Миниатюра

Длинная рокировка - помимо общепринятого значения,

имеет и другой смысл: три поражения подряд.

Возникло от обозначения 0-0-0.

Длинными языками по стенам – отсветы свечей. Привычная картина, видимая множество раз. Столь знакомая до каждой острой грани, до каждого угла. В этой картине лишь одна, но столь важная переменная. Наличие красок. Небольшая комната, подвал скорее, тонет в мягких оттенках. И впервые они не утопают в серости чужой иллюзорной реальности. Маленькая, но столь, наверно, приятная деталь. Людям, кажется, были важны цвета, пусть видели они далеко не все. Хотя Форд наверняка был готов пожертвовать и ими ради своей Музы. Билл сидит в кресле, прислонившись к спинке. Теперь в этой цветной картине он лишь один из оттенков, а не самый главный цвет, пусть в чужом измерении он всё равно выглядит несуразно. Словно неподходящая деталь пазла. Острые углы в мягком кресле, что Форд поставил около своего стола, чтобы всегда видеть свою Музу. Теперь Сайфер мог проще проникать в чужой мир, пусть его сфера влияния всё ещё ограничивалась лишь взаимодействием с одним человеком. С тем, на ком была его метка. Иметь возможность касаться физически была приятным бонусом. Он закидывает одну тонкую ногу на другую и на фоне вновь слышится неприятный хруст, но для Форда, кажется, это было лучшей музыкой из всех, что ем приходилось слышать. Прошло уже достаточно времени, чтобы тот привык к новому виду своего божества. Недостаточно, чтобы Билл принял все аспекты человеческого тела. Что-то всё равно казалось странным, неприятным даже. Например то, что в трёх гранях, до самых краёв наполненных безумием, появились чувства. Пока неясные, плотно переплетенные с грязной космической пылью. Те, в которых предстояло ещё разобраться также, как Пайнс разбирался в чертежах, раскиданных по столу. После долгих месяцев работы в подвале хижины, это место наконец можно назвать уютным. Может, дело в том, что он наконец обжился, а может, теперь он просто старается для одного конкретного существа. После того ритуала в комнатах стали появляться мягкие подушки, подсвечники, которые Форд находил в местном комиссионном магазинчике. Кресло, опять же, которое парень нашел в глубинах того хлама, что остался от прошлых владельцев, и привёл в достойный вид. Оно напоминало о чём-то почти королевском и было самым мягким предметом интерьера в доме. Его Музе подобное было не нужно, человеческая оболочка, по наблюдениям ученого, не нуждалась в удобстве и отдыхе, но Билл продолжал устраиваться напротив, когда Стэнфорд работал, и каждый раз Форд тихо радовался чужому присутствию. Без Билла он, наверное, уже сошёл бы с ума. Тот стал константой каждого его уравнения, тем стержнем, на котором теперь держалось всё существование Форда. Убери его – и мелкие детали рассыпятся, станут хаосом и беспорядком, не имеющим смысла. Билл наблюдает за человеком с тонкой улыбкой, уголки губ натягивают кожу, словно с него слезает маска, столь давно прилипшая к лицу, что уже начинает надоедать. Демон жмурится, тянется одним движением к учёному, цепляясь за чужое бедро, безошибочно касаясь того, где была метка. – Отложи их пока. Я, кажется, обещал тебе рассказать больше о других измерениях, – Сайфер не тянет Форда ближе, но под тонкой кожей _желание_, чтобы карманный человек был ближе. Чтобы под острыми зубами оборвалось дыхание, а сердце было сожрано в странном порыве обладать, – или мне спалить все твои бумажки? Рука тянется к кружке с кофе, остывшем до состояния горькой жижи, но останавливается на полпути. Парень не вздрагивает, привыкший к прикосновениям, которых стало куда больше теперь, но едва заметно краснеет. Метка вспыхивает жаром, чувствуя руку хозяина, уже поджившая до розового бугристого рубца, но всё ещё слабо побаливающая. Это куда лучше, чем в первые дни после нанесения метки – Форду приходилось глотать обезболивающее, чтобы уснуть. "Другие измерения" как свисток для дрессированного пса, и Форд одним движением сворачивает чертёж, над которым работал последние несколько дней, и обращает всё своё внимание на Музу. С таким энтузиазмом дети слушают новую сказку, вот только рассказы Билла – реальность, до которой они вот-вот доберутся. Парень разворачивается вместе со стулом, так, что его колено теперь почти соприкасается с чужим, острым и неестественно изогнутым, как и всё в образе Билла, от которого у нормального человека поползли бы мурашки по спине. Стэнфорд Пайнс восхищен настолько, что не может прекратить делать маленькие зарисовки чужих черт с натуры на полях книг и чертежей, пока Билл не видит. Или делает вид, что не видит. – Если их спалить, замедлится наш проект. Но я готов слушать, моя Муза, – пауза, чтобы снять очки, отложить их на стол, – я весь твой. Дёргать за чужой поводок, почти заставляя лизать себе пальцы, до безумия приятно. Биллу кажется, что попроси он Форда вскрыть ради себя глотку – тот сделает это без вопросов, лишь бы угодить своей Музе, лишь бы получить ещё немного одобрения. Ненормальная любовь, ненормальное доверие, которое в один момент может разбиться с треском стекла. Сайфер даже сидя возвышается над Фордом, смотрит так, как божества смотрят на своих последователей – со снисхождением. – Уверен, если раскрошить твой череп на кусочки, то внутри найдётся всё нужное, чтобы их восстановить, – улыбка на губах больше похожа на оскал хищника, бешеного и голодного, что находится рядом со своей жертвой, но не может даже укусить, – или твой мозг вывалится на землю и растечется, кто знает. Вы, люди, такие хрупкие. Пальцы задумчиво касаются чужого колена, острые линии прикосновений на мягкой ткани. Билл почти видит под этой тканью свою треугольную метку, и от того ещё приятнее. Форд подпирает щеку ладонью, слушая внимательней, чем любую из лекций. Пальцы сами тянутся записать отдельные моменты, парень с легкостью выделяет из чужой речи факты о других мирах, уже привычный к манере общения его Музы. Перед глазами вспыхивает и гаснет образ собственного вскрытого черепа, но Форд только встряхивает головой, прогоняя глупые мысли. Билл бы не стал, конечно же. – Мой мозг куда эффективнее в моей голове, а не на полу, – неловкий смешок, – если ты, конечно, не передумал насчет портала. "Не передумал насчёт меня." – На самом деле вселенная – это голограмма. Голографическая карточка в кармане непостижимого существа, на которой нарисован клубок измерений, – звучит, конечно, как бессвязный бред, но демон уверен, что Форд поймёт, – одно его неловкое движение – и нас всех перемелет в космическую пыль! Забавно, не так ли? Все мы – лишь иллюзия на ламинированной бумажке. Билл вновь откидывается в кресло, не продлевая прикосновение, жмурит единственный глаз, вспоминая, что именно находится по ту сторону портала, что строил Пайнс. Бескрайний клубок, измерения, столь различные в своей сути. И в каждом Билл побывал, наследил так, что теперь его три угла – главный ориентир для поимки. Даже смешно, что небольшая вечеринка наделала столько шума. Потеря прикосновения кажется почти болезненной, и на грани сознания зудит желание притянуть чужую ладонь обратно. Чего он, конечно же, не делает. Билл – солнце, греющее своими лучами, но далекое настолько, что обычному смертному не дотянуться. И Форд не хочет стать Икаром, что в своих попытках прикоснуться к божественному сожжет свои самодельные крылья. Не хочет, но каждой мыслью и каждым шагом ближе будто бы уже склеивает перья воском, зная, к чему это приведет, и не страшась последствий. – Так что, если кто-то вскроет твою прелестную головушку и вытрясет из неё всё, в масштабах измерений это совсем ничего. Никто и не заметит, – Сайфер стучит пальцем по собственному лбу, но в голове лишь мысль о том, как красиво смотрелись бы чужие глаза, вырванные, на его ладонях, – за порталом их невероятное множество. Будь то моё, двумерное и совершенно скучное, или Царство кошмаров! Вот это было весёлое местечко, мы с ребятами очень долго там развлекались. Убийственное веселье! Потому что количество погибших существ там перевалило за три сотни. Потому что кровь, когда-то пугающая, в тот момент была приятной. – Я бы мог рассказывать об этом бесконечно, знаешь! Столько мест, которые тебе понравятся. Рассказы увлекают, будто сказки, которые, парень знает, реальны. Воображение рисует картины других измерений, и сил усидеть на месте нет. Стэнфорд вскакивает, подходя к пробковой доске, увешанной листами и стикерами, делая какие-то пометки, пламя свечей подрагивает от резких движений. Пока Билл так разговорчив, пока он здесь, нужно ловить момент. Знания Музы были на вес золота, Стэнфорд собирал их по крупицам, записывал, боясь упустить хоть что-то. – У меня слишком много вопросов, и я не знаю, с чего начать, – парень воодушевленно улыбается, – двумерное измерение, как в нем вообще выглядят трехмерные фигуры? Я был бы просто отпечатком моих ботинок или будто нарисованным персонажем мультфильма? Яркий, будто светящийся взгляд смотрит на Билла Сайфера с почти щенячьим обожанием, с восхищением, которого редко удостаивались и боги. – А измерение кошмаров? Ты из него проникаешь в сны или?... Я бы хотел побывать везде, ты хорошо описываешь, но увидеть это своими глазами, исследовать всё – мечта. Та искра, с которой Форд смотрит на Билла, забавляет. Эта искра обожжёт его собственные крылья, но тот этого даже не поймёт. Эти крылья Билл бы сам с радостью обломал, выдрав с корнем из спины, чтобы Форд не смог от него улететь. Чтобы остался рядом навсегда, даже если жизнь людей конечна. В свете свечей острые грани его лица становятся почти опасными, кажется, прикоснись – и из пальца пойдёт кровь. Так же заостряется и улыбка, с которой демон наблюдает за тем, как возится с заметками Стэнфорд. Одно движение, и всё это сгорело бы в синем пламени, если бы Билл захотел. Если бы перестал контролировать себя лишь на секунду. В голове всё ещё отголосками чужие крики. – Тише, тише, шестопал, не торопись, – Билл смеётся, ставит подбородок на ладонь. Для него все это лишь секунда перед грядущим весельем, пусть и растянувшаяся на долгие месяцы. Для него это лишь маленькая задачка, решение которой давно находится перед глазами, для Форда же – дело всей жизни. И это даже забавно, как мелко думают люди, – у нас ещё достаточно времени, чтобы я тебе всё рассказал. Единственный глаз следит за чужими движениями, и они по-смешному нелепы. Слишком топорны и быстры. Так копошатся муравьи под взглядом человека. – Ты был бы отпечатком собственной руки. Впрочем, достоверно мы никогда об этом не узнаем. Всё, что осталось от моего измерения, – Сайфер цепляется пальцами за свой цилиндр, легонько его трясет, и из донышка того вываливается пару крупиц космической пыли, они оседают на брюках демона и тут же исчезают, словно сливаются с его образом, – Вот это. Так что его ты точно никогда не увидишь. Увидит лишь Билл, в те редкие моменты, когда вспоминает о собственных родителях. Но перед глазом каждый раз лишь кровь. Внутри грудной клетки – тот огонь воодушевления, жажда, стремление к новому и неизведанному, с которым Форд живёт всю свою жизнь, подпитывая его всё новыми и новыми знаниями. Теперь пламя целиком и полностью поддерживает Муза, и языки этого пламени теперь окрашены ярко синим, и для Форда это почти зависимость. Он подсел на эти знания, словно на сильнейший из наркотиков, добровольно, прекрасно зная, что эта жажда может его поглотить, стоит только перестать задумываться о бытовых и ненужных мелочах. Сон, еда – мешающие аспекты человеческого существования. Завитушки букв струятся из под пальцев, складываясь в ровные ряды, запечатляя слова демона на бумаге. В дрожащем свете свечей кажется, будто написанное шевелится, слова меняют свою форму, перетекая из одного в другое, живые существа, хранящие в себе знания. Форд засматривается, пытаясь проморгаться от видения, но лишь на мгновение, прежде чем снова обратить свой взгляд на Билла. Как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как исчезают мелкие блестки пыли. Слова о родном измерении его Музы почти ранят, но добавляют будто бы человечности острым углам и прямым линиям. Боги тоже чувствуют, боги тоже теряют. Ученому сложно представить, каково это – в один день лишится всего, что тебе дорого. – Мне жаль, Билл, – в голосе звенит искренность, а не вежливое участие, – нет ничего, в чем я бы мог помочь? Отомстить виновному или... Слова обрываются, будто кто-то щелкнул тумблером – что может Форд из того, что не Билл не сможет сделать сам? Глупости, обычному человеку пытаться помочь божеству. – Это зверьё сожрёт тебя целиком, Форд, даже не пытайся, – Билл невесело усмехается. И на руках у него – куда больше крови, чем он помнит. Когда-нибудь собственными острыми зубами он подавится, но пока что они вгрызаются в Форда. На языке – фантомный привкус чужой души, что хочется удержать подольше. Демон поднимается с кресла, возвышаясь над Фордом, подходит ближе, разглядывая записи. Все они сделаны аккуратным витиеватым почерком, и этот контраст с несуразной внешностью и социальной неловкостью забавляет. Форд выглядит неправильной, но столь привлекательной формулой. Пальцы касаются чужого плеча – единственное с чем он может взаимодействовать в реальном мире теперь – это Форд. Сжимают, впиваясь когтями. – Знаешь, я проведу тебе экскурсию. Просто безумное путешествие с моими ребятами, тебе зайдёт. Ложь, конечно же, что оседает между ними в очередной раз. – Бесконечная вечеринка! Без пары сломанных костей, конечно, не обойдётся, но это сопутствующие убытки! Сломанные кости, вывернутые наизнанку люди, вытекающие глаза… Билл уже предвкушал всё то, что сотворит с Гравити Фоллс. И от того внутри всё сильнее разгоралось привычное безумство. От такого касания стоило бы вздрогнуть – ненормально горячая ладонь, неестественно длинные пальцы и когти, которыми можно легко вспороть кожу. Форд расслабляет плечи, ещё немного, и будет ластиться к рукам. – Экскурсия? Звучит просто замечательно, я и мечтать не мог о таком, пока учился в колледже, – смущенная улыбка почти незаметна, – всё множество вселенных, как на ладони, и столько путей для изучения! Парень поворачивается, задирает голову, чтобы удобнее смотреть на свою Музу, и неожиданно для себя смущается такой близости. Между ними расстояние столь малое, что жар тела Билла просачивается прямо под кожу, опаляя, и парень сдерживается, чтобы не прильнуть к своему солнцу ближе. – Думаю, я переживу несколько...Переломов, если понадобится. Не страшно, если ты будешь рядом, Билл. В конечном счёте, Стэнфорд и так отдал как свое тело, так и свою жизнь. Сайфер почти чувствует чужое сердце в своих ладонях , и сжать его до хлопка, до того, как оно лопнет, кажется слишком соблазнительным. Вместо этого он медленно перемещает руку с плеча на лопатки, потом – на талию, тянет к себе ближе, заглядывая в глаза. В этих глазах – особенная маленькая вселенная, ни раз видимая Биллом, состоящая из формул и звёзд. Уникальная, куда более заманчивая, чем Земля. В ней он мог бы найти что-то большее, чем вечное веселье, ставшее для него способом сбежать от криков, заполняющих три грани. В воздухе – запах трав, воспоминаниями о том ритуале, что связал их навечно. То самое решение Форда, что привело их сюда. К откровенности, что Билл не позволял себе столетия. Слишком близко, слишком ярко – всё окружение меркнет на фоне Билла, будто они проваливаются в измерение снов. Форд жмурится на мгновение, осознавая лежащую на талии руку, а после все же набирается сил, чтобы взглянуть в глаза, встретиться с расплавленным золотом радужки. И утонуть в нём. Через секунды промедления Стэнфорд вспоминает, как дышать, еще через мгновение понимает, что не стоит так откровенно пялиться на свою Музу. – Потанцуем? Четыре поворота – один факт про измерения, – их новая сделка, маленькая и совсем смешная по меркам той, что они уже заключили. По сравнению с продажей жизни, танец – ненормально смехотворная цена. Только вот потакая даже столь мелким желаниям Билла, Форд лишь сильнее затягивает удавку на собственной шее. Демон перехватывает чужую ладонь, переплетает пальцы и тянет парня на себя, делая первый шаг, потом второй. В воздухе – тихая, потусторонняя будто, мелодия, звучащая лишь в ушах. Слова застревают в горле комом, но парень силой воли выдавливает из себя хрипло: – Хорошая сделка, – выдох, и ладонь опускается на чужое плечо, – согласен принести такую жертву в оплату. Звучит смехотворно – они оба знают, что оплата чуть ли не приятней, чем награда за неё, для Форда так точно. Он так близок к солнцу, что его жар отпечатывается ожогами на сетчатке. Не слухом, но разумом – мелодия, которую будто бы однажды услышал, и теперь та не выходит из головы, прокручиваясь заезженной пластинкой. Кажется, будто барабанные перепонки дрожат сами по себе, источая звук, а не получая его извне. Форд теряется на мгновение, чувствуя головокружение, но улавливает нужный ритм в переплетении нот. Свечи вздрагивают в такт, и Стэнфорд знает, кто ведёт в этом танце. Музы всегда направляют своих творцов. Тихим перезвоном знакомых граней – стук каблуков по полу. Раз, два, три. Билл заканчивает на третьем повороте и тянет Форда ближе, заставляя того прогнуться в пояснице. Демонам положено юлить, это в основе их природы, а в Сайфере хитрость помножена на три грани и возведена в абсолют. Улыбка на губах – тонкий оскал зверя, что получил в когти желанную добычу. Ту, что никогда не сбежит и не ослушается. – Тебе не стоит доверять там кому-то, кроме меня, Форди, – тихое предостережение в лицо, почти в самые губы, как клятва верности, работающая только в одну сторону. Боги не принадлежат людям, они лишь смотрят на них свысока, забавляясь их попытками привлечь к себе внимание. Билл куда материальнее Бога, в которого верит большинство. К нему можно прикоснуться, и всё равно кажется, что отведи взгляд лишь на секунду, и перед глазами окажется пустота, что насмехается, – другие измерения безумны и буду честен некоторые там те еще занозы в заднице. Не удивлюсь, если кто-то решит позариться на твой прекрасный умишко. И этот “кто-то” останется без рук, потому что прикасаться к тому, что принадлежит Биллу Сайферу, опасно для жизни. Они кружат в танце, и Форд, кажется, и вовсе не касается пола – ноги не заплетаются, хотя парень никогда не умел танцевать: на выпускном из школы отирался у стенки, да и особо желающих пригласить очкастого заучку потанцевать ни у кого не было, а сам подходить он всегда стеснялся. В голове – тысяча вопросов, ждущие быть озвученными, в голове – целая вселенная, переплетение мыслей-галактик, потоков идей, живых и ярких. Так под невзрачной коркой жеода скрываются драгоценные друзы кристаллов. Три поворота, и они описывают идеальный треугольник на каменном полу. Форд озадаченно хмурит брови, но любое едва зародившееся возмущение потухает, стоит откинуться назад, сильнее цепляясь пальцами за идеальный костюм Билла. Но чужие руки держат крепко, не давая упасть. Разделенный на двоих вдох, мгновение, в котором хочется остаться навсегда. – Понял, – Стэнфорд облизывает губы, пытаясь подобрать слова, – буду держаться тебя, Билл. И верить только тебе. И они снова вливаются в ритм потусторонней мелодии. Раз, два три. Снова три поворота, не заканчивая четвёртым. Тонкая иллюзия доверия, что рушится, если всмотреться в детали. Пальцы заползают под рубашку, оглаживают кожу, пока их обладатель мечтает разрезать мясо, находящееся под ней, на лоскуты. Форд бы прекрасно смотрелся на огромной тарелке, что преподносят Биллу. – И держись подальше от людей, что бредят тем, чтобы меня убить. Они просто не понимают ничего в юморе, зануды. Форд верит в свою Музу сильнее, чем древние народ в своих божеств, что приносили в жертву лучший скот и красивейших из детей. Потому что его бог сияет в ладонях обжигающим осколком солнца, его бог смотрит на него единственным сияющим глазом, и потому Форд верит. Знает, что Билл Сайфер защитит его, несмотря ни на что. Они вновь замирают, и парню кажется, что это тоже своеобразный ритуал. Их следы куда прозрачнее охряной краски, им не сравниться и с тяжелыми багряными мазками подсохшей крови, но стоит прикрыть глаза, и на полу видятся три угла и три стороны. Форд хочет сделать шаг назад, шаркнуть ногой, добавляя закрытый глаз. Разрядами тока – прикосновения к голой коже. Дурманящие, отвлекающие от несостыковок, погрешностей, которые Форд бы заметил, будь он чуть менее... – Разве тебя можно убить? Муза, ты бессмертен, как бессмертны идеи, – смущенный смешок, и ладонь, скользящая ближе к чужой шее с плеча, почти касаясь коротких волос затылка, – но я буду защищать тебя, обещаю. Как никого и никогда прежде. Три поворота, три угла. Форд видит все неровности, очевидные для любого, кто взглянет на общий план картины. И Форд сам закрывает себе глаза, готовый их выколоть, если придётся. – Полностью убить невозможно, но поверь мне, есть вещи куда более неприятные, чем смерть, – например, вечное заточение. Одиночество без возможности связаться с кем-либо. То, что пугает гораздо сильнее, чем он может пока что себе представить. Билл невольно отклоняет голову, прижимаясь к чужой ладони. Та кажется слишком холодной по сравнению с температурой его тела, но это прикосновение согревает невероятно сильно, – Будешь моим рыцарем в сияющих доспехах? Смотри, чтобы я не оказался драконом. Он тихо смеется, потому что Билл Сайфер куда опаснее дракона. Он опаснее кого-либо в этом измерении. Безумнее любого в других. Божества обычно эфемерны, они растворяются, стоит только приблизиться к ним, ухватить что-то большее, чем просто очертания образа. Билл же жмётся к Форду ближе, позволяя не просто разглядеть каждую грань – потрогать. И даже когда тот порежется – это будет только его, Стэнфорда, ошибка. Волосы под пальцами на удивление мягкие, и парень позволяет себе пропустить пряди сквозь пальцы, подняв ладонь выше. Билл реален, осязаем до невозможности, и Форд, кажется, вот-вот задохнется от чувств. – Буду защищать тебя, кем бы ты не оказался, – Стэнфорд уводит взгляд в сторону, смущенный, но продолжает, – и что бы не случилось. Быть рядом с тобой – главная константа моей жизни. Танец напоминает погружение в сон, плавное, с всё сильнее замедляющимся сердцем и дыханием, с всё сильнее путающимися мыслями. Те цепляются друг за друга в бесконечном хороводе вокруг горящего внутри пожара, и Форд, кажется, видит отражение его пламени в чужих глазах, стоит в них заглянуть. Отблески пламени свечей, или эфемерных звезд из тех же снов, или что-то большее, не разобрать сейчас. Мелодия становится тише, звучит почти неслышно, и момент замирает, слишком похожий на сон. Вокруг почти мелькают силуэты звёзд, слишком похожие на простые пылинки. За них не зацепиться взглядом, как и разумом за слишком быстрое желание, непонятное настолько, что на секунду Билл замирает. Раз, два, три, четыре. Но вместо факта об измерении – прикосновение губ, горячее, обжигающее не только Форда, но и самого Билла. Он впивается в чужие губы зубами, оставляя ранки, словно пытаясь сожрать учёного. Оторвать хотя бы маленький кусочек от закуски, которую нельзя съесть целиком. Пальцы ложатся на поясницу, проминают её так, что кажется ещё немного – и раздастся хруст. Первый перелом, который Форду придётся стерпеть ради Билла. Четвертый поворот застает врасплох, Форд почти спотыкается, теряя равновесие, почти наваливаясь на чужую высокую фигуру в поиске точки опоры. На губах – привкус солнечных лучей. После – соленый привкус крови. И это тоже ритуал, та же маленькая жертва, и Форд отдает её со всем своим рвением. Со всей любовью. Даже если под чужой силой Стэнфорд разобьется подобно фарфоровой фигурке. Парень жмётся ближе, даря ответное касание губ, прикрывает глаза, под веками – геометрическая фигура из трех равных линий. Он замирает, подобно пойманной добыче, лишь мелко вздрагивая на особо сильных укусах. Жертвенный агнец на алтаре, что сам подставляет шею под ритуальный нож.