непрожитая жизнь.

Музыка бьет по ушам, путаются в голове многочисленные голоса и разговоры, а перед глазами то и дело мелькают нарядные дамы, вслед за которыми весьма подвыпившие мужики с распахнутыми до пупа рубахами. Воздух вокруг давным-давно пропитан сладкими духами, смешанными с крепким табаком, от чего к горлу ком подкатывает и хочется дыхание задержать.  Закрывшись в кабинке туалета и приложив лоб к холодному кафелю, Космос понимает, насколько же он пьян. И осознание это накрывает волной, словно минуту назад еще было терпимо, а сейчас все - точка невозврата. Ноги не ощущаются совершенно, словно чужие пришили к телу, в голове вата, а взгляд не фокусируется ни на чем. Ледяная вода в чувства не возвращает, зато, стоя перед грязным зеркалом, Космос с досадой замечает, что на груди бежевого пиджака красуется алое пятно, оставленное вином или настойкой ягодной. Но скорбь по испорченному пиджаку длится недолго, дверь уборной открывается, и внутрь заходит Пчелкин, сам едва на ногах стоящий. Оценивающим взглядом с ног до головы проходится по Космосу и исчезает в одной из кабинок. Холмогоров закуривает, подпирая спиной холодный кафель, и едва держится, чтобы не опуститься на пол и в сон не провалиться.  – Пчел, поехали домой, - просит Космос, как только Витя оказывается рядом.  Пчелкин вглядывается во все то же несчастное зеркало, поправляет совершенно растрепавшуюся прическу, а на просьбу Космоса улыбается широко и пьяно. – Долго ехать придется. – Это почему?! - удивляется Космос, пытаясь в голове простроить маршрут. – Кос, ты сдурел? - Витя взгляд переводит на брюнета и улыбаться не перестает. - Мы в Сочи, блять!  Информация такая Холмогорову кажется бредом и он смеется в ответ, но тут дверь в тесное помещение вновь открывается и на пороге уже оказывается виновник торжества, под руку которого держит девушка, примерно вдвое меньше. – Пьянь! Хоть бы раз день рождения отметил без блядей и сивухи! - причитает та, ведя едва живое «тело» до места назначения.  – Вот, это Леха, мы у него на дне рождении, - поясняет Витя, словно без него было бы не ясно. Дальнейшие события из памяти стираются напрочь, себя Космос находит в коридоре гостиничного номера. Голова раскалывается настолько, что непосильным кажется даже открыть глаза, не то что подняться. Космос убеждается, что в кармане брюк по-прежнему лежит паспорт и кошелек, и муки похмелья становятся чуть менее ужасными. Кое-как добиравшись до обезболивающей таблетки, Холмогоров осматривает творящийся в номере хаос, среди которого на кровати лежит Пчелкин, почему-то в одной рубашке, светлый ворот которой перемазан женской помадой. Но вдруг раздается телефонный звонок и, ища мобильник в куче из одежды и одеял, Космос понимает, что одна таблетка с нещадно гудящей головой явно не справляется. – Да, - грубо отвечает Холмогоров, наконец найдя телефон. – Кос, ты? И Холмогоров не успевает съязвить в ответ, потому что еще раз смотрит на мобильник, понимая, что отвечает на звонок предназначенный Пчелкину. – Вы как долетели? В Москве уже? - сыплет вопросами Белый. – В какой Москве, Сань, я только глаза продрал, - Космос отправляет в себя еще две таблетки, чтобы уж точно забыть про пульсирующую боль, а желательно и про наличие головы вообще. – Да уж, - раздается на том конце телефонной линии после молчания, - а ты видел, что за окном то?  Вопросы начинают порядком раздражать и хочется уже скорее закончить эту телефонную пытку, но Саша не останавливается. – Там у вас шторм, вроде как. Но вы мне тут не сильно нужны, посидите до следующего рейса, и Пчелкину скажи, чтоб перезвонил мне.  Наконец мучения заканчиваются и Космос шумно выдыхает, бросая телефон вновь в кучу одежды. Приоткрывает плотные шторы и обнаруживает, что небо по ту сторону окна и вправду затянуло тучами черными-черными. – Бля-я-ять, - раздается голос осипший, - Кос, ты видел время?! – Еще один, - усмехается Холмогоров, опускаясь на противоположную часть кровати, - видел. – У нас же самолет! - Витя садится, тут же зажимая руками виски и глаза щуря. – Улетел три часа назад, - Космос протягивает бутылку воды и блистер таблеток, в котором осталось ровно две. – Погуляли, блять, - злится Пчелкин, глотая обе.

***

Ливень, неожиданно накрывший город, стихает только к вечеру. Космос предлагает выйти на улицу и Пчелкин соглашается, так как стены номера давят, а из занятий разве что телевизор, крутящий в эфире один и тот же нудный бред. От отеля до побережья дорога занимает не больше пяти минут. Песчаный пляж встречает московских гостей сырым песком, закрытыми ларьками и вырванными из песка зонтиками. Кругом такая пустота, что становится даже немного жутко, разве что море по-прежнему шумит, ударяя волнами о берег.  – А могли бы в Москве быть давным-давно, - возмущается Пчелкин, без энтузиазма осматривая местные пейзажи. – Ты же хотел в отпуск, - Космос опускается на песок, не жалея светлых брюк, и откуда-то достает бутылку ягодной настойки, утащенную вчера из кабака.  – Явно не в такой, - Витя опускается рядом, поправляя вьющиеся от влажности волосы. – А мне нравится тут, - Космос делает глоток, морщится, и устремляет взгляд в море темное-темное.  Пчелкин забирает настойку, и тоже всматривается куда-то в линию горизонта. Он силится вспомнить, когда последний раз отдыхал на родных курортах, но в голове отчего-то всплывает лишь воспоминание о первом знакомстве с морем. Отцу тогда дали путевку в Ялту, а пятилетнему Вите выпала возможность провести лето не среди панелек и городской пыли. Прошло так много лет и событий, но Пчелкин до сих пор помнил свой детский восторг от увиденного, от чувства абсолютной свободы и бесконечности.  А Космоса накрыла теплая ностальгия воспоминаний, как в старших классах они с Витей собирались в излюбленной беседке и тянули одно на двоих пиво, нагретое солнцем и июльским зноем. И было это так давно, словно в прошлой жизни, словно те Космос и Витя с нынешними разве что имена общие имели.  И вновь воцаряется тишина, только от дневной она отличается разительно. И Витя уже даже не злится, не вспоминает самолет улетевший, и голова болеть перестала. – Мы сто лет никуда так не выбирались, - подмечает Пчелкин, прижимая к груди коленки. Космос в ответ молчит. Делает глоток настойки и опускается на спину, взгляд устремляя в ночное небо, затянутое тучами. Так много хочется сказать, но в голове пустота, кажется, что слова будут лишними. Холмогоров вслушивается в морской шум, а губы в улыбке расплываются. И пусть Витя агностик до мозга костей, и ни за что бы не согласился с Космосом, но тот убежден был, что судьба существует, что не просто так в людской жизни складываются обстоятельства. Не просто так обрушивается шторм, не просто так переносятся рейсы, даже пьянка до беспамятства в кабаке была не просто так.  – И чего ты молчишь, космическое чудовище? - Витя, недолго думая, опускается рядом. Холмогорова словно бьет волна тока, проходя от пят до макушки. Такое обращение к себе он не слышал несколько лет, словно и не было его никогда. Ловко все-таки человеческая память умеет спрятать на самую дальнюю полку такие дорогие воспоминания.  – А чего мне говорить? - голос Космоса тихий-тихий. – Ты до сих пор меня любишь? - спрашивает вдруг Пчелкин. И Космос вновь молчит. Ответ очевиден, но озвучивать его отчего-то до ужаса страшно. Только недавно вновь надулся мыльный пузырь надеждой стабильности, а один ответ мог лопнуть его за долю секунды и Космос не был уверен, будет ли это правильно. Не часто среди рутины повседневной появлялось время на философские размышления, но давным-давно Холмогоров понял, что с Витей у них никогда не будет «надежно и стабильно». Никогда не будет «правильно», никогда не будет социально одобряемо, никогда не будет без удавки страха, на шее стягивающейся. Но точно будет «навсегда», потому что разорвать эту круговую поруку за столько лет ни у кого не хватило смелости. Вите от молчания этого становится тошно, он вновь поднимается и, стянув туфли, направляется к морю, так и не дождавшись ответа. Вода холодная мочит брюки, а в ступни едва ощутимо впиваются выброшенные штормом ракушки. Пчелкин руки в карманы брюк убирает и устремляет взгляд куда-то вдаль, там где едва заметно темное море сливается с горизонтом. В носу щиплет и глаза мокнут, от чего становится еще более мерзко, стыд волной накрывает, не давая возможности сделать вдох. В голове пульсирует лишь один вопрос: «Почему все так?!». И Пчелкин бы рад отмотать время вспять, может быть, был бы уже женат, носил бы на пальце бесполезную железяку, возвращался бы вечером к теплому ужину, и жил бы, если не счастливо, то уж точно стабильно.  Космос понимает, что молчание затянулось. Оставляет на песке полупустую бутылку настойки и тихо-тихо подходит к Пчелкину, спиной стоящему. Голову опускает на плечо, носом упираясь в шею напряженную. – Да, - едва слышно произносит тот. Витино «и я тебя» тонет в шуме волн.