Oblivion

— Слышали? Афродита беременна! — Да ты что? А от кого, не в курсе? — Хрен ее знает. Она же с кем только не трахалась. Но ходят слухи, что от Клеща. — Врешь! Он же урод! — И что? Когда Афродиту волновала чужая внешность? Главное, чтобы хуй был, да побольше! — Тем более Клещ тот еще нарик, вот и спелись. Наверняка дурь ей бесплатно подгонял. Компания, обсуждающая небезызвестную девушку в их детском доме, заходится в хохоте. Они гогочут, запрокидывая головы назад, а затем разом все осекаются, потому что мимо них проходит она. Худющая, невысокого роста девушка. Ее черные секущиеся волосы, достающие до середины бедра, развевает ветер. Ангельски красивое лицо уродуют впалые щеки, огромные тени, залегшие под глазами, и безумный взгляд с расширенными зрачками. Собравшаяся компашка провожает Хван Хеми, держащую костлявое пястье на животе, глумливыми взглядами. — Даже жалко, что сторчалась, я бы сам хотел ее трахнуть. — И обрюхатить, да? — Ну уж нет, без этого. Я не такой тупой, как Клещ. Друзья снова начинают гоготать, показывая непристойные знаки в сторону удаляющейся Афродиты. Хван Хеми получила свое прозвище благодаря внешности и второму слогу в имени. С тринадцати лет она только его и слышала — оно звучало со всех сторон. Парни бормотали его блаженно и восхищенно, надеясь получить ее внимание, а девчонки — завистливо, ведь, в отличие от нее, не обладали шелковистыми локонами и ангельским лицом, а также были обделены вниманием мальчишек. Но эти внимание и дружба с мальчиками имели две стороны медали. Хеми не умела отказывать и не отличалась умением себя сдерживать. Она соглашалась на все: будь то беспорядочный секс или наркотики, вошедшие в ее жизнь в четырнадцать. Ей нравилось чувствовать себя «нужной». Нравилось сбегать из клетки на волю и втягивать ноздрями белый порошок. Нравилось чувство эйфории и мнимой вседозволенности. С таким образом жизни ее волосы потеряли свой блеск, а лицо и тело осунулись настолько, что в этом скелете уже и невозможно было признать ту самую Афродиту. И в шестнадцать Хеми узнала, что беременна, а избавиться от плода уже было нельзя. Она исправно терпела ломки и не употребляла всю беременность. Но стоило ребенку появиться на свет, как она сбежала и, не рассчитав дозу после долгого перерыва, скончалась на пороге своего семнадцатилетия.

***

Хенджин любил цветы и солнце. Яркое голубое небо над головой, разноцветные заколки, которые ему дарили подруги — Сорин и Ара, запах после дождя, едва заметную радугу на пасмурном небе, жизнь и людей. Ему нравилось наблюдать за такими же детьми. Нравилось переносить их эмоции на альбомные листы простыми карандашами и прятать свои творения под подушкой. — Опять что-то нарисовал? — спросил сосед по комнате, когда заметил, как Хенджин навалился грудью на подушку. Хван густо покраснел и робко кивнул, смутившись. — И опять не покажешь? В ответ Хенджин помотал головой, покраснев еще больше. Юн Чону потрепал соседа по недавно окрашенным светлым волосам, тихо усмехнувшись. — Жаль, мне интересно, что ты целыми ночами малюешь. Ну ладно, — хмыкает парень, — я к пацанам. До отбоя не жди. — Но мы же… Мы же договаривались сегодня с тобой пройтись… — Давай в другой раз, ладно? — ласково улыбнулся Чону, снова касаясь крашеной макушки. — Пацаны нашли какой-то диск с фильмом у воспиталки в «запрещенке», позвали посмотреть. — Ладно… — Не расстраивайся, Хенни, успеем мы погулять, впереди целое лето! Но Хенджин все равно каждый раз расстраивался его отказу или переносу планов. Несмотря на то что он любил людей, они его — нет. В особенности «пацаны» Чону. Они постоянно говорили, что Хван какой-то блаженный и странный, не желая видеть Хенджина в своей компании. По логике детей, если Хенджин не реагировал на издевки, то он автоматически становился чудным и умственно отсталым. Но никто не знал, что тот, стойко выдержав унижения и оскорбления, горько плакался по ночам в плечо своего соседа. Чону всегда был рядом в такие моменты. Крепко обнимал, гладил по длинным волосам и всячески успокаивал, приговаривая, что слухи о его матери никак не сказываются на личности Хенджина. А Хван из раза в раз повторял один и тот же вопрос: «За что?» — Ни за что, Хенни, — подал ему салфетку Чону в один из таких вечеров. — Они просто тебе завидуют. Ты же вон какой симпатичный! Да еще и с девочками хорошо ладишь. Дети здесь практически все злые и завистливые. Я рад, что ты не такой, как они. — А ты? — каждый раз спрашивал Хенджин, утыкаясь носом в его плечо. — Тоже злой? Чону всегда отвечал на этот вопрос слабой ласковой улыбкой и объятиями со спины. — Нет конечно. Но Хенджин понимал, что Чону просто не хотел его расстраивать. Он видел, каким становится друг, когда тот находится среди своих пацанов. Они гнобили тех, кто был слабее, а смех Чону всегда был самым громким и заливистым, стоило пролиться чужим слезам. Хенджину это не нравилось, но он ничего не говорил соседу, потому что рядом с ним он становился другим: заботливым и спокойным. Но была еще одна причина… В двенадцать лет Хенджин этого еще не осознавал, но к четырнадцати начал подозревать, что Чону для него не просто друг. В его альбоме было много портретов. Смеющиеся, почти незнакомые ребята, улыбчивые Сорин и Ара, даже некоторые хмурые воспитатели. Но чаще всего он рисовал Чону: спящим и умиротворенным, веселым, грустным, раздраженным. Ему нравилось выводить черты его лица и подолгу разглядывать, когда тот выходил из комнаты. Чону стал для него опорой и поддержкой, стал самым близким другом и первой детской влюбленностью, которую он скрывал глубоко внутри себя. А полноценное осознание пришло, когда в пятнадцать лет его в очередной раз избили на заднем дворе. «За то, что волосы крашеные и заколки девчачьи», — выкрикивали мальчишки, нанося хлесткие удары. Хенджин бежал к себе в комнату, чтобы выговориться Чону. С Арой и Сорин он никогда не делился своими переживаниями, чтобы не грузить проблемами — им и своих хватало. Но Юн в тот день снова свалил тусоваться со своими пацанами. Хенджин, заливая белую футболку кровью из носа, вышел из пустой комнаты, чтобы дойти до душевых и умыться, но наткнулся на болезненный взгляд соседа напротив. С этим парнем они часто пересекались, но никогда не общались, изредка здороваясь короткими кивками. И тогда, кажется, он впервые услышал голос Со Чанбина. — За что тебя так?.. И снова это «за что?» Обычный сопереживающий вопрос выбил Хенджина из колеи, из-за чего по щекам полились горячие слезы, бередя свежие ссадины. — Не знаю… Правда не знаю. Сказали, выгляжу как пидорас… Чанбин смущенно почесал затылок костлявой рукой, не ожидая увидеть внезапные слезы. — Хочешь покурить? Станет легче. Наверное… И некурящий Хенджин охотно согласился. Они спрятались в кустах на заднем дворе, чтобы выкурить парочку чанбиновых сигарет. Хенджин то и дело дохал да кашлял, но продолжал прикладывать фильтр к губам. И ему действительно стало легче. Настолько, что у него развязался язык и он выговорился Чанбину. Впервые кому-то помимо Чону. Со все спокойно выслушал и даже подобрал правильные слова поддержки. После они еще долго болтали. Хенджин удивился, насколько просто шел разговор с почти незнакомым парнем. Но в тот же момент он ощущал нечто странное. Или отсутствие этого «странного». Поддержка Чанбина воспринималась как от близкого друга или брата, а от Чону… Как от кого-то особенного. Рядом с Чанбином не замирало сердце, а язык не заплетался. Пульс не учащал свой темп, и в животе ничего не переворачивалось. Именно тогда и пришло озарение, а щеки в присутствии соседа стали краснеть пуще прежнего. — А это правда? — спросил Чанбин, когда они снова пересеклись через пару дней и пошли курить. — Ну, что про тебя те парни говорили… — А что? — ощетинился Хенджин, выпуская дым из легких. — Если окажусь «пидорасом», тоже начнешь издеваться? — Чего?! Нет! — в своей громкой манере возразил Со, округлив глаза. — Просто стало интересно. Я вообще нормально отношусь к однополым отношениям. Сам бы, скорее всего, не вступил в них, но никогда никого не осуждал. — Не все такие, как ты… Вон, видел, что здесь делают с «пидорасами». Хенджин указал кончиком сигареты на свой яркий фингал, а Чанбин осуждающе помотал головой, закинув руку ему на плечи. — Они просто идиоты, которые только и будут унижать своих девушек в отношениях. Хван невесело хмыкнул, сделав новую затяжку. — Так что? Ты по девочкам? Или… — Не знаю… Мне, кажется, нравится кое-кто. Но думаю, и с девочками я мог бы встречаться… — О! А чего не признаешься? — Не знаю, как он отреагирует. Может, я только испорчу все своими чувствами, если их озвучу. Чанбин округлил глаза, сделал последнюю быструю затяжку и щелчком отбросил окурок, сразу же доставая из пачки новую сигарету. Сунув ее в зубы, он вновь закинул руку на плечи Хенджина и с важным видом поднял указательный палец. — Запомни, брат, нельзя стыдиться своих чувств. Спрятать их — все равно что спрятать солнце за занавеской: вроде и не видно, а жар так и будет прожигать изнутри. Если он не дурак, то поймет, а если дурак — сам потеряет. Лучше сказать и знать, что сделал все, чем потом корить себя за молчание. Любые чувства — это не слабость. Это смелость! Хенджин смущенно отвел взгляд, понимая, что Чанбин прав. Но эту мысль нужно еще обдумать. Переспать с ней, разглядеть со всех сторон и уже после на что-то решаться. Потому что смелости Хенджину всегда не хватало. Он мог сыграть смелого: сделать вид, что все под контролем, что ему все равно, будь то издевки или драки. Но правда была в том, что любые сильные чувства пугали его. Он боялся стать отвергнутым. Боялся, что, если заговорит, все сломается. Он улыбнулся Чанбину, будто извиняясь за свою слабость. Глаза блестели — не от слез, а от слишком многого внутри. — Не знаю… если он оттолкнет… я не справлюсь. Чанбин шумно выдохнул, бросив на него взгляд — не раздраженный, а заботливый, будто на младшего брата, которого хочется уберечь от всех бед этого мира. Даже если мир уже царапает его изнутри. — Зато будешь знать, а не гадать вечность. Хенджин слегка кивнул. Внутри все сжималось. Будто кто-то зажал сердце в кулак. Он хотел быть смелым, но пока мог только пообещать себе одно: подумать об этом еще раз утром, когда небо станет светлее, а он — хоть немного, но сильнее. — А ты? — внезапно выдал Хенджин. — Влюблен в кого-нибудь? Со трепетно улыбнулся, переводя взгляд на звезды. — Еще как, — нараспев протянул он. — А ты что, не в курсе? — В смысле?.. Улыбка на лице Чанбина начала постепенно угасать, но глаза оставались все такими же сияющими и влюбленными. — Слышал, недавно девушка повесилась? Месяц назад. Ночью, вон на том дереве. Парень оттопырил палец, указывая на низенькое конфетное дерево. А Хенджин напряг свои воспаленные извилины, пытаясь вспомнить, что и кто ему об этом говорил. Кажется, Сорин и Ара упоминали об очередном суициде. Они вкратце передали своему другу слухи, потому что сами с погибшей не общались. Девочки говорили, что повешенная не так давно сюда попала. Тихая, бледная, почти всегда одна. Кто-то говорил, что у нее были странности. Другие — что просто не смогла прижиться. — Слышал. Но при чем тут… — голос Хенджина сорвался, и он вдруг понял, что не хочет слышать ответ. Но Чанбин уже перевел на него свой серьезный взгляд. — Девочке было всего четырнадцать. Никому не мешала. Только чаще молчала, чем говорила. А смеялась — будто тихо пела, — Чанбин шумно сглотнул и вернул взгляд на конфетное дерево. — Потеряла родителей, а бабушка отказалась брать под опеку «больного ребенка». — Больного?.. — Она не была больной. У нее был аутизм. Не тот, как в фильмах, где считают зубочистки или говорят цитатами. Просто… она была особенной. Чужой в чужом мире. Он провел рукой по волосам и слегка прищурился, будто вспоминая ее лицо. — Она не выносила громкие звуки. Терпеть не могла, когда кто-то трогает ее без предупреждения. Иногда вдруг закрывала уши, даже если было тихо. А еще часто смотрела на небо, составляя новые созвездия. Хенджин замер. От этих слов у него по спине пробежали мурашки. — Ее звали Хэин, — почти шепотом продолжил Чанбин. — Я любил ее, а она меня. Даже несмотря на то, что чаще всего веду себя громко. С ней я был осторожным и тихим, молчаливым. А она, наоборот, начинала болтать или петь… Хэин было тяжело. Она очень переживала из-за потери родителей и того, что остальные родственники обделили ее своей любовью. Другие дети дразнили Хэин, называя ее особенность изъяном. В тот вечер я должен был прийти… Но поссорился с воспитателем, закрылся у себя в комнате и заснул с наушниками. — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Утром я уже обо всем узнал. И теперь… есть только это дерево. И пустота. Хенджин не знал, что сказать. Но чувствовал все: с каждым словом, каждым вздохом Чанбина. И теперь тишина между ними была не гнетущей, а теплой. Потому что память о Хэин — уже не просто боль. Это любовь, которая осталась. Хенджин не выдержал. Осторожно, неловко, но крепко обнял Чанбина. Не спрашивал. Не утешал. Просто был рядом. И этого оказалось достаточно. С того вечера Со Чанбин, потерявший отца, которого любил всей душой, и девушку, которую любило сердце, стал для Хенджина самым настоящим другом. Они сидели вместе в столовой, ведь Чону всегда ел среди своих пацанов, а Сорин и Ара — в компании других девчонок. Но Чанбину и Хенджину было не скучно вдвоем. Они не нуждались в лишних словах. Иногда просто делили между собой чай с одной пачкой сахара, ловили взглядами чужие ссоры, хранили свои тайны в молчании. Между ними было то, что редко встречается в стенах детского дома, где каждый учится выживать сам по себе, — доверие. Хенджин начал понемногу меняться. Не сразу — но его взгляд стал собранней, плечи опускались чуть ниже, как у того, кто наконец чувствует рядом спину, на которую можно опереться. Он все еще был застенчивым и ранимым, но уже не таким одиноким. А Чанбин… Чанбин, несмотря на потерю, будто нашел для себя новый смысл. Он часто отпускал дурацкие шутки, дразнил Хенджина за его манеру грызть край рукава и неизменно подсовывал ему яблоки, когда тот был хмурым. — Будешь? — клал на поднос, даже не дожидаясь ответа. — А если я не хочу? — Тогда я съем. Но ты все равно хочешь. И Хенджин ел. Потому что действительно хотел. В нем стало чуть больше тепла, как будто часть света, которую Чанбин не успел отдать Хэин, он теперь отдавал ему. Так они и стали почти братьями. Без громких слов, клятв или тайных рукопожатий. Просто были рядом. В этом шумном, порой жестоком доме, где дружба часто ломается о зависть или страх, у них была своя маленькая крепость — за столиком у окна, с облупленной синей краской, свежими яблоками и парой неразлучных душ. — От тебя пахнет сигаретами, — сморщился Чону, вернувшись одним вечером перед самым отбоем. — Курить начал? Хенджина этот вопрос слегка загрузил. А вдруг Чону в нем разочаруется? Но все же решил сказать правду. — Да… — С Чанбином этим? — в ответ робкий кивок, словно Хенджин отчитывался перед строгим родителем. — Не нравится мне, что ты с ним общаешься. Говорят, он наркоман. Хван резко вскинул голову. — Кто говорит? — Да все, — пожал плечами Чону, садясь на свою койку. — Старшие. Девчонки. Даже воспитатели об этом шепчутся. Ты думаешь, это просто так? Хенджин сжал зубы. Было обидно. За Чанбина. За то, что его судят по шепоту в коридоре, по взглядам исподтишка. Он знал, каким Со бывает — упрямым, резким, шумным. Но также он знал и то, чего другие, возможно, не замечали: как он завязывал шнурки малышам, когда видел, что кто-то спотыкался; как защищал тех, кого дразнили, получая порцию издевок и на свою долю; как не ел свой обед, когда замечал, что кто-то из младших сидел слишком грустным за соседним столиком. — Он хороший… — шепотом возразил Хенджин, глядя в пол. Чону беззлобно фыркнул. — Ты слишком мягкий, Хенни. Мягких тут либо используют, либо ломают. — А я не хочу быть жестким, — вдруг вылетело изо рта. Хенджин сам удивился тому, насколько легко это прозвучало. — И если из-за этого я выбрал не тех друзей… то пусть. Зато честно. Между ними повисла звенящая тишина. Чону ответил не сразу. Просто отвернулся к стенке и пробурчал: — Только не кури, ладно? Это уже перебор. — Ладно, — шепнул Хенджин и понял, что впервые за долгое время сказал «ладно» не потому, что боялся осуждения, а потому, что в этом был свой маленький компромисс: он принимал заботу от одного друга, не отказываясь от другого. А утром Хенджин вновь сядет за столик у окна — с облупленной краской, свежими яблоками… и надеждой, что верность важнее слухов.

***

Это произошло случайно. Хенджин просто забежал в старую прачечную за оставленной курткой. Там давно никто не стирал — из машин капало ржавой водой, а воздух был плотным и тяжелым, будто держал в себе чужие секреты. Он уже собирался выйти, когда услышал чей-то голос. Хриплый, будто простывший, но знакомый до дрожи. — Тихо-тихо… немного — и все уйдет. За старой колонной был Чанбин. Он присел прямо на пол, ссутулившись, плечи вздрагивали. Рядом валялся свернутый пластиковый пакет, а на коленях лежали какой-то пустой пузырек и шприц. Хенджин замер. Мир, в котором он держался за эту дружбу как за спасательный круг, вдруг резко накренился. Он не шумел, не кричал, не вбегал с обвинениями. Просто смотрел. Его сердце сжалось в ледяной комок, не от отвращения — от боли. От того, что Чанбин не рассказал. От того, что доверие оказалось односторонним. От того, что это правда. Чанбин поднял голову. Их взгляды встретились. На мгновение — лишь на одно короткое, проклятое мгновение — в глазах Чанбина промелькнула не злость, не испуг, а… стыд. Такой голый, обжигающий стыд, что Хенджин почти почувствовал, как это — жить запертым в собственном аду. — Хен… — прошептал он. — Это не то, что ты думаешь. Но Хенджин уже ничего не думал. Он просто стоял. И тишина между ними была оглушающей. Он не убежал. И не подошел. Просто кивнул. Маленький, еле заметный кивок — как признание, как прощание, как попытка не разрушить до конца то, что было. Потом Хенджин вышел. На ватных ногах. И только уже за дверью, в пустом коридоре, впервые за долгое время заплакал. Потому что потерять друга, который стал почти братом, — это все равно что потерять часть самого себя. Прошло два дня. Хенджин избегал Чанбина. Не потому, что злился — он просто не знал, как быть. Каждый раз, проходя мимо того старого окна, за которым был их «столик-крепость», он чувствовал, как внутри все сжимается. Там теперь сидел один Чанбин. Растянутый свитер, потухшие глаза и нетронутое яблоко на подносе. На третий день Хенджин не выдержал. Он молча сел напротив. Чанбин не поднял головы. — Прости, — выдохнул он, будто заранее знал, что этот разговор все равно произойдет. — Ты мог сказать, — глухо произнес Хенджин. — Просто сказать. Я бы не ушел. — А если бы ушел? Хенджин задумался. Он и правда не был уверен. Но сейчас не ушел. Значит, уже знал ответ. — Почему? — выдохнул он. — Почему ты это делаешь? Чанбин смотрел в окно. Долго. Будто искал на стекле ответ. — Знаешь, когда Хэин умерла, я начал задыхаться. Каждый день. Медленно. Как будто жизнь — это вода, а я ей захлебываюсь. Все здесь напоминает о ней. И никто не спрашивал, как я. Все только шептались. Я не хотел… зависеть. Просто хотел, чтобы боль ушла. Хоть на час. — Она не уходит, — сказал Хенджин. — Даже если ты прячешься. Чанбин чуть заметно кивнул и наконец поднял взгляд. Впервые за долгое время — живой. Уязвимый. Настоящий. — Я боюсь, Хен. — Я тоже боюсь, — признался Хенджин. — Но раз уж мы оба боимся — может, нам будет не так страшно, если держаться рядом? Молчание. Потом — едва слышное: — Поможешь? — Конечно. Только не обманывай больше. Будь настоящим. Чанбин усмехнулся сквозь слезы. — Настоящий — это уже сложно. Но… попробую. И в тот день за облупленным синим столиком вновь стало чуть светлее. Не от солнца, а от того, что между двумя искалеченными душами снова появилась тонкая нить — доверие. Чанбин больше не скрывал, что срывается, и был честен. А вот Хенджин — нет. Каждый день он переносил свое «подумать» на следующий. Искал отговорки для самого себя и всеми возможными способами оттягивал разговор с Чону. А вскоре у него и вовсе появились две новые маленькие отмазки, о которых ему рассказал сам Юн. — Слышал, пацана какого-то усыновили, а сейчас вернули. Больной какой-то вроде. Немой. По спешке, с которой сосед натягивал на себя вещи, Хенджин заподозрил что-то неладное. Словно Чону собирался, чтобы поскорее посмотреть со своими пацанами на этого мальчишку. На новую жертву. И тогда Хенджин подорвался с кровати, впервые останавливая соседа от издевок. Он схватил его за руку и заглянул своими намокшими глазами в любимые, но колкие. — Не трогайте его! Хенджин сам не ожидал, с какой силой сжался его голос. Слова сорвались с дрожью, но были тверды, как бетон. Чону замер, непонимающе глядя на него. — Ты че, с ума сошел? Даже не видел его еще, а уже заступаешься? — Неважно, какой он. Просто… не надо, Чону. Пожалуйста. Молчание между ними натянулось как ржавый трос. Юн нахмурился, будто хотел сказать что-то язвительное, но вдруг просто вырвал руку и отвернулся. — Потом не жалуйся, если он окажется таким же психом, как тот твой Чанбин. Хенджин остался стоять. Ноги не слушались. Сердце бешено колотилось — от страха, от бессилия, от чувства, что он теряет кого-то важного, но в то же время делает что-то по-настоящему правильное. Чону не приставал к Немому. Зато его пацаны издевались над ним и его другом вдоволь. Избивали, затаскивая на задний двор, и даже закидывали камнями. Хенджин видел это из окна своей комнаты, но никак не мог набраться смелости заступиться. А в один из дней он заметил, что эти бойкие ребята не справляются. Что рогатка, из которой отстреливался Немой, валяется в стороне. И больше не мог сидеть на месте, являясь лишь сторонним наблюдателем. Выбежав из комнаты, он несся на задний двор, желая одного — спасти и отстоять их. И Хенджин смог. Ценой своей спины и белоснежной рубашки, впитавшей кровь. Он впервые стал для кого-то опорой. Впервые защитил. Впервые закрыл собой. Йени и Минни рассыпались в благодарностях: один словесно, второй поклонами. А Хенджин едва ли не выл от боли, но не хотел, чтобы и они считали его слабаком, поэтому стойко сдерживал слезы за преградой нижних век. И стоило ему завернуть за угол, как он упал на колени и взвыл, роняя горючие слезы на щеки. Искусанная камнями спина безумно саднила. Казалось, что все его тело истекает кровавыми слезами, даже кости. Хенджин пополз в медпункт. И по пути его перехватил перепуганный Чанбин, помог добраться до медиков и еще долго сидел рядом, пока Хвану обрабатывали раны, а он сам пересказывал произошедшее. И несмотря на всю пережитую боль и слезы, на устах Хенджина играла улыбка, ведь он наконец-то наступил на горло своей слабости и защитил. Тем вечером Чанбин вышел из медпункта практически перед отбоем. Спрятался в кустах и выдохнул тяжелый дым сигарет прямо в звездное небо. — Хенджин… — с улыбкой прошептал Со. — Ты все-таки сильнее, чем кажешься.

***

Вернувшись в свою комнату после недели, проведенной в медпункте, Хенджин первым делом наткнулся на презрительный взгляд Чону, которым тот оценил его затягивающиеся раны. — Стоило оно того? — выплюнул Юн, перед тем как выйти в коридор, громко хлопнув дверью. Хенджин медленно опустился на койку, тяжело выдыхая. Футболка цеплялась за спину, которая отдавала тупой ноющей болью. Но куда сильнее болело что-то внутри — не от обиды на Чону, а от осознания, что между ними теперь пролегла трещина. — Стоило, — пробормотал он себе под нос, с трудом подавляя дрожь в голосе. — Сто раз бы так сделал. Натянутые отношения с Чону сильно сказывались на Хенджине. Но больше его волновало другое. Его семья. Маленькая, но такая родная. Младшие стали для них с Чанбином настоящими братьями, с которыми предстояло пережить еще много чего: попытки суицида Чонина, реабилитацию Сынмина, срывы Бина… Но самая настоящая черная полоса началась после того, как в их детском доме произошло нечто действительно редкое. Ару — девчушку шестнадцати лет — удочерили. Хенджин и ребята, успевшие подружиться с девочками, были за нее рады. Но для Сорин это стало настоящим ударом. Она считала Ару сестрой, делила все переживания на двоих, выговаривалась и рассказывала о своих проблемах только ей. Вся ее опора и поддержка внезапно исчезли — словно земля ушла из-под ног. Она чувствовала себя преданной и одинокой, хотя вокруг были друзья и ребята из детдома. Сорин пыталась бороться с этим ощущением, но чем больше она старалась скрыть свои чувства, тем сильнее внутри росла пустота. С каждым днем ей становилось все тяжелее находить силы даже вставать с кровати. Разговоры с Хенджином и Чанбином, которые пытались поддержать ее, казались пустыми словами. Она перестала делиться переживаниями, замкнулась в себе, теряясь в мраке собственных мыслей. Вспоминая, как раньше они вместе с Арой смеялись, рассказывали друг другу секреты и просто были рядом, сейчас казалось, что этот мир стал холодным и безжизненным. Ночью, когда все уже спали, Сорин осталась одна в своей комнате. Страх, боль и отчаяние слились в тяжелое чувство безысходности. В попытке снять внутреннее напряжение и найти хоть какой-то выход она взяла лезвие. Это был крик души, который девочка не могла больше сдерживать, попытка дать выход тем чувствам, которые уже давно душили ее изнутри. Когда Хенджин узнал о случившемся с Сорин, мир вокруг будто рухнул. Он не мог поверить, что все дошло до такого — до этого отчаянного крика о помощи. В груди сжималась ледяная боль, смешанная с отчаянием и виной. Почему он не заметил раньше? Почему не смог вовремя помочь? Эти вопросы терзали его ночами, не давая ни сна, ни покоя. И он решился на отчаянный шаг. Выговориться, выплакаться в родное, любимое плечо. Чону поддержит. Чону точно ему поможет. После ужина, который прошел в гнетущем молчании, Хенджин оставил Чанбина и младших за спиной, рванув к себе. Соседа в столовой не было, и он искренне надеялся, что Юн ждет его в комнате. Их отношения оставались все такими же напряженными, но Хенджин знал, что Чону от него не отвернулся. Что все может стать так, как раньше. Стоило только распахнуть дверь, как первая сдерживаемая слеза соскользнула на щеку. Но то, что он увидел в комнате, не успокоило, а наоборот, ввело в животный ужас. Страх раздирал вены и глотку, ведь Чону сидел на своей кровати в окружении пацанов и листал альбом Хенджина. Тот самый, который он прятал под подушкой. Тот самый, в котором за эти годы только прибавилось портретов Юна. А еще много старых, валявшихся под их ногами. — Вернулся, пидорок, — усмехнулся один из друзей Чону, грозно похрустев костяшками пальцев. — Ч-чону… — пролепетал Хван. Чону поднял голову и посмотрел прямо на Хенджина. В его взгляде скользила ледяная насмешка, которую сложно было понять, но еще сложнее забыть. «Ты думал, что сможешь скрыть это?» — словно шептали его глаза. — Так вот почему ты постоянно краснел, — тихо, практически угрожающе пробормотал Юн, захлопывая альбом и откидывая его в сторону. — Так что же ты молчал? Несмотря на его тон, в груди Хенджина проскользнула надежда — может быть, сейчас Чону разгонит своих гиен, и они поговорят по душам? Он расскажет все, что так долго взращивал в своей груди, а Чону, как обычно, спокойно выслушает. Но эта надежда рассыпается на мелкие осколки, впиваясь в щеку вместе с костяшками чужого кулака. — Тогда бы мы уже давно показали, где твое место! — выкрикнул сосед после первого нанесенного удара. И этот удар стал командой. Его друзья сорвались со своих мест и налетели на Хенджина, словно хищники на добычу. Закрыв дверь на замок, они начали свое любимое дело. Хенджин пытался сдержать рваное дыхание, каждый удар будто раскалывал тело изнутри. Острая боль разрывала ребра, удары в лицо обжигали кожу, а горячие слезы подступали к глазам, но он глотал их, не давая вылиться наружу. Его разум пытался найти спасение, уцепиться за хоть какой-то свет, но вокруг были только тьма и злобные лица. Однако больнее всего ранили отнюдь не физические увечья, а предательство того, кого он считал другом. Кого он любил. В ушах стояли грохот боли и глухой стук сердца. Он ощущал, как тело теряет контроль, как сознание медленно уходит в туман, но внутренний голос шептал: «Не сдавайся. Держись». Когда его повалили на пол, пинали безжалостно, и он чувствовал, как кровоточат царапины на коже, как с головы сдирают заколки вместе с клочьями волос. Казалось, что вся его сущность сжимается в узел — боль была невыносимой, но вместе с ней росла и ненависть к тому, кто это устроил. Чону стоял над ним, холодный и безжалостный, словно судья и палач в одном лице. Когда Хенджин больше не мог сдерживать слезы и они полились по ссадинам на щеках жгучим потоком, Чону дал команду остановиться. Он опустился на корточки и схватился за собранные в хвост волосы Хенджина, оттягивая назад и вынуждая поднять голову. — Я к тебе со всей душой, — с наигранно ласковой улыбкой шептал парень, вытирая слезы Хенджина большим пальцем, — а ты вот у нас какой оказался. Аж мерзко. Резко дернув волосы назад, он собирает слюну и с наслаждением харкает Хенджину в подзаплывший глаз. — Чтоб съехал от меня, сука, — его тон меняется вместе с тем, как он поднимается на ноги и вытирает руку, которой удерживал хвост Хенджина, о джинсы. — Завтра же утром. Чону махнул парням, призывая покинуть комнату, но один из них опустился на корточки возле головы еле живого Хенджина. — Эй, Юн, — с насмешкой позвал тот. — Мы что, его так и оставим? — А что ты предлагаешь? — надменно вскинул брови Чону. — Может, развлечемся и подарим ему то, чего он так хотел? Гляньте, волосы какие отрастил, — парень содрал резинку с Хенджина, и светлые пряди рассыпались по подрагивающим плечам. — Так и за девчонку сойдет. — А личико какое, — подхватывает другой тип. — Не зря же Сын Афродиты. По комнате разлетелся многоголосый, гнусавый смех. Чону хмыкнул и вальяжно приблизился к своей жертве, к тому, о ком раньше заботился как о младшем брате. — Ты ведь этого хотел? — тихо, снова псевдоласково спросил он, приподнимая лицо Хенджина за подбородок. А затем произошло то, о чем Хвану было стыдно даже мечтать. Пухлые губы Чону коснулись его. В таком нежном, едва весомом поцелуе. Но ощущался он не как плод запретных мечтаний, а как начало самого страшного кошмара. — Нет, так мне не нравится, — ухмыляется сосед, отстраняясь. — Открой ротик, Хенни. Сжав светлые волосы в кулак, он снова дернул за них и вгрызся в чужие губы, прокусывая нижнюю. Хенджин промычал в болезненный поцелуй от страха, не в силах отстраниться. — Сойдет, — вновь отстранился Чону, позволяя Хенджину вздохнуть. Он поднялся на ноги, давая новую, самую жуткую команду: — Действуем. — Нет… — прошептал Хван, чувствуя, что сердце колотилось где-то в глотке. — Прошу… — Ну раз уж ты просишь, — гогочет один из компашки, рывком поднимая парня на ноги. — Получай! — Нет! Не надо! Хенджину зажали руки за спиной, а другой парень резко стянул с него джинсы вместе с бельем. — Не надо! Пожалуйста! — Бля… заткните его, — простонал Чону, массируя виски пальцами. И Хенджина лишили единственной возможности докричаться до кого-нибудь. Ему сунули в рот чьи-то грязные носки и бросили на кровать, повернув на живот. Слезы лились бесконечным потоком, заливая солью свежие ссадины на лице. В тот момент Хенджин не хотел ни жить, ни существовать. Ему связали руки и ноги ремнями, ограничив в движении, и кто-то из этих парней рывком вошел в него без какой-либо подготовки. Кляп заглушил крик боли, вырвавшийся из горла. — Тугой пиздец, — блаженно простонал насильник. — Дай попробовать. — Иди нахуй, жди своей очереди. Не дав Хенджину даже нескольких мгновений, чтобы смириться, парень начал долбиться в него, разнося по комнате шлепки под смех друзей. В тот момент Хенджин чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное и хрупкое — словно светлый огонек надежды, который он так долго лелеял, окончательно погас. Боль от ударов была ничтожна по сравнению с ощущением полной беспомощности. Внутри царил хаос: страх, стыд, отчаяние, горечь — все эмоции смешались в один невыносимый комок, который сдавливал грудь и мешал дышать. Мир вокруг становился далеким и тусклым, будто сквозь мутное стекло. В голове мелькали воспоминания: яркие, теплые моменты с друзьями и надежды на лучшее, которые теперь казались почти невозможными. Моменты, в которые Чону был рядом, был на его стороне. Он и сейчас был рядом. Повернув голову Хвана к себе, Юн встал перед кроватью на колени, вытащил кляп из его рта и нежно погладил по щеке. Хенджин сразу же дал волю крику, и Чону зажал его губы ладонью. — Тише, Хенни. Постарайся для меня, — он стянул с себя джинсы и трусы до бедер, вывалив полувставший член на постель перед его лицом, а затем пробормотал куда грубее, чем до этого: — Укусишь — убью. Во рту Хенджина теперь другой кляп — перекрывающий дыхание и мешающий глотать. Чону двигался рвано, вдалбливаясь ему прямо в горло, из-за чего Хван без конца чувствовал рвотные позывы. Юн кончил быстро. Прямо в рот. А его место занял другой, не обратив внимания на то, что Хенджина все-таки вырвало. Парни менялись, гоготали и брали. Долбились грубо, быстро и рвано, игнорируя кровь, рвоту, в которой измазались волосы Хенджина, и его слезы. Этот затянувшийся ночной кошмар длился несколько часов. Пока одни получали удовольствие, другие отдыхали и восстанавливались, а затем приступали снова. Хенджин был не в себе. Ему было плохо, больно и страшно. Он несколько раз отключался, ведь истерзанное тело уже не могло выносить столько мучений. И каждый раз, когда он снова приходил в сознание, все продолжалось. Этот гребаный кошмар никак не заканчивался. Голос пропал, став хрипом, руки и ноги онемели от долгого сдавливания, а глубоко внутри что-то сломалось. И сам Хенджин, кажется, тоже сломался. Он уже не чувствовал, как его развязали. Не чувствовал и того, что с тела ушла чужая тяжесть. Все горело огнем. Но и после этого обессиленные парни не собирались уходить так просто. Кто-то поднял его на ноги и дернул за волосы, вынудив открыть глаза, а затем лба коснулось что-то холодное. — Если посмеешь кому-то рассказать — пизда твоему личику, — улыбнулся Чону. Хван скосил глаза вверх и ужаснулся, осознав, что Юн прижимал к его лицу перочинный нож. Он неосознанно дернулся в сторону, и это стало роковой ошибкой. Рука Чону, не ожидавшего какого-либо сопротивления, дрогнула. И остро заточенный нож вспорол фарфоровую кожу. Хенджина разом отрезвило. Удерживающий его парень отнял руки, и Хван повалился на колени, истошно закричав. Он прижал ладони к лицу, чувствуя, как горячая кровь струится между пальцами. Боль жгла, разрывая плоть и проникая глубже — в самое сердце. Глаза слезились, а мир вокруг померк, будто его окутала тьма. Правый глаз Хенджина медленно закрылся, и он попытался открыть его снова, но все, что он видел, было размытым пятном, словно плотная пелена. Сердце бешено колотилось, страх и отчаяние захлестывали с новой силой. — Блять, уходим! — услышал он крик Чону, а следом и громкий хлопок двери. Они наконец оставили его одного. Избитого, изнасилованного, истекающего кровью и ослепшего. Но это долгожданное мгновение казалось подарком. И Хенджин рухнул на пол, теряя сознание и себя. — Ты слишком мягкий, Хенни. Мягких тут либо используют, либо ломают. Следующим утром родился Слепой. Личность, сотканная из осколков разбитой души. Хенджин мог защищать Чонина и Сынмина. Мог заботиться о Чанбине. Но ему нужно было научиться защищать и отстаивать себя. И с этой задачей Слепой справлялся на ура. Он затолкал свое цветочное поле поглубже и заморозил толстой коркой льда. Слепой — это не просто маска, это броня, которую Хенджин надел, чтобы выжить в мире, где доверие оборачивалось предательством, а слабость — поводом для боли. Взгляд его больше не был уязвимым, а тело — сломленным. Теперь он ходил с холодом в глазах, словно в них горел лед, не давая никому подобраться слишком близко. Он не позволял себе вспоминать тот миг, когда потерял глаз — слишком остро боль пронзала сердце и душу. Вместо этого Хенджин учился говорить сквозь молчание, действовать через решимость, а не страх. Чонин и Сынмин продолжали нуждаться в нем, и это давало хоть какой-то смысл тому, что осталось внутри. Он становился не просто защитником, а живым щитом для тех, кто был слишком слаб, чтобы бороться самостоятельно. Иногда, когда ночная тишина окутывала комнату, Слепой позволял себе заглянуть внутрь к Хенджину — к тому мальчику, что когда-то мечтал о дружбе и любви и которого теперь словно похоронили под слоями боли. Но потом он снова закрывал глаза и прятал это чувство глубоко под толщей ледяной брони. И все же где-то там, в самой глубине, жил маленький огонек надежды, что когда-нибудь можно будет снять эту броню и позволить себе снова быть просто Хенджином. Но пока что Слепой был единственным, кто мог выжить в этом мире.

***

Феликс не обращает внимания на то, как соль заливает щеки. Он до дрожи в пальцах цепляется за плечи Хенджина, прижимая его к себе. Покачивается из стороны в сторону, укачивая как ребенка. — Джинни… Джинни… — только и может бормотать его имя дрожащим шепотом. Сам Хенджин больше не боится показывать свои слезы. Улыбается сквозь боль воспоминаний и заглядывает в раскрасневшиеся глаза. И совсем не жалеет, видя в них искреннее переживание. Феликс словно делит его боль на два, но не забирает себе, а испепеляет своим янтарно-солнечным взглядом. — Теперь все хорошо, Бантик, — бормочет он, вытирая основанием ладони свои мокрые щеки. — И дальше тоже все будет хорошо, — обещает Ликс. — Я никому больше не позволю причинить тебе боль. И Хенджин вновь ему верит. Потому что доверять Бантику, оказывается, не страшно.