непрожитая жизнь.

— Да пошел ты, идиот! — бросает напоследок Пчелкин, скрываясь за входной дверью. Спешно спускается по подъездной лестнице, попутно ища в кармане пачку сигарет. Злость распирает изнутри, пульсирует в висках, и Витя даже жалеет, что не дал Космосу в нос за язык его длинный.

***

День тянется невозможно долго, все отложенные на «потом» дела требуют сиюминутного решения, бесконечно чем-то возмущается Белый, громко цокает каблуками Люда о кафель в коридоре и Пчелкину кажется, что еще чуть-чуть, и стоящая рядом пепельница полетит в стену, с дребезгом разбившись, усыпет пол окурками. — Ты чего злой такой, Вить? — Саша нависает сверху над рабочим столом Пчелкина и улыбается абсолютно по-дурацки. — Сань, отъебись от меня, — сохраняя спокойствие из последних сил просит Витя, вытаскивая из ящика очередную кипу бумаг. Белов головой покачивает и взгляд переводит на настенные часы. — Нужно в область скататься, документы передать, а потом езжай домой, Пчел, я с остальным разберусь. Максу позвоню, подбросит тебя. Витя послушно кивает головой, сил сопротивляться нет. Буквы в тексте сливаются в единую кляксу, к горлу подкатывает ком, а на лбу выступает испарина от духоты офисной. Так что Пчелкин с особым энтузиазмом возвращает бумаги обратно в ящик, накидывает на плечи пальто и, пожав на прощание руку Белому, спускается вниз. Стоит двери офиса распахнуться, как наспех уложенные волосы развивает промозглый мартовский ветер. Витя кутается в шарф и, не поднимая головы, спешит в машину. Макс в зеркало заднего вида на Пчелкина смотрит и вопросов не задает. Автомобиль плавно трогается с места, Витя шарф снимает и закуривает, бросая папку с бумагами на соседнее сиденье. Спустя полчаса машина останавливается около огромного дома, у ворот которого уже ждут. Витя через окно затонированное оценивает размеры жилища и вслух удивляется: «Живут же люди!». Полноватый мужчина, заметив приехавших, поправляет пальто и подходит к машине, открывая заднюю дверь. — Макс, воздухом подыши, — командует Пчелкин и протягивает руку новому партнеру. Переговоры и подпись документов занимают не больше пяти минут, и когда вернувшийся Макс автомобиль заводит, у Вити вновь раздражение внутри копится, словно без него бы не справились. Но долго злиться не удается, звонит Белый, и, отчитавшись о проделанной работе, Пчелкин откидывает голову на спинку сиденья, устремляя взгляд в окно. Пейзажи местные радуют мало, сменяются одна за другой тоненькие березы, измученные и серые, изредка по встречной полосе проезжают машины, но на большой скорости разглядеть их толком не получается. И вдруг Макс бьет по тормозам, снижая скорость до минимума. Пчелкин, едва не разбивший нос о переднее сидение, оглядывается и впереди видит плотный ряд машин, что для загородной дороги вообще не свойственно. — Прости, командир, не увидел, — оправдывается Макс. Машины проезжают медленно, и разглядеть причину «пробки» удается только подъехав ближе. Обе полосы занимают разбитые вдребезги автомобили, а издалека с включенными мигалками спешит скорая. — Тормозни, — просит Пчелкин. Макс удивляется, но машину аккуратно паркует чуть поодаль. Витя и сам не понимал почему потребовал остановки, но что-то внутри подсказывало, что здесь он нужен. Скорая останавливается на обочине, из кабины автомобиля спешно выходят фельдшеры. Витя быстро оказывается у одной из машин, с виду менее поврежденной. Рядом с водительской дверью на асфальте сидит парень, Пчелкин опускается на корточки и видит, что у того нос разбит, щеки перемазаны кровью, а руки трясутся бешено. Дышит парень тяжело, но, заметив скорую, вдруг поднимается резко, подошедшего Пчелкина и не замечая. — Она, — задыхается тот, пытаясь объяснить медикам, — она в машине. — Вы тоже пострадавший? — обращается уставший врач к Пчелкину. — Нет, я, — тот теряется, не зная что ответить, — я помочь подошел. Окровавленный парень намеревается обогнуть машину и оказаться рядом с врачами, но Витя вовремя того за рукав куртки хватает. — Подожди, не лезь, — Пчелкин протягивает парню сигарету и руку с плеча его не убирает. — Мы ехали, а он в нас влетел, — неразборчиво пытается объяснить тот, указывая рукой в сторону второго автомобиля, — я по тормозам… Витя знаком был с разными людьми, в разном состоянии ему доводилось их видеть. И обычно чужие эмоции мало его волновали, но в этом несчастном трясущемся парнишке боли было столько, что Пчелкин едва ли не физически ее ощущал. Но вдруг походит врач и по одному только взгляду становится все ясно. — Я вам соболезную. Гул машин вмиг заглушает истошный крик, словно и не человеческий даже. Медики вытаскивают носилки, следом достают из машины девушку. Нехотя, но Пчелкин все же бросает на нее взгляд — та словно и не пострадала вовсе, разве что небольшая ссадина выступала на бледной щеке. Парень просит дать ему попрощаться, врачи кладут носилки на асфальт и тот моментально оказывается рядом, сжимая своими перепачканными ладонями ее руку. — Трудно ему будет, — говорит врач, оказавшийся вдруг рядом, — сигаретки не найдется? Все вокруг безжизненно серое: и деревья, и жухлая трава, и небо, тучами затянутое. Разве что ярко-красная «девятка», а рядом с ней носилки и парень, истошно рыдающий. Вите жутко становится, по спине мурашки бегут, словно и ему часть боли этого парня передалась, словно его теперь она изнутри пожирает. Витя не знает, сколько прошло времени, но врачи заносят безжизненное тело, укрытое цветным покрывалом в машину. Пчелкин подходит к парню, сидящему на асфальте, опускается рядом и заглядывает в его глаза. А те — безжизненные, Вите вмиг еще более жутко становится, подобного он никогда не видел. Словно стекляшки, устремленные в одну точку, пустые и погасшие. Пчелкин зачем-то снимает свой шарф, наспех наматывая его на шею парня. — Мы поругались с ней, — голос у того тихий и дрожащий, — а теперь я и прощения попросить не могу… Вскоре подъезжает и полиция, и вторая машина скорой помощи, уже без мигалок. Выходят врачи и под руки заводят парня внутрь, усаживая на кушетку. Витя долго смотрит вслед уезжающей «скорой», лишь после того, как машина скрылась из виду, возвращается к Максу, все это время сидевшему в салоне. Пчелкин называет адрес, на который его нужно отвезти. В горле пересохло, руки дрожат, а в голове тишина, перебивает которую лишь одно желание — скорее доехать. Никогда раньше чужое горе так не задевало Витю, никогда настолько не переплеталось с его жизнью. И казалось, словно и у него самого внутри теперь зияющая дыра. Машина паркуется у подъезда, Макс оборачивается на Пчелкина и смотрит вопросительно — адрес не знакомый. Но Витя ничего не говорит, из машины выходит быстро, судорожно ища в увесистой связке ключей нужный. Окна квартиры на четвертом этаже прикрыты плотными шторами, Космос никого не ждал. Он знал прекрасно, что если с Витей они поругались, то объявления его стоило ожидать в лучшем случае через пару дней, а то и недель. Просторную спальню освещала небольшая лампа с прожженным абажуром, негромко что-то рассказал диктор вечерних новостей с экрана телевизора. Холмогорова жутко клонило в сон, и он уже собирался укрыться одеялом пуховым до самого носа и крепко-крепко уснуть, но покой нарушил проворачивающийся в замочной скважине ключ. Сперва Космос подумал, что зачем-то к нему решил наведываться отец, но тот не имел привычки приходить без приглашения. И, нацепив на босые ноги теплые тапки, Холмогоров побрел по темному коридору к двери входной, попутно вспоминая, у кого еще мог быть ключ от его квартиры. Но на пороге стоял тот, кого Космос меньше всего ожидал увидеть — Витя. Лицо у него было мертвецки-белое, под большими глазами вырисовывались темные круги. Холмогоров уже было приготовился задать ряд вопросов, но Пчелкин обхватил его крепко-крепко, носом ледяным в плечо утыкаясь. И Космос сперва опешил — не была Вите свойственна такая нежность без видимых причин. — Ты чего, Вить? — полушепотом спрашивает тот, словно боясь спугнуть. — Прости, Кось, прости меня, — шепчет в ответ Пчелкин, шмыгая носом. Холмогоров абсолютно не понимает, что успело произойти за недлинный день, но догадывается, что нечто страшное. Обнимает по-прежнему крепко, второй рукой поглаживая влажные от вечернего дождя волосы. И стоят они так долго, абсолютно по-дурацки. Чужое пальто, сырое и холодное, неприятно на обнаженной коже ощущается, но Холмогоров внимания не обращает. Вещание новостей сменилось помехами, из спальни теперь негромко доносился шум, прерываемый Витиным сбивчивым дыханием. И, может когда-то Пчелкин и расскажет обо всем Холмогорову, но пока лишь берет с него клятву никогда больше не ругаться. Космос клянется.