Oblivion

Голова приятно легкая. По ватному телу бегают мурашки-иголочки, а в глазах изредка проскальзывают цветные мушки. Феликс поднимает руку — она выглядит слегка размыто, словно он во сне. Склеры и рот безбожно сушит, но залить эту сухость нечем. Чай выпит, а глазные капли Хенджина давным-давно утеряны. Приходится часто моргать и копить во рту слюну, которой катастрофически не хватает. В этот раз в комнате почти немая тишина. Никто не пытается следить и вкидывать шутки, если замечает признаки «загона». Все залипают в разные точки комнаты и увязают в своих мыслях. А их сейчас до одури много. Джисон совсем затих. Он давно отложил скуренный почти полностью косяк в сторону и сполз на пол, обнял колени руками и уткнулся в них лбом, совсем не реагируя на парней. Чонин и Сынмин изредка тихо перешептывались и постоянно поправляли сползающий с плеча Яна ремешок повязки. — Может, тебе на первые пару дней «Дезо» наложить? — предложил Сынмин. — Эластичный бинт у нас есть. А потом снова в эту залезешь. Чонин неопределенно повел здоровым плечом и перевел взгляд на окно, выпадая из реальности. Чанбин тоже вел себя тише воды, ниже травы. Он часто заглядывал в телефон, строчил смс и откидывался на стену, выдыхая дым в потолок. А Феликс и Хенджин разговаривали долгими взглядами и легкими соприкосновениями пальцев, когда передавали друг другу самокрутку, даря безмолвную поддержку. Ликс снова заметил, что, стоит их взглядам пересечься, мысли из головы сдувает словно ветром, оставляя за собой приятную пустоту. Они — лекарство друг для друга. То, что пришлось добывать кровью и потом, пройдя драки и ссоры, чтобы этот эликсир жизни наконец начал исцелять. Хенджин лечит Феликса от тревоги и ментального шума, а Ли его — от старых ран и шрамов. Вот и сейчас Феликс заглядывает Хенджину в глаза, растворяясь в серебряной мгле, как в зыбкой дымке сна после долгой бессонной ночи. Хочется пересесть к нему. Прильнуть щекой к груди и спрятаться в объятиях, чтобы все невзгоды, кружащие над ними, как падальщики над полудохлой добычей, до них не добрались. Но понимает — не время. К тому же сквозь волшебную серебряную пелену спокойствия и тишины начинает прорываться настойчивый зов. — …ен… — слышит Феликс, нехотя разрывая зрительный контакт с Хенджином. — Алиен! Чанбин соскакивает с кровати и обхватывает голову дрожащего Джисона руками. Приподняв ее, чтобы заглянуть в лицо, он хмурится, поджимая губы, когда вместо привычного медового оттенка кожи видит зеленоватый. Глаза парня непроизвольно закатываются, а с губ слетает болезненный стон. — Ебаный рот… Джисон! — Чанбин быстро поднимает его, схватив под подмышки, и взваливает на себя, уводя к туалету. — Феликс, вода! Ликс резко спохватывается, оглядываясь по сторонам в поисках воды. — Бантик, — окликает его Хенджин и указывает на подоконник. Схватив бутылку, он подхватывает Джисона под вторую руку, и они заводят его в туалет. Чанбин сразу же усаживает парня перед унитазом и забирает у Феликса воду. — Пей, родной, — шепчет тихо, впихивая в руку бледного Алиена бутылку и накрывая его ладонь своей, пока второй рукой медленно поглаживает по спине. Джисон судорожно сжимает бутылку, но пальцы словно стали деревянными. Вода проливается на пол, и лишь малая часть попадает в рот. Он съеживается, заходясь в кашле, но Чанбин не отступает — терпеливо придерживает, шепчет успокаивающие слова как мантру. — Тише, брат, — говорит он почти неслышно, глядя, как Алиен все-таки делает глоток, — дыши, не торопись. Джисона выворачивает резко и мучительно. Он цепляется за ободок унитаза дрожащими пальцами, а тело потряхивает от рвотных позывов. Феликс сжимает отданную бутылку в руках и беспомощно смотрит на то, как Чанбин удерживает парня на месте, не давая завалиться вбок. — Все нормально, Алиен, давай… Блять… Не надо было тебе целый давать. Джисона рвет долго. Водой и желчью. Его плечи дрожат, а пальцы сжимаются в судороге. Феликс стоит чуть в стороне, облокотившись поясницей о раковину. Взгляд скользит от затылка Алиена к напряженному лицу Чанбина, что все еще гладит чужие лопатки. — Он отходит, — шепчет скорее для себя, чтобы хоть что-то сказать. — Сейчас станет легче. Но Чанбин не отвечает. Его стеклянные, потерянные глаза сверлят пустым взглядом стену над головой Джисона, а руки слегка потряхивает от напряжения. Без глаз и прикосновений Хенджина к Феликсу возвращается ментальный шум. Мысли роятся, кишат не только в голове, но и под кожей. Вопросы натягивают сухожилия до неприятной чесотки и розовых следов от ногтей. — Бинни? Ты в порядке? — звучит слегка глупо. Сегодня все не в порядке. — Нет, — тихо выдыхает Со, не отрывая взгляда от стены. Феликс нервно сглатывает, перебирая обновляющиеся вопросы. — Из-за Минхо? — выдает самое логичное. — Не только… — бормочет Чанбин, убирая прилипшую прядь волос со лба Алиена. И пока Ли не продолжил изводить и себя, и его вопросами, он тихо признается: — Я никому не могу помочь, Феликс… Никому… В этот момент Ликса словно холодной водой окатило. Дурь разом выветривается из организма, а в голове становится ясно. Он осаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне с друзьями, и вкрадчиво спрашивает, выдает тот единственный вопрос, который разогнал другие и загорелся ярким пламенем в сознании: — Хенджин говорил, что ты себя за что-то винишь. Это относится к… — Блять, — горько усмехается Со, мотая головой из стороны в сторону. — Да. Еще как относится. — Бинни… Чанбин переводит на него стеклянный взгляд, и Феликс видит, как в его зрачках словно что-то разбивается. — Я не смог помочь ему тогда, хотя жил в комнате напротив и без проблем бы услышал его крики. Но не услышал. А знаешь почему? — Феликс рвано мотает головой, поджимая губы, и Чанбин опускает взгляд. — Потому что я сорвался. Обдолбался как последняя тварь и был на грани отключки, пока… Пока его ломали. Ликс замирает. Не дышит. Сердце оглушающе гремит в ушах. Слова Чанбина, простые и страшные, растворяются в воздухе, но оставляют на коже жгучие ожоги. Он чувствует, как к горлу подступает тошнота, но не от запаха едкой желчи или наркотика, до сих пор витавшего в туалетной клетке. Это тошнота от бессилия, от чужой боли, от ужаса осознания. Феликс не знает, что сказать. Не знает, можно ли вообще говорить что-то после такого. Но молча отвести взгляд, будто он услышал и понял, недостаточно. Поэтому Ли осторожно кладет руку на плечо Чанбина и слегка сжимает. — Ты не мог знать, что такое произойдет. И тоже был сломан. Ты не виноват, Бинни… — С того раза больше не срывался, — будто не слушая его, шепчет себе под нос Чанбин. — Косяки — единственное, что я себе позволяю. — Бинни, — чуть сильнее сжимает его плечо Ликс. — Я не смог помочь Хенджину, Хэин. Не смог помочь и Хо вчера… Даже сейчас я помогаю Алиену из-за своей же ошибки. Это я дал ему целый… Он говорит спокойно, зная, что Джисон даже при всем желании сейчас не сможет переварить услышанное. Его тело все еще содрогается от рвотных позывов, и Чанбин не глядя прижимает к его губам протянутую Феликсом бутылку воды. — Если бы я… — Чанбин, — перебивает его Феликс, заглядывая в заслезившиеся глаза, — ты ни в чем не виноват, — чеканит он по слогам. — Ты не мог знать, что с ними со всеми произойдет. Но ты был рядом. Был рядом с Хенджином, вчера рядом с Минхо, заступаясь за него. Даже сейчас ты рядом с Алиеном. Чанбин опускает голову, скрывая глаза за челкой, и вытирает рукавом нос. — Спасибо, Феликс, — он возвращает на него свой взгляд и слабо улыбается. — Врать не буду, твои слова ничего не изменят. Эту вину я несу на себе уже не один год, и парни тоже со мной разговаривали. Но… как видишь, ничего не изменилось. Единственный, кто действительно мне может помочь осознать это все, — Чан. Но я давно не был у него на приеме… Ликс тяжело выдыхает и понимающе кивает, возвращая ему такую же улыбку. Затем коротко подается вперед и обнимает его одной рукой, пока второй придерживает Алиена, чтобы хоть чем-то, хоть самую малость, но поддержать. Чанбин обнимает его в ответ, крепко, утыкаясь лбом в плечо. Так, будто в этих объятиях есть спасение, хоть и мимолетное. Плечо Феликса становится якорем, точкой опоры в океане вины и самобичевания, которые слишком долго бурлят внутри. — Прости, что вывалил, — хрипло выдыхает Бин. — Не хотел тебя грузить этим. — Нет, — сразу возражает Ликс, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Не смей извиняться. Ты слишком долго держал это в себе. Чанбин криво усмехается, но эта улыбка уже чуть живее, не только из вежливости. Он коротко кивает и стыдливо переводит взгляд на Джисона, который, похоже, вымотался до полубессознательного состояния. Тело его уже не вздрагивает, только губы что-то бормочут, не складываясь в слова. — Надо умыть его, — шепчет Чанбин. — потом оттащим на кровать, пусть отоспится. — Да нам всем проспаться не помешает, — соглашается Ликс. — Угу… Поможешь? Феликс молча поднимается на ноги и подхватывает Джисона под локти. Они осторожно подводят его к раковине, и пока Феликс придерживает Алиена и его волосы, Чанбин быстренько ополаскивает лицо друга. Из комнаты доносятся шелест шагов и голос Хенджина: — Вы там как? Все нормально? — Да, — отзывается Ли. — Иди сюда, Бантик. Я подменю. Феликс и Чанбин переглядываются — устало и трезво. Ликс сжимает его плечо и первым выходит из туалета. В дверях появляется Хенджин с легкой тенью тревоги в глазах. Он проскальзывает внутрь и помогает Со донести Джисона до кровати. Ли же замечает, что на другой, свернувшись в клубочки, уже посапывают младшие, не дождавшись их возвращения. — Напишите, как проснетесь, — говорит Чанбину Хенджин. — Поспим, а там, может, и Чан уже приедет. Со несколько раз коротко ему кивает и аккуратно перемещает Алиена к стенке, чтобы самому умудриться улечься. Хван тем временем разворачивается к Феликсу и обнимает его за талию, мягко подталкивая к выходу. — Ну что? Пойдем домой, Бантик? Слабо улыбнувшись его фразе, Ликс обнимает в ответ и думает, что Хенджин и есть его дом.

***

Стоит Хвану завести Феликса в комнату и отвернуться, чтобы закрыть дверь, как тот прилипает к его спине, утыкаясь лбом в шейные позвонки. — Чего ты, Бантик? Парень медленно отнимает его руки от своей груди и подносит к губам. Оставив по поцелую на тыльных сторонах ладоней, неспешно разворачивается, облокачиваясь спиной о стену. Он притягивает парня к себе и медленно поглаживает лопатки. — Как ты? — Не знаю, — пожимает плечами Ликс, тычась носом в основание его шеи. — С тобой хорошо. Спокойно… — Мне с тобой тоже, — ласково улыбается Хенджин, крепче сжимая его плечи. — Никакая трава не помогает так, как ты. Феликс усмехается и тянет парня на себя, неторопливо пятясь к кровати. Упершись в нее ногами, он медленно садится и прячет лицо в складках футболки на животе парня, а затем так же медленно, будто на пробу, запускает кончики пальцев под ткань, поглаживая покрывшуюся мурашками кожу. Хенджин запускает пальцы в его волосы, перебирая мягкие пряди, и чувствует, как пальцы Ли постепенно смелеют, поднимаясь выше и выше и оглаживая подтянутые косые мышцы пресса. Тогда Хван осторожно их перехватывает, вытаскивая из-под своей футболки. Сжав его пальцы в своих ладонях, он садится рядом, заглядывая в застенчиво-виноватый янтарь. Он не просит, не говорит «хочу». Просто осторожно касается, а после еще и смотрит виновато… И Хенджин все понимает, мягко улыбается и кладет руку на его затылок, продолжая играться с волосами. Потом упирается своим лбом в его и прикрывает глаза. — Ты уверен, Бантик? Феликс робко кивает, сильнее сжимая его ладошку. — Думаешь, не уместно? — Не знаю, — шепчет тихо. — Но знаю то, что хочу забыться и раствориться. А так получается только с тобой. — Понимаю, — тоже понижает тон Хенджин и обхватывает его лицо ладонями, чтобы примкнуть к губам-бантикам в до безумия трепетном и невесомом поцелуе. Феликс сам откидывается на спину, утягивая Хвана за собой. Тот нависает над ним, упираясь локтями по обе стороны от его головы, и снова ощущает холодные подушечки пальцев на своей коже. Ликс не спеша начинает стягивать с него футболку, и, после того как она отправляется в свободный полет, Хенджин резко спохватывается, беспокойно глядя в глаза. — Стой, а ты как себя чувствуешь-то? Несильно болит? Феликс незаметно ежится от дискомфорта, который преследует все утро, а затем поджимает губы, укладывая ладошки на его талию. Смотрит снизу вверх своими невинными глазами и жует губы, переваривая мысли, которые крутятся в голове с самой ночи, когда они оба выдохнули и продолжили нежиться в объятиях после первого секса. — Несильно, — выдыхает еле слышно и отводит глаза в сторону, невесомо поглаживая тазовые косточки Хенджина. — Но я на самом деле хотел бы попробовать по-другому. — Да, конечно. Как скажешь, так и будет, — ласково улыбается Хван и кладет ладонь на его щеку. Он ожидал чего угодно. Что Феликс выберет позу, место, скорость, ритм… Но не то, что он озвучил в итоге. — Можно… Сегодня я буду вести? Хенджина словно кипятком ошпарило. Он нервно, слегка резко садится на колени, сдвигаясь к краю кровати, и смотрит на Ликса во все глаза. Перед ними возникают омерзительные картинки-воспоминания. Вроде смотрит на своего парня, которого любит до дрожи, а видит Чону. По загривку бегут мурашки, сползая по спине, и Хенджин неосознанно обнимает себя руками, скрывая еле заметную дрожь. Феликс видит мельтешащий страх в его глазах и медленно садится. Без резких движений, чтобы не напугать еще больше. — Джинни… — Ликс подается чуть вперед, но все еще держится на расстоянии. — Я знаю… Помню, — его голос тише, чем дыхание. Хван замирает, боязливо отводя глаза. Его губы слегка подрагивают, будто он снова хочет скрыться под защитной броней, но Феликс продолжает: — Я не прошу тебя отдать мне то, что тогда вырвали силой. — Бантик… — Хенджин будто хочет остановить, но Ликс мягко мотает головой. — Не прошу, чтобы ты делал это для меня. Я уже говорил тебе… что хочу заменить те прикосновения своими. Такими, какими они должны были быть. Он осторожно протягивает ладонь, не касаясь, предоставляя выбор и показывая, что сейчас решает только он. — Хочу, чтобы ты почувствовал то, что чувствовал я ночью. Когда тебя трогают с любовью. Не потому, что надо, не потому, что должен, а потому, что ты достоин быть любимым, Джинни. Феликс выдыхает. Его голос слегка подрагивает, но в нем нет давления — только безусловная, почти благоговейная нежность. — Если ты не готов — не будем. Только тогда, когда ты сам захочешь. Но если в тебе есть хоть крошка желания — я здесь. Рядом. Только ты и я. И только тогда, после этих слов, Хенджин поднимает глаза. Он долго смотрит на протянутую руку Ликса и тихо выдыхает, опуская плечи. Затем осторожно, почти по-детски касается его ладони пальцами. Хочется. Конечно ему хочется. С Феликсом вообще все попробовать хочется. Доверять, открываться, любить и отдавать всего себя. — Я боюсь, — честно признается Хенджин. — А я буду с тобой, даже когда страшно, — с любовной улыбкой отвечает тот. И в этом «даже» заключено все. Все, что делает их близость исцелением, а не повторением. Хенджин не отпускает его руку. Пальцы цепляются за пальцы, неуверенно, будто боятся, что все сейчас рассыпется на мелкие осколки. Феликс, ничего не говоря, отзывается прикосновением: проводит большим пальцем по костяшкам, а после бережно касается ладонью его лица и осторожно целует в кончик носа. — Давай просто ляжем, — шепчет Ликс, вновь утягивая Хвана за собой. И они ложатся. Спокойно и без суеты. Феликс укрывает их одеялом и медленно прижимает парня к себе, позволяя ему лечь сверху — не как доминант, а как тот, кого обнимают. Руки Ликса хаотично бродят по его обнаженной спине. Мягко гладят плечи, ребра, бока, лопатки, не смея опускаться ниже. Хенджин сдержан, тело напряжено, но собственное сердцебиение, которое выбивает азбукой Морзе не «мне страшно», а простое и короткое «люблю», успокаивает. — Все хорошо, — шепчет Ли, даже не зная кому — себе или ему. И Хван чуть расслабляется. Щекой ложится на грудь Феликса, слушая стук его сердца, и понимает: оно сейчас бьется для него. Ликс проводит рукой по его волосам и не спеша приникает губами ко лбу. Затем ниже — к виску, к щеке. Целует так, будто целует его прошлое. Того Хенджина, которого только что сломали. И тем самым лечит. Когда Хван сам касается губами шеи Феликса — это не шаг к сексу, это ответ на заботу. Их дыхание смешивается. Движения становятся чуть глубже, чуть смелее, но без огня — только с щемящей нежностью и теплом. — Хочу попробовать, — наконец выдыхает Хенджин, стыдливо пряча лицо в основании шеи парня. — Но если попрошу остановиться… — Мы остановимся в ту же секунду, — мгновенно отвечает Ли и закрепляет это обещание коротким поцелуем в щеку. Хван лежит под ним, глаза не отводит, будто боится, что, если закроет их хоть на миг, Бантик исчезнет, а вместо него появится другой… Но Феликс никуда не девается. Он смотрит на него — внимательно, чувственно и мягко. — Скажи, если не сможешь, — шепчет, обрамляя его лицо ладонями. — В любой момент. Я не хочу ничего, если ты не хочешь. Хенджин кивает. Медленно, будто с усилием. Но в этом согласии — готовность попробовать, не чтобы угодить, а потому, что он доверяет. Феликс касается его губ. Сначала легонько, осторожно — только дыханием, только намеком. Никаких резких шагов — лишь постепенное приближение. Руки скользят вниз, едва касаясь груди, живота и замирая всякий раз, когда он чувствует малейшее напряжение. Ли дышит ровно, спокойно, и Хван дышит вместе с ним, постепенно расслабляясь. Когда они сбрасывают оставшуюся одежду, это ощущается как освобождение, а не спешка. Ликс не торопится. Он берет смазку, греет ее между ладоней и только потом касается — мягко, очень медленно, не заставляя, не вжимая, не торопя. Хенджин чуть вздрагивает, и он останавливается. — Все нормально? — Да, — выдыхает тот. — Просто дай мне… немного времени. Он прикрывает веки, глубоко дыша, а Феликс продолжает касаться. Не ради собственного возбуждения, а ради его уверенности: что он рядом, что именно Хенджин управляет процессом. — Все будет хорошо, — шепчет Ли, целуя в висок и получая разрешение на большее. Феликс двигается медленно, поверхностно, не спеша входить глубоко. Каждый сантиметр движения будто прошит вопросами «не больно?», «не страшно?», «все в порядке?» Хенджин дрожит — не от страха, а от того, что его тело не протестует. Принимает. Не как раньше, через насилие, а по согласию. По любви. Он крепко держится за запястья Ликса, будто сам не верит, что все это реально. Чувствует себя заполненным, но не сломанным. Даже наоборот — собранным заново. Феликс внутри него, но не врывается, не вторгается, не берет — он отдает себя. Целиком и полностью отдает. — Джинни… ты невероятный, — выдыхает Ликс. Его голос срывается от переполняющих чувств. Он ведь действительно не гнался за этим. Просто хотел быть ближе, полностью исцелить, заменить тьму прикосновениями, которые не причиняют боли. Хенджин распахивает веки и улыбается. Облегченно и счастливо. В уголках глаз блестят слезы, и он резко обхватывает щеки Феликса ладонями, притягивая к себе. — Я люблю тебя. Я так тебя люблю!

***

Хенджин просыпается ближе к трем часам дня. Поясница неприятно ноет, а рядом посапывает вымотанный Бантик. Хван тихо и неверяще усмехается, разглядывая его умиротворенное веснушчатое лицо, и крепко обнимает, вдыхая родной запах его волос. И правда не верится. Он смог. Открылся полностью, загнал Слепого в клетку и закрыл ее на все замки. Хван Хенджин — посреди цветочного поля он заливисто смеется, раскидывая руки в стороны, и едва не плачет от легкости за грудиной. Всю тяжесть и зуд зацелованного губами-бантиками шрама как рукой сняло. И все благодаря ему. Благодаря его лекарству и спасению. — Люблю тебя, — шепчет еле слышно и целует в усыпанный созвездиями висок. Феликс не отвечает. Только чуть морщит нос, когда горячее дыхание касается его кожи, немного подбирает ноги и сильнее прижимается к Хенджину. Тот думает, что пусть весь мир рухнет, только бы Ли оставался рядом. И он сам, несмотря ни на что, останется с Бантиком. В чате тишина — видно, парни тоже еще не проснулись. Хван мягко выпутывается из объятий Феликса и целует в темную макушку. Чтобы не мешать ему своими ерзаньями, он решает спуститься в столовую и принести их обед — не оставаться же совсем голодными до ужина. Тихо выскользнув за дверь, Хенджин запахивает на груди теплую кофту и медленно бредет по пустому коридору. На пол сквозь окна-глазницы ложатся длинные полоски света, и все вокруг кажется неожиданно мирным. Почти чужим. Спускаясь по лестнице, отголоски боли в теле дают о себе знать сдержанным нытьем, но на душе удивительно спокойно. Парень выходит на улицу и прикрывает веки, подставляя лицо снежным хлопьям, что оседают на коже морозными поцелуями. По спине бегут мурашки от пробирающегося под кофту кусачего ветра. Внезапно плечо взрывается болью. Хван распахивает глаза и недовольно оборачивается на того, кто в него врезался. — Хенджин, ты? Извини. — Чани… — ошалело тянет парень, теряя все свое недовольство. Крис весь бледный, взвинченный и взъерошенный. Под красными глазами растянулись глубокие тени от бессонной ночи, а руки слегка подрагивают из-за количества кофеина в крови. Психолог еще раз коротко извиняется и, рвано развернувшись на пятках, исчезает за дверью общежития. — Чани! Хенджин бросается вслед за ним, нагоняя на лестнице. Он нервно хватается за рукав его куртки и тянет на себя, пытаясь остановить, но Чан прет наверх, не обращая на него внимания. — Куда ты? Как там Минхо?! Чани! На лестничной площадке между вторым и третьим этажами психолог наконец притормаживает и медленно оборачивается на Хенджина, а затем внезапно бросается ему на шею, сжимая в крепких объятиях. — Да-да, что это я… — Чани?.. У Хвана в животе все в узел скручивается. По сжатым бутонам цветов скачет тревога, отравляя лепестки своими прикосновениями. Он чувствует, как на шею что-то капает, а руки Чана сжимаются на его плечах. — Живой… — слышит он над самым ухом. Крис мягко отодвигает его от себя, но руки от плеч не отнимает, показывая ему свои слезы облегчения и усталую улыбку. — Слышишь, Хенджин? Он живой… — О боже… — Хван выдыхает тихий смешок, а затем, поджимая задрожавшие губы, уже сам набрасывается на Чана с объятиями. — Хо все еще в реанимации, но состояние уже стабильное. Врачи говорят, что прогнозы хорошие. Крис осторожно гладит его по бритому затылку, произнося эти слова как мантру. Спина парня подрагивает, а ткань куртки впитывает его слезы. — Все хорошо, все хорошо, Хенджин… — Все хорошо, — вторит ему тот и отстраняется, озаряя лучезарной улыбкой. Хенджин утирает щеки основанием ладони и рассыпается в благодарностях, от которых Чан начинает отмахиваться. Хван внимательно смотрит на него и впервые за долгое время замечает, насколько постаревшим кажется Крис. Не внешне, а внутри. Как будто этот кошмар выжег из него дни, недели, месяцы. Оставил только тревогу и вымотанную до нитки привязанность ко всем этим сломанным, но родным ребятам. — А ты куда так мчишь? Если к Джисону, то он все еще спит. Разбудить или ты сам? Лицо Чана резко мрачнеет. Он опускает голову, из-за чего на лицо отбрасываются еще более глубокие тени. И Хенджин все-таки видит и внешние изменения: седые пряди в угольно-черных волосах. — Нет, — почти утробно рычит психолог. — Сейчас не к нему. И снова срывается с места, продолжая скакать через ступеньки, чтобы быстрее добраться до третьего этажа. — Да куда ты?! Хенджин бежит за ним хвостиком, но Крис не прогоняет. Его тяжелые шаги звучат как поступь палача, поднимающегося на эшафот. Он заворачивает в правое крыло третьего этажа и останавливается у нужной двери. В этой комнате, по памяти Хвана, живет несостоявшийся убийца. Почти по соседству с Чанбином. Его глаза тут же наливаются кровью, стоит Чану занести кулак, чтобы постучать. — Я эту суку лично за уши на комиссию притащу. — Комиссия?! — вспыхивает Хенджин. — Только для галочки. Считай, что он уже исключен, — шипит сквозь зубы Крис и бьет костяшками пальцев по двери. От первого стука та со скрипом отъезжает назад, будто хозяин уже ожидал их. Чан оглядывается на Хвана, который от накатившей злости едва пар из ноздрей не пускает, и рывком толкает дверь, отворяя ее полностью. И они оба в панике отшатываются. Внутри погром: тетрадки и одежда разбросаны по всей комнате, а на кровати лежит бездыханное тело. Крис рвано заталкивает Хенджина внутрь, закрывая за ними дверь, чтобы никто больше этого не увидел, и зажимает нос ладонью, спасаясь от разъедающего легкие запаха крови. — Блять… Он медленно подходит ближе к трупу Мухона и осаживается на корточки. Задеревеневшая рука свисает с края постели, а под скрюченными пальцами валяется окровавленный складной нож. Тот самый, которым эта тварь пыталась зарезать Минхо. — Хенджин, ничего не трогай! — не оборачиваясь, гаркает психолог и поднимается на ноги, бегло осматривая развороченную кожу шеи. — Ага… Чани, тут… Крис оборачивается к нему, заглядывая в ошарашенные глаза. Хван шумно сглатывает вставшую в горле слюну и указывает на стену над свободной кроватью. На ней кровью жертвы выведены ярко-алые буквы, складывающиеся в простое, но пробирающее до мурашек:

Не трожь.

— Блять… Блять! — суетится Чан, запуская пятерню в волосы. — Хенджин! — он рвано бросается к оцепеневшему от ужаса другу и крепко обхватывает ладонями его плечи. — Никому пока ничего не говори! Слышишь меня? Хенджин! А у парня в голове со скрипом крутятся несмазанные шестеренки, вырывая из памяти короткие обрывки фраз и воспоминаний. — Защищает… — Чего? — переспрашивает Крис, пытаясь поймать его осоловелый взгляд. — Защищает. Чани, нас кто-то защищает! — Хенджин судорожно хватается за его предплечья и отрывает глаза от кровавого послания. — Нас точно кто-то защищает! Сначала Кенху, потом Расон… И эти двое! Они все нам так или иначе навредили! И это, — он нервно дергает головой в сторону надписи, — прямое подтверждение, что кто-то мстит за нас! — Хенджин… — Камеры! — сильнее стискивает свои пальцы Хван, перебивая. — У нас есть камеры! Мы сможем узнать, кто это! Чан отступает, когда Хенджин сбрасывает его руки со своих плеч и выбивает дверь ботинком. — Никому! — бросает он ему в спину. Хван кивает на бегу и мчит в свою комнату. Тот факт, что они на пороге разгадки, будоражит и разгоняет адреналин в крови. Но, несмотря на это, Хенджин все же притормаживает у двери, по-прежнему страшась разбудить Феликса. Тихо проскользнув внутрь, он замечает, что тот все еще спит, отвернувшись лицом к стенке и закутавшись в одеяло, как в кокон. Парень прикрывает за собой дверь и бросается к шкафу. Трясущимися руками выудив из сумки Ликса его ноутбук, он садится на старую кровать Хо и открывает его. Чертыхается, пока экран прогружается, и негнущимися пальцами вводит пароль. Затем быстро кликает на приложение, к которому подключены их камеры. Экран вспыхивает, и Хенджин почти не дышит, пока загрузка видеопотоков завершает свою бесконечную гонку по процентам. Он тут же находит нужную вкладку: третий этаж, правое крыло, ночь Кровавого бала. Парень быстро перематывает пленку, ища то, что внесет хоть какую-то ясность в их ситуацию. На экране коридор — пустой и тихий. Студенты возвращаются с испорченного праздника. Кто-то зажимает кровоточащий нос рукой, кто-то несет в руках каблуки. Никого подозрительного. — Давай… давай, покажи мне, кто ты, — шепчет Хван, нервно обдирая кожу с губ. На записи появляются младшие с Бином, а вскоре за ними и Алиен, после чего Хенджин принялся мотать быстрее. Полчетвертого, четыре утра, четыре пятнадцать… Он начинает отбивать ритм собственного бешено стучащего сердца пяткой об пол. И вот наконец с лестницы выворачивает Мухон. Вся его одежда и руки измазаны бордовым, а лицо похоже на кровавое месиво. Хван припадает к экрану, чтобы ничего не упустить из виду, и перестает быстро перелистывать пленку. Мухон с видео останавливается посреди коридора и заходится в надрывном кашле, выхаркивая сгустки крови на бордовый ковер. Он падает на четвереньки, пытаясь откашляться и восстановить дыхание, но на это уходит слишком много сил и времени. В этот момент Хенджин замечает промелькнувшую тень. Кто-то подбегает к Мухону, помогая подняться. Хван до треска сжимает рамку ноутбука пальцами, пытаясь рассмотреть появившегося из ниоткуда человека, и тихо выругивается. На нем черные мешковатые вещи, а капюшон практически полностью скрывает лицо. Неизвестный ведет Мухона к его комнате, придерживая за плечи. Но стоит тому отворить свою дверь ключом, как его грубо хватают за шкирку и буквально вталкивают внутрь. Хенджин впивается зубами в нижнюю губу и прокусывает ее, приближая запись с камеры, после чего тут же цепенеет, теряя дар речи. Негнущимся пальцем поставив видео на паузу, он увеличивает и картинку, чтобы лучше рассмотреть. Слезы начинают застилать взор. Глаза неверяще бегают по знакомому лицу, выглянувшему из комнаты своей жертвы. По самому родному в этом мире лицу. Лицу Феликса.