непрожитая жизнь.

Маленькую кухню заливают лучи еще холодного мартовского солнца, пробивающегося сквозь ажурный тюль. На плите негромко бурлит кофе в серебряной турке, окутывая ароматом всю квартиру. Пчелкин сверлит турку взглядом, ожидая скорейшего приготовления, от скуки перебирает конфеты в хрустальной вазочке. Утреннюю тишину и спокойствие прерывает разве что доносящийся из ванной комнаты шум воды, но тут звонит телефон и Витя, выключив наконец конфорку, на звонок отвечает. – Да, Сань, доброе утро, - Пчелкин плечом прижимает мобильник к уху, вытаскивая из шкафчика две кофейные чашки. – Ты дома?  – Дома, где ж я могу еще быть, - Витю допрос утренний напрягает, но врать Белому было уже занятием привычным. Вскоре становится ясно, что звонит Саша скорее от скуки, занять себя пустой болтовней. Спрашивает про машину, про планы на выходные, рассказывает что-то об Ольге и Ване. Витя слушает не особо внимательно, отвлекаясь то на сигарету, спешно тлеющую меж пальцев, то на кофе остывающий. Но тут из коридора доносится звук ключей, проворачивающихся в скважине замочной и Пчелкин застывает, абсолютно не понимая, что происходит. – Все, Сань, перезвоню, - едва успевает сказать тот, как дверь открывается. Витя не видит вошедшего, но по одним лишь шагам понимает - это Юрий Ростиславович. Внутри все замирает, но прежде чем Пчелкин успевает придти в себя, открывается дверь из ванной комнаты, заполняя коридор густым паром. – Блять! - доносится голос Космоса и тот спешно скрывается обратно в крохотной комнате.  – Ты прости, что я без приглашения, - отец замолкает, по всей видимости, оглядываясь вокруг себя, - ты не один?  Космос молчит и Пчелкин, вжавшийся в кухонную табуретку, прекрасно его понимает. Крах неминуем и Вите больше всего на свете хотелось бы провалиться сквозь землю, вместе с зажатой в руках чашкой кофе. Ему казалось, словно на голову рухнуло небо, потому что отец Космоса никогда дураком не был и явно все понял.   Тем временем в дверном проеме кухни появляется Холмогоров старший и, пересекаясь взглядом с раздетым Пчелкиным, застывает в немом молчании. А сзади него Космос, наспех укутавшийся в банный халат, а в глазах у того читался ужас неподдельный, смешанный с мольбой. Но Витя бы и сам от помощи не отказался, его вмиг окутало липкое чувство страха, сковывающее дыхание, а заодно и полное непонимание, что же будет дальше.  Юрий Ростиславович, словно и не произошло ничего, буднично протягивает руку Пчелкину, тот в ответ свою тянет, всеми силами стараясь дрожь скрыть. Его такая реакция пугает больше остальных.  – Пап, кофе будешь? - тараторит Космос, выглядывая из-за отцовского плеча. Холмогоров старший молча опускается напротив Пчелкина, снимает очки и трет переносицу, морща лоб. Космос на Витю смотрит и одними губами произносит: «пиздец».  – А покрепче что есть?  – Есть! - Пчелкин порывается встать, но очень быстро вспоминает, что одежды на нем неприлично мало, поэтому жестом указывает Космосу на кухонный шкафчик. Холмогоров младший выуживает из шкафчика едва начатую бутылку коньяка и рюмки, опуская на стол. Смотрит на Витю, а тот бледный-бледный, не ярче снега за окном. Космос на ногах негнущихся опускается на третий табурет, а тот в свою очередь скрип жалостный издает.  Юрий Ростиславович наливает в рюмку коньяк и выпивает залпом, не чокаясь. Уши режет тишина, прервать которую у Космоса и Вити сил не находится. – И давно вы? - спрашивает мужчина, взгляд на Космоса устремляя. – Да мы просто вчера вернулись поздно, Вите далеко было ехать, - начал было Космос. – Ты лапшу мне на уши не вешай! - обрубил на корню отец.  – Со школы, - тот не находит ничего лучше, чем сказать правду. Вите кажется, что он прирос к этому несчастному табурету. Обнаженные плечи покрываются мурашками, во рту сохнет, а руки, спрятанные под стол, трясутся бешено. Мужчина вновь опустошает рюмку, подпирает ладонью подбородок и теперь уже взглядом прожигает их обоих, смотря то на сына, глаза прячущего, то на Витю, от страха побелевшего.  – Я догадывался, - Холмогоров достает из нагрудного кармана пиджака пачку сигарет, - давно догадывался. Космос хочет что-то сказать, но лишь беззвучно рот открывает, не в силах издать и звука. Нет, он, кончено, догадывался, что по заветам Драгунского все тайное становится явным, но такой диалог с отцом виделся ему разве что в страшных снах. И Космос был бы понял, если бы за подобное ему разбили нос, понял бы, если вывезли в лесополосу, даже бы отстранение от дел бы понял. Но реакцию отца предугадать было невозможно, а неизвестность пугала даже больше приставленного к виску пистолета.  – Главное, ребята, чтобы никто из ваших не узнал, - Юрий Ростиславович вздыхает как-то особенно тоскливо и прикуривает сигарету, - а так…может, оно и к лучшему. Космос, взглядом сверливший скатерть разноцветную, голову поднимает и смотрит на отца, не веря в услышанное. Тот курит, устремив взгляд куда-то за Витю, то ли в окно, то ли просто в пустоту. И кажется, что нужно сказать что-то, но слов по-прежнему нет. – Я не могу этого понять, - продолжает мужчина, - но и злиться на вас я не могу. Я догадывался, давно очень, а вот теперь узнал, - губы того расплываются в улыбке, - лучше уж так, чем без любви жить.  И не был Холмогоров старший философом, да и романтиком тоже не был. Витя с детства был очарован его подходом к жизни, его мудростью, каким-то не человеческим понимаем и терпением. И сейчас, опустив на лицо ледяные ладони, Пчелкин готов был разрыдаться, то ли от стресса пережитого, то ли от свалившегося ему на голову принятия, то ли от всего вместе взятого. – Да не трясись ты так, Вить, - обращается Юрий Ростиславович к Пчелкину, - это не худшее, что могло произойти.