник и несколько раз сильно встряхнул, чтобы ртуть сбилась к другому концу. Хо быстро повторяет за ним и сует несчастный градусник подмышку аккурат перед тем, как оборачивается медсестра. — Там закончились, — в этот же момент возвращается врач, протягивая женщине стопку новеньких бланков. — Я распечатала. Женщины проводят быстрый осмотр, а затем забирают у обоих градусники. И сбитая ртуть чуть переваливает за отметку в тридцать семь градусов. Кивнув, медсестра выписывает им справки, а врач назначает лекарства. Поблагодарив женщин, парни просят врача осмотреть Алиена и Феликса, стараясь не показывать радости от того, что их план сработал на ура. Пока медики осматривали реально больных, Хенджин и Минхо обсасывали новую дилемму в коридоре. — Ты хочешь с Феликсом прям постоянно сидеть? — А ты с Алиеном разве нет? — Конечно. Но есть одна «милая» проблема в лице его противного соседа. — Хочешь его куда-то слить? — усмехается Хенджин, складывая руки на груди. — Ну знаешь, ты вряд ли хотел бы обнимать Феликса, если бы я сидел на соседней кровати над душой и смотрел на вас с рожей, на которой субтитры написаны. — Слу-у-ушай, — лицо Хенджина озаряется от возникшей идеи. — Сейчас медики уйдут — пойдем с тобой на дело. — Какое? — Узнаешь, — хитро улыбается Хван, глядя в сторону двести двадцать второй комнаты.

***

Когда пришли медики, Феликс валялся практически в полусонном болезненном бреду. Женщины над ним повздыхали, что-то повыписывали и оставили на тумбочке. После он провалился в беспокойный сон, в ходе которого несколько раз просыпался то от холода, то от жары и поносил последними словами госпожу Хон и дурацкую погоду, ведь, как назло, сегодня было солнечно. Примерно через часик после ухода медперсонала, Феликс снова просыпается, но уже не из-за своего состояния, а от какого-то шума. Он приподнимается на локтях, пытаясь разлепить опухшие веки, и уже собирается послать Минхо куда подальше за возню, которая бьет по ушам, как молот по наковальне. Но только он приоткрывает глаза, как видит над собой две довольные рожи. У него нет сил на то, чтобы испугаться, поэтому лишь тихо вздыхает и ложится обратно. — Че хотите? — хрипло спрашивает Ликс севшим голосом из преисподней. — Как себя чувствуешь? — тут же теряет свою улыбку Хенджин. — Хуево. Хван переглядывается с Минхо, и второй опускается на корточки, закидывая руку на плечо своего соседа. — Ликси… — Ликси, — слабо усмехается тот. — Тебе точно что-то от меня надо. — Окей, Енбок, — пожимает плечами Хо. — Ой, не-е-е, не зови меня так. Лучше уж Ликси. Хенджин недоуменно вскидывает брови, но ни один Ли не обращает на это внимания. — Короче, Ликси, — все же собирается с духом Хо, — Алиен тоже заболел. — Неудивительно… Надеюсь, ему получше, чем мне, а то это пиздец… — Не особо лучше… Так вот о чем я… Мы с Хенджином тоже ушли на больничный. — Неужели уже заразиться от нас успели? — шмыгает носом Ликс, закрывая тяжелые веки. — Да хватит, что ль, перебивать, — шутливо возмущается Хо. Получив в ответ едва заметный кивок, он тихо выдыхает. — Я и Хенджин соврали, чтобы нас тоже освободили от занятий и мы могли за вами присматривать. — Мы вроде не маленькие, — снова вяло бормочет Феликс. — Зачем нам няньки? — Ну Ликси… — Ладно-ладно, говори уже. — Ты не против, если Хенджин на время больничного переедет к тебе, а я к Алиену? От такого вопроса Феликс аж снова просыпается и непонимающе смотрит на этих двоих. — Переедешь? А как же сосед Алиена? — Да тут такая ситуация забавная, — усмехается Хо, почесывая затылок. — Только не говори, что он сдох… — Нет-нет, ты что! Просто Ихен же жил один… А теперь его комната полностью освободилась. Вот мы и предложили соседу Алиена поговорить с госпожой Сон и оформить переселение. Ты бы видел, с какой довольной рожей он сразу же начал собирать вещи. Еще и приговаривал, что мы с Алиеном его уже заебали, а теперь ему хоть вздохнуть нормально можно будет. — И что, он уже свалил? — Ага, та комната уже пригодна для жилья, так что госпожа Сон согласилась и передала ему ключи. — Хорошо, что он не знает о том, что Ихен не отчислился, а помер там, — зевает Ликс, говоря так, словно это сущие пустяки. — Ну… — закусывает губу Минхо, смутившись. — Так ты согласен?.. — Согласен-согласен, — хрипит Ликс, перед тем как снова закрыть глаза. — Только не шумите, пожалуйста… Голова разрывается. Он снова быстро засыпает, а Минхо тихонечко начинает собирать самые необходимые вещи на первое время. Хенджин убегает к себе, чтобы заняться тем же самым, а после у них в планах пойти к госпоже Сон с уговорами, дабы этот временный переезд не закончился перед сегодняшним отбоем. Эти уговоры тоже лежали целиком и полностью на крепких плечах Хенджина, потому что тот пиздел так, что не докопаешься. А легенда у них отличная: карантин, при котором эти двое с только начинающими проявляться признаками простуды будут заботиться о том, чтобы Алиен и Феликс совсем не скисли. Ликс снова спит беспокойно. Ему снится какой-то бред. Хаотичные цвета и картинки, никак не связанные между собой. Хочется проснуться, но его практически сразу же увлекает обратно. И так по кругу. Его трясет от холода, а одеяло никак не помогает. В моменты пробуждения он видит перед собой тумбочку с лекарствами, но не может найти в себе сил поднять руку и дотянуться до них. Только и остается что мучиться от бредовых снов и головной боли. Становится совсем хреново, когда он начинает просыпаться от лающего кашля, из-за которого легкие так и норовят вылететь через рот. Из-за него же становится сложнее уснуть. Сопли текут рекой, а салфеток рядом нет. Приходится утирать нос рукавом кофты, в которую его закутал утром Хо. Если бы Минхо был рядом, он бы сейчас ему подал и салфетки, и таблетку, и воду… Стоит подумать об этом, как его сосед, ангел-хранитель, возвращается в комнату, что становится понятно по тихому хлопку двери. И Ликс снова заходится в кашле, не в силах разлепить тяжелые веки и попросить Минхо о помощи. Но того просить и не надо. Он быстро подлетает к кровати и помогает Феликсу сесть, придерживая за плечи, а затем прислоняет к губам горлышко бутылки. Теплая вода обжигает раздраженное горло и щиплет искусанные губы, но хотя бы на время унимает кашель. Минхо что-то говорит, но Феликс не слышит его за звоном в ушах. И тот это понимает, самостоятельно надавливая на его подбородок, чтобы открыл рот, и укладывая на язык какую-то пилюлю. И снова горлышко к губам. Феликсу все кажется сном, и желательно, чтобы эта болезнь оказалась его частью. Но, когда Минхо укладывает его обратно, поплотнее запахивая одеяло, понимает, что все-таки это не сон, потому что подушка ощущается слишком твердой и голова об нее словно разбивается. — …ся… — вновь непонятно говорит Хо и подносит что-то к лицу. — Что?.. — хрипло переспрашивает Феликс, хмурясь от того, как громко звучит собственный голос. — Сморкайся, Бантик, — шепотом произносит Хо. И Феликс понимает, что что-то здесь не так. Руки, которые обхватывали его плечи, слишком крепкие; голос чуть более хриплый; а еще — Бантик… Ликс с трудом открывает глаза, сразу же щурясь от солнечного света, а затем различает в ярком пятне лицо, принадлежащее отнюдь не его соседу. Шрам, рассекающий лицо, и слепой глаз почему-то успокаивают, и Ликс слабо улыбается, еле слышно выдыхая: — Джинни… Он все же отнимает руку от своей груди и касается ледяными пальцами шрамированной щеки, словно проверяет: настоящий ли. Жар его щек обжигает пальцы, и Феликс верит, что это не бредовый сон — даже дышать становится легче. Хенджин перехватывает его ладошку и зажимает между своих, согревая, а затем подносит к губам, из-за чего болезненный румянец на щеках Феликса становится еще ярче, но не целует. Он немного приоткрывает рот и осторожно дует, опаляя горячим дыханием озябшие пальцы. — Дрожишь весь. — Холодно очень, — еле ворочая языком, говорит Ликс. — Понимаю… Подвинешься? Я согрею. И Феликс беспрекословно двигается к стене, освобождая для Хенджина место. Тот рывком стягивает с себя футболку, залезая к Ликсу полуобнаженным. И в этом нет ничего пошлого или интимного — одно лишь сумасшедшее желание поделиться своим теплом. Феликс это тепло сразу же принимает. Ластится к горячей груди щекой и греет ладошки на поджаром животе, переплетая ноги под одеялом. — Давай все же высморкаешься, — тянется за отложенной ранее салфеткой Слепой, слушая, как Ликс хлюпает носом. Феликс кивает, но отнимать ладони от горячего торса не спешит. И тогда, тихо прыснув, Хван обхватывает зажатой в пальцах салфеткой его припухший нос-кнопку, слегка потянув на себя. Ликс ухмыляется и все же перехватывает салфетку, а затем перекатывается на другой бок, из-за чего у него начинает кружиться голова, и наконец тихонько высмаркивается. Отбросив сопливую салфетку куда-то на пол, он перекатывается обратно, практически залезая на Хенджина, чтобы было еще теплее, и снова закрывает глаза. Тот осторожно запускает свои пальцы в его волосы на затылке и принимается медленно массировать кожу головы. — Скоро станет легче, Бантик, засыпай. И Феликс расслабляется, наслаждаясь ласковыми прикосновениями и теплом чужого тела. А сны в объятиях Хенджина перестают водить свой хаотичный водоворот и теперь кажутся самыми обычными и умиротворенными.

***

Хенджин не соврал, что станет легче. И через два дня Феликс это наконец осознает. Температура поднимается только по вечерам, и то уже не такая высокая, а Хван вовремя подсовывает Ликсу назначенные лекарства. А еще Феликс осознает, что без Слепого он бы просидел на больничном куда дольше. Лежал бы как придурок, не в силах дотянуться до таблеток и сходить себе за едой. Болеть с Хенджином в одной комнате было даже приятно, ведь он постоянно находился рядом. Засыпали и просыпались они всегда в одной кровати, отчего у Феликса постоянно сводило живот. Хенджин трепетно перебирал его волосы или что-то шептал, убаюкивая, а будил все такими же ласковыми прикосновениями, побуждая съесть только что приготовленный поварами завтрак. Ликс действительно его не узнавал. От ледяного Слепого не осталось ничего. В разных глазах горят искренние чувства, которыми он еще не умеет управлять, а в его руках бьется чужое сердце. Сердце Бантика, которое тот ему уже давно добровольно вручил. — В душ хочу, — бубнит Феликс, возвращаясь из туалета после умывания. — Не надо тебе под воду пока соваться, вдруг температура снова поднимется, — обламывает его Хенджин, раскидывая руки в стороны, приглашая в объятия. — Да у меня на голове уже пиздец! — Ничего, ты мне и таким нравишься. — Грязным и вонючим? — Взъерошенным и вечно заспанным, — улыбается Хенджин, приглаживая его сбившиеся темные волосы. — Хочешь, я тебя заплету? — А ты умеешь? — отрывает голову от его груди Феликс, которую уложил туда мгновение назад. — Умею. У… У меня раньше были длинные волосы. И все заколки, которые я тебе подсовывал, когда-то принадлежали мне. — Нихрена себе, — искренне удивляется Ликс. — А я-то думал, что у тебя их девчонки забывали. Хенджин хмурится, покрепче обнимая Бантика, и уверенно мотает головой. — Все, что у меня забывали, я выкидывал. — О какой, — хихикает Феликс, а затем сползает с груди Хенджина на пол, облокачиваясь спиной о кровать. — Ну заплети. Хенджин берет с тумбочки расческу и принимается аккуратно расчесывать спутанные, слегка загрязнившиеся волосы Феликса. А тот от приятных прикосновений уже мурчать готов. — Наклони голову чуть вбок. Феликс на эту просьбу реагирует задорной ухмылкой и роняет голову на бедро Хенджина. Тот едва заметно вздрагивает, но все же начинает заплетать его отросшие волосы. — А какой ты был раньше? — внезапно спрашивает Ликс, съеживаясь от приятного натяжения волос. — В смысле?.. — Ну, длинные волосы… А что еще? Хенджин тяжело вздыхает, и Феликсу хочется задрать голову, чтобы заглянуть в его лицо, но Слепой не позволяет, мягко надавив на макушку. И тогда Ликс потирается щекой о чужое бедро, якобы устраиваясь поудобнее, и обнимает его колено. — Я был слабаком с двумя зрячими глазами и выкрашенными в теплый блонд длинными волосами. — Слабаком?.. — опешивает Феликс. — По рассказу Чонина и Сынмина я бы так не сказал. — Ты про камни? — получив в ответ тихое «угу», Хенджин хмыкает. — Это в их истории я такой. Для них мне приходилось быть сильным. Они же мне как младшие братья. А в своей — слабак. Феликс начинает невесомо поглаживать его колено, услышав, как голос Хенджина едва слышно дрогнул. Теперь до его сердца и цветочного поля хочется добраться еще больше, чтобы окутать собой и защитить от всего плохого. Ведь Хван так делал. В моменты слабости Ликса вставал на его защиту. Вот и Феликсу хочется защитить «слабого» Хенджина от всех невзгод. — Когда Чонин рассказывал о том, как ты закрывал их собой, я тобой восхитился. Стойко выдержал такое… Ты явно не был слабаком. — Говорю же, это только в их истории, — снова вздыхает Хенджин. — Стоило мне тогда скрыться от глаз младших, как я разрыдался и пополз в медпункт, где пролежал больше недели. — Слезы — не признак слабости. Даже наоборот. Это значит, что ты не боишься их показывать. — Так я им и не показывал, — хмыкает Хван, цепляя кончиками пальцев подготовленную резинку. — Зато мне показывал. — Я закончил, — тихо говорит парень, отодвигаясь к стенке. И Феликс поднимается с пола, подскакивая к зеркалу в уборной. Хенджин заплел аккуратный колосок по виску, огибающий ухо, а его конец оставил распущенным и собрал в хвост с остальными волосами. — Спасибо, — с улыбкой возвращается к нему Ликс. — Мне нравится. — Тебе очень идет, — улыбается в ответ Хенджин, любуясь и своим творением, и Феликсом в целом. Он будто не замечает ни загрязнившихся волос, ни припухшего от болезни лица, ни синяков под глазами. Для Хенджина Феликс выглядит как всегда: словно яркое солнце, озаряющее его жизнь своей улыбкой. И это солнце начинает кряхтеть, как старый дед, забираясь обратно на кровать. — Ты чего? — не удерживается Хенджин, прыская. — Возраст? Разваливаешься? — Да все тело уже затекло столько лежать, — бормочет в подушку Феликс. — Хочешь, я тебе спину помну? — Ты и массаж делать умеешь? — Что там уметь-то? Базовый смогу. Ликс снова хитро улыбается и снимает с себя футболку, пряча эту ехидную рожицу в подушке. — И готовит, и печет, и волосы заплетает, и массаж делает. Не жених — золото. Хенджин заходится заливистым смехом, заражая им и Феликса, а затем быстренько забирается на него, начиная медленно поглаживать голую спину. — Завидный, между прочим. — Очень. Но не волнуйся, я всех этих завистников разгоню. — Боже, Бантик, заткнись, — хохочет Хван. И Феликс затыкается. Но ненадолго. Ведь с первым давлением изящных рук на затекшие мышцы он начинает неприлично стонать от удовольствия. Да так, что у Хенджина кровь к щекам приливает, а сердце ускоряет свой ход. И кажется, такими темпами кровь прильет не только к щекам. Он покрепче стискивает челюсти, до того, что начинает сводить скулы, и прикрывает глаза, стараясь думать о чем-то противном, чтобы ненароком не напугать Бантика. Однако с закрытыми глазами становится только хуже. Вслепую массируя обнаженную спину под песнь его стонов, Хенджин только больше распаляется. — Бантик… умоляю, заткнись. — Да не могу… Ах! Мне массаж сто лет не делали. — Я тоже так не смогу… Хенджин на свой страх и риск еще раз надавливает на прямую мышцу спины и быстро одергивает руки, словно ошпарившись. Потому что Ликс снова выдает протяжный громкий стон. — Все, бля. На каникулах скатайся на массаж. Пусть тебя какая-нибудь мощная тайка проминает. — А что? — хихикает в подушку Ли. — Возбуждаешься? — Бантик! — укоризненно шипит Хенджин, собираясь слезть с него. А Феликс нарочно резко подмахивает бедрами, на одно мгновение упираясь задницей в пах Слепого. — Бантик, блять! — Что-о-о? — хохочет Ликс. — Блять, вы гляньте на него, он еще и издевается. — Не издеваюсь, а дразнюсь. — О, это кардинально меняет ситуацию! Все, закончили! — Ну не-е-ет, — Ликс меняет смех на наигранный плач. — Погладь хотя бы. Пожалуйста. Он оглядывается на Хенджина через плечо, смешно выпятив нижнюю губу. И Слепой сдается, возвращаясь на место, с которого успел сползти. — Манипулятор. — Спасибо! — снова хихикает Ликс и прикрывает глаза, когда пальцы парня начинают хаотично бегать по его спине, ласково оглаживая. Там, где касается Хенджин, появляются мурашки. И это ощущается даже приятнее, чем массаж, из-за чего Феликс периодически вздрагивает. — Что такое? Неприятно? — Наоборот, — мурчит Ли. — Очень приятно… Хенджин закусывает губу и снова краснеет из-за тона, которым Феликс пробормотал эту фразу. Непослушные пальцы едва касаются его кожи, выводя разные узоры. Порхают, словно целуя, с плеча на поясницу, с бока под лопатку — и так по кругу. Адскому кругу. Ведь Хенджин начинает понимать, что он в Феликсе по уши. И из этой цветочной ямы ему не выбраться так просто. Да и не хочется на самом деле. Лучше остаться в этой яме погребенным под солнечными одуванчиками, потому что эти новые, почти незнакомые чувства пусть все еще и пугают немного, но начинают нравиться. Хенджину нравится заботиться о Бантике, нравится его обнимать, нравится проводить с ним время, лежать в одной постели, не переходя границ… Просто… Нравится Феликс. — Это что? — с улыбкой в голосе вырывает его из прострации Ликс. — Сердечко? Задумавшись, Хенджин не заметил, как пальцы начали выводить более четкие узоры. — Угадал, — трепетно шепчет Хван тоже улыбаясь. — Давай еще что-нибудь. И Хенджин продолжает. Чувственно смотрит на его спину как на полотно и рисует. Раскрашивает кожу Феликса кончиками пальцев, снова чувствуя, насколько быстро бьется сердце рядом с ним. — Звездочка? — Правильно. Хенджину бы сейчас гуашь, чтобы раскрасить рельефное полотно. Перенести на кремовую кожу цветы и цвета своей души. И рисовать точно так же: подушечками пальцев, ведь никакие кисти не подойдут для такой картины. — Это… Какашка? — Бантик, — псевдоосуждающе бормочет Хван. — Это ромашка. — Ой… Давай еще. Хенджин усмехается, снова проводя пальцем по спине. В его глазах за невесомыми мазками тянутся невидимые цвета красок. — Лилия? — Да, белая… Феликс хихикает в подушку, но ничего не говорит про отсутствие вязких красок в руках художника. — Почему белая? — Потому что белые лилии мне нравятся больше всего. — Ого, запомню. — Сейчас будет сложнее, — шепотом предупреждает Хван, обмакивая палец-кисть в солнечный луч света. — Не знаю… — спустя несколько ласковых мазков признается Ликс. — Что-то пушистое? — Да. Одуванчик. — Желтый? — Солнечно-желтый. Феликс расплывается в улыбке, наслаждаясь возобновленными прикосновениями художника. — Что это? Слово? — Да. — Давай еще раз. И Хенджин касается снова. Слова угадывать еще сложнее. Слепому приходится несколько раз выводить одно лишь короткое «солнце». Но радость Феликса, когда он угадывает, лучше всяких похвал и наград. — Давай еще. Но лучше по буквам. — Хорошо. — О, это я! — хихикает Ликс спустя несколько минут. — Это «Бантик». — Правильно. — А это… «небо»? — Да. — Стой, еще раз, — на мгновение хмурится Ли. — Это снова «б»? — Верно, — еле слышно говорит Слепой и проводит ладонью по спине, словно стирая написанную букву. — «У»? — Да. — «Д»? — Угадал. — «Е»? — вновь спрашивает Ликс, затаивая дыхание, когда Хенджин согласно мычит. — «Ш»? Мягкий знак? — Феликс произносит буквы, которые Хван пишет в столбик, стирая одну за одной, все тише и тише: — «С». «О». «М». «Н». «О». «Й». В-вопросительный знак… — Все правильно, — ласково шепчет Хенджин. Простые буквы складываются в предложение, от которого перехватывает дыхание и румянит щеки. Будешь со мной? Оно желтыми и белыми оттенками вырисовывается за закрытыми веками Феликса. Он сглатывает сгустившуюся слюну и втягивает носом воздух, в котором фантомно ощущается аромат цветов и красок. Вот чем все это время пахло от Хенджина. Сейчас Ликс смог пробраться сквозь стойкий запах университетского геля для душа и наконец разобрал его на отдельные ноты. Этот аромат кружит голову, оседает на голой коже и заводит беснующееся в груди сердце еще больше. Им хочется дышать и упиваться. Наслаждаться и делить на двоих. Феликс прячет смущенную улыбку в подушке и вытягивает руку назад. Хенджин, поняв все без слов, вкладывает в нее свою ладонь. И Ли тянет его на себя, вынуждая парня упереться второй рукой в постель возле чужого веснушчатого плеча, чтобы не упасть всем весом на хрупкий холст-спину. Уложив руку Хвана рядом со своим лицом ладонью вверх, Феликс обмакивает подушечку собственного пальца в бело-лунный свет, отражающийся в слепом глазу Хенджина, и бережно касается его линии жизни. — Эт-то… «Б»? — спрашивает, получив в ответ робкий кивок. — «У»? «Д»… «У»… В…. Восклицательный знак… Буду! Благодаря тому что Хенджин перенес вес на руку и колени, Ликс спокойно переворачивается на спину, смазывая невидимые краски о постель, и озаряет его своим пылающим янтарем. Щеки Хенджина алеют в золотистых лучах заката. Он неверяще глядит на Ликса, чуть приоткрыв рот. — Правда?.. — глупо спрашивает одними губами, ведь голос пропал вместе с пульсом. — Конечно правда, — тепло улыбается Феликс. Однако Хенджин на его улыбку не отвечает. Он смотрит внимательно, боязливо. — Бантик… Я хочу, чтобы ты меня узнал… — Я тоже этого хочу, — в который раз признается Ли, трепетно заглядывая в зеркало души. — Но перед этим… Я хочу сделать кое-что еще. — Сделай… — едва слышно шепчет парень, словно боясь спугнуть. И Хван коротко кивает, перед тем как податься вперед. Золотые лучи закатного солнца освещают их фигуры. Хенджин замирает в сантиметре от заветных губ-бантиков и тихо-тихо выдыхает: — Мне страшно… — Не бойся, — с улыбкой бормочет Феликс. И Хенджин ему верит. Доверяет. Склоняется ниже, невесомо касаясь своими губами его. Одно лишь тонкое, чувственное касание вызывает в груди у обоих бурю эмоций, которые вот-вот вытеснят из них сердца. Феликс медленно и очень осторожно обхватывает ладонями щеки Хенджина, обнимая и успокаивая, и чувствует, как Хван начинает улыбаться в поцелуй. Совершенно невинный, нежный, их первый поцелуй.