Фейерверки и перья

      — Гермиона, просыпайся! — прозвучал голос Сары Грейнджер за дверью. — Завтрак уже на столе, а мы с папой торопимся на работу! Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула её мать — бодрая и собранная, как всегда. Серые глаза блестели от утренней суеты, а пышные каштановые волосы были затянуты в высокий аккуратный хвост. — Сегодня вечером ужин у доктора Пикфорд. Хочешь пойти с нами? — спросила она, входя в комнату и присаживаясь на край кровати. Гермиона сонно приподняла голову с подушки и покачала ею: — Нет, мам, пожалуй, побуду дома. — Дорогая, ты уже неделю почти не выходишь. Разве что в книжный и обратно, — мягко заметила Сара, внимательно вглядываясь в лицо дочери. — Может, всё-таки что-то случилось? — Всё хорошо, — тихо ответила Гермиона, слабо улыбнувшись. — Просто хочу отоспаться. — Ну ладно, — вздохнула женщина, наклоняясь и целуя дочь в макушку. — Но только не проваляйся весь день в постели, ладно? Она улыбнулась, махнула рукой на прощание и направилась к выходу. Как только дверь закрылась, в образовавшуюся щель тут же просочился рыжий комок шерсти — котик радостно мяукнул и ловко запрыгнул на кровать, уткнувшись в ноги хозяйки. — Ох, Глотик, если я сейчас не встану, кто же тебя накормит? — с улыбкой пробормотала Гермиона и, подхватив кота на руки, неохотно соскользнула с кровати, натягивая пушистые тапочки. На нижнем этаже хлопнула входная дверь, и сквозь окно она увидела, как родительский автомобиль выезжает с подъездной дорожки. Спустившись по ступенькам, Гермиона заметила, что в гостиной, как всегда, работал телевизор — с экрана бодро вещала симпатичная ведущая, рассказывая, как приготовить идеальную овсянку для заряда энергии на весь день. Девушка подошла и с привычным движением нажала кнопку выключения. Родители постоянно забывали его выключать. Не от рассеянности — просто из-за вечной спешки. Усталость, работа, суета… Она привыкла к этому с детства. К тишине, наступающей после хлопка двери. К дому, наполняемому звуками уже только ею самой. Семья Грейнджеров жила в тихом живописном пригороде Лондона — в уютном двухэтажном доме с пятью спальнями. Дом они арендовали, и это заметно било по бюджету: почти вся их зарплата уходила на оплату жилья. Из всех комнат чаще всего использовались только две — спальня родителей и спальня Гермионы. Остальные стояли почти пустыми. Одна служила для редких гостей, вторая — использовалась как библиотека и кабинет, а третья, когда-то принадлежавшая бабушке с дедушкой, постепенно превратилась в склад ненужных вещей. Там пылился старый детский велосипед, коробки с журналами и папки с историей болезней пациентов — их сберегал с педантичной заботой отец. — А вдруг когда-нибудь возникнет уникальный медицинский случай! — вечно оправдывался он, когда миссис Грейнджер в один из своих редких выходных бралась за генеральную уборку в комнате памяти. Рон однажды сказал, что ни Гарри, ни Гермиона никогда не поймут семью Уизли — потому что никогда не жили в бедности. Гермиона тогда промолчала. Она понимала куда больше, чем казалось со стороны. Сейчас её семья действительно жила в достатке, но это было не всегда так. Когда Сара встретила Роберта, он был бедным студентом медицинского колледжа, весь в учебниках и с трудом сводивший концы с концами. Он даже не мог позволить себе сводить девушку на ужин. А она, дочка состоятельных адвокатов, выбрала его — тихого, умного, доброго. Её семья такой выбор не одобрила. Вскоре родители выгнали Сару из дома, надеясь вразумить её и склонить к браку с перспективным молодым человеком, сыном высокопоставленного чиновника. Но Сара не передумала. Она и Роберт снимали угол и работали допоздна в университетском кафе, чтобы выжить. Однокурсники Роберта потешались над их «романтикой в фартуках», но они держались вместе. Жизнь начала налаживаться только после переезда родителей Роберта в Лондон. Когда Гермионе исполнилось пять, он, наконец, получил постоянную работу, и семья сняла двухкомнатную квартиру. А когда Сара вернулась из декрета и устроилась работать в ту же клинику, что и муж, денег стало чуть больше. Спустя пару лет они перебрались в тот самый дом, где теперь и жили. Но путь до этого был непрост. И Гермиона знала это с детства. Она хорошо помнила, как в детском саду над ней смеялись за «скучную одежду» — аккуратные, но простые платья из скромных материалов, сшитые заботливыми руками бабушки Джин. Тогда это было всё, что семья могла себе позволить, и бабушка настаивала, что с любовью сделанное — лучше дорогого. А ещё Гермиона прекрасно помнила того самого белого зайчика, подаренного бабушкой в её первый школьный день. Игрушка была сделана полностью вручную — мягкий хлопок, аккуратные стежки и крошечная улыбка, вышитая с таким трепетом. Девочка носила зайца с собой каждый день в ранце. Это был её оберег. Но дети могут быть жестокими. — Смотрите, у нашей тихони Грейнджер наконец появился друг! — раздалось однажды на перемене, когда Барбара Милн, одноклассница с маникюром и розовой помадой, вытащила игрушку из её сумки. Она рассмеялась своей противной, натренированной в зеркале улыбкой и, вытащив что-то ярко-розовое из кармана, начала «декорировать» мордочку зайца. — Жалко, что он даже не улыбается! Ну ничего — мы это исправим, — сказала Барбара, размазывая по ткани жирную помаду. Эта сцена врезалась Гермионе в память навсегда. Она не плакала. Просто стояла, сжав кулаки, и молчала, глядя, как на её зайца чьей-то глупостью и злобой накладываются жирные розовые мазки. После школы она молча шла домой, сжимая игрушку в руках. Когда, открыв дверь, она увидела, что мать сидит на кухне с красными глазами, она уже знала, что случилось. Бабушка умерла. Гермиона пыталась изо всех сил оттереть помаду с белоснежного зайца до поздней ночи с помощью щётки и мыла. Только вместо чистоты были испачканные руки, ожоги от моющего средства и порезанные в кровь пальцы. С тех пор она поклялась себе: никогда больше не молчать, если происходит что-то несправедливое. Даже если дрожат губы. Даже если боишься. Не плакать — действовать. А книги… Книги стали её убежищем. Она читала всё подряд. Они были понятны, логичны, честны — в отличие от детей. Она думала, что, если станет умной, всегда будет знать ответы, всех сможет переубедить, завоюет уважение. Пожалуй, только в Хогвартсе она поняла, что это совершенно не так. — Ну что, чем займёмся сегодня? — тихо проговорила Гермиона, устроившись в тени беседки на заднем дворе. Рядом с ней зевнул и улёгся Живоглот. Июль щедро укрывал всё своим тяжёлым жаром — воздух был плотным, как горячее одеяло, и даже ветер не шевелил листвы. Она сняла резинку с волос, позволив им свободно рассыпаться по плечам, и посмотрела на свой дом — знакомый, родной, и в то же время такой тихий, слишком тихий после всего, что довелось пережить в этом году. Прошло уже семь дней с тех пор, как Гермиона вернулась из Хогвартса. Неразобранный чемодан с книгами, всеми конспектами и палочкой так и стоял у стены в её комнате. Впервые за всё время учёбы у неё не возникло ни малейшего желания взяться за летние задания. Она подтянула к себе ноги и стала наблюдать, как лениво, но безуспешно Живоглот гоняется за кузнечиком. Его движения были такими же вялыми, как и её мысли. После лабиринта — и после того, что случилось внутри него — никто из друзей вслух не обсуждал случившееся. Ни Рон, ни Гермиона не стали торопить Гарри с рассказами. Они ждали. Он поделится, когда будет готов. И всё же память возвращалась к тому вечеру снова и снова. Гермиона не была близко знакома с Седриком Диггори. Поздоровалась с ним всего один раз — на Чемпионате мира по квиддичу, когда они пересеклись с его отцом. Но его тело… неподвижное, безжизненное в траве у края лабиринта… оно стояло перед глазами до сих пор. Она, Рон, миссис Уизли и Билл были одними из первых, кто оказался у входа в лабиринт, когда с трибун донёсся отчаянный крик Гарри. И потом — долгие минуты неизвестности, когда лже-Грюм увёл Гарри, а их никто не пускал в больничное крыло. Тогда у Гермионы внутри всё оборвалось: а вдруг Гарри тоже… Он выжил. Можно ли сказать, что всё обошлось? Волан-де-Морт вернулся — это были слова, от которых в буквальном смысле холодом сдавливало грудь. Дамблдор, Снейп, профессор Макгонагалл — все подтвердили рассказ Гарри. Грюм оказался вовсе не Грюмом, а сыном Барти Крауча, и вся история выстроилась по кусочкам — страшный, выверенный план. Но министр магии, Корнелиус Фадж, отмахнулся. Он не захотел верить. А когда Крауч-младший был пойман, Фадж первым делом послал к нему дементоров. Гермиона до сих пор помнила, как в её голове вибрировало одно и то же: он убивает свидетеля, он тушит огонь, прежде чем все узнают, что в мире снова стало по-настоящему темно. Яркое жужжание у уха вырвало её из мыслей. Живоглот с шипением попытался прыгнуть на бабочку, и Гермиона краем глаза уловила, как его пухлый бок трясётся от усилия. Она хмыкнула — почти улыбнулась. А потом вспомнила. «Записка…». Перед отъездом Виктор Крам подошёл к ней, немного скомканно пожелал хорошего лета и протянул клочок пергамента со своим адресом. Она положила его в сумку и с тех пор ни разу не смотрела на него. Гермиона резко поднялась, спугнув кота, и направилась в дом. Поднявшись по лестнице и открыв чемодан, она села на пол и извлекла из сумки не только листок с болгарскими строками, но и… банку. Внутри сидело нечто зелёное и дрожащее от раздражения — а может, и от страха. Маленький жук, отзывающийся на имя Рита Скитер. Гермиона нашла её на подоконнике в Больничном крыле после третьего испытания. Без промедления поймала и упрятала в банку с крошечными отверстиями. Рона и Гарри это потрясло до глубины души, но она была довольна. Впервые за долгое время — по-настоящему довольна. — Прости, дорогуша, совсем про тебя забыла, — пробормотала Гермиона, глядя в банку. — Надеюсь, у тебя хватило времени хорошенько всё обдумать. — Она покрутила стеклянную ёмкость в руках. — Соглашение ведь в силе, да? Год без лжи, сплетен и грязи. Не уверена, что ты выдержишь, но, может быть, это будет ценное испытание… в духе Турнира Трёх Волшебников, — ухмыльнулась она, вновь усевшись у окна и поставив банку перед собой. Жучок замер, уцепившись за стенку, будто слушал. — Ладно. Сегодня тебя выпущу. Она не знала, кому сейчас труднее — маленькой пакостной анимагше, наказанной чувством вины, или ей самой, пытающейся справиться с болью и тревогой, которой не обучают ни в одной книге на свете. После сытного завтрака Гермиона переоделась из пижамы в лёгкие шорты и выцветшую футболку с логотипом какого-то музыкального фестиваля, на котором никогда не была — подарок от дочки маминой подруги. Спустившись вниз с сумкой в руках, она надела кеды и вышла на крыльцо. Там её уже ждал велосипед — родители заботливо выкатили его из гаража до её приезда. Сев на седло, девушка неспешно поехала по тихим улочкам пригорода. Однообразные дома с аккуратными зелёными газонами и одинаковыми почтовыми ящиками казались вырезанными из одной книги про «идеальную жизнь». Тут жили врачи, преподаватели, служащие офисов — добропорядочные люди с расписанием и стрижкой газона по пятницам. Она свернула в знакомый парк, где проводила детство, и остановилась у дальней скамейки, почти потерянной в кустах. Привязав велосипед к перилам, взглянула по сторонам — никого. Спокойно прошла вглубь зелени, туда, где листья скрывали от взгляда прохожих, и достала банку. — Прости за задержку, Рита, — хмыкнула Гермиона, с лёгкой ухмылкой отвинчивая крышку. — Надеюсь, ты хорошо обдумала своё поведение. Жук вздрогнул, замирая на мгновение, а потом расправил крылья и резко взвился вверх, исчезая в зарослях. — Вот бы крылышки ей, конечно, немного подрезать… — пробормотала Гермиона, провожая её взглядом. — Не сомневаюсь, что подслушала всё, что могла — особенно то, что Дамблдор говорил министру. — Грейнджер? Гермиона Грейнджер? — раздался насмешливый, неприятно знакомый голос. Она вздрогнула и резко обернулась. — Барбара… Привет, — ровным тоном сказала Гермиона, с трудом сдерживаясь, чтобы не застонать вслух. — Выглядишь… мило. «Барбара Милн. Только не эта встреча». Когда Гермиона ушла учиться в Хогвартс, она надеялась, что никогда больше не увидит одноклассницу, которая испортила ей целое детство. Но вот она — вся такая же, как в памяти: острые черты лица, с выражением вечного превосходства, чуть вытянутое, крысиное лицо с розовой помадой, блестящей, словно слизь. Рыжие волосы теперь были до плеч, а на ней — вызывающе короткая джинсовая юбка и топ, больше напоминающий кусок ткани, чем одежду. Барбара держала за руку высокого парня. Приглядевшись, Гермиона узнала в нём Эндрю — своего бывшего одноклассника и первую, пусть и наивную, детскую влюблённость. Правда, те чувства пропали, как только она поняла, что он с ней только из-за домашки. — Ой, ты? А мне говорили, что тебя увезли в какую-то спецшколу. Или в закрытый интернат, — с довольным видом произнесла Барбара, смерив Гермиону с ног до головы. — Хотя, знаешь, я узнала тебя сразу. Волосы по-прежнему выглядят ужасно. Ты так и не научилась за ними ухаживать? Гермиона покраснела. Не от стыда — от ярости, которая буквально пузырилась под кожей. Стиснув кулаки, она ровным голосом ответила: — Барбара, мы не виделись много лет и… давай так: мне пора. Она шагнула мимо, задевая плечом её бок, и направилась к своему велосипеду. «Если бы у меня была палочка… Хотя нет. Даже не палочка. Канареечная помадка от близнецов — вот это было бы идеально. Или хлопушка от Фреда… Они ведь не попадают под статью о несовершеннолетнем колдовстве, а результат был бы… просто волшебным…». Позади опять послышался голос Барбары. — Ну точно, школа для проблемных! Видел, как она взбесилась? Ещё бы немного — и вцепилась бы мне в волосы! Гермиона резко остановилась. Медленно развернулась и пошла обратно. — Барбара, знаешь что? — заговорила она приторно ласковым голосом, подходя ближе. — Ты оказалась права. На долю секунды лицо рыжей дёрнулось от удивления. — Я действительно учусь в очень необычной школе. И, знаешь… у нас есть правило: с теми, кто перегибает, долго не церемонятся. Она ещё шагнула вперёд — теперь между ними почти не было расстояния. — В первый день таких, как ты, мы целенаправленно запихиваем головой в туалет. Мои волосы шикарны только потому, что ни разу с унитазом не встречались, в отличие от твоих. Хотя… с твоим выражением лица ты и так смахиваешь на мокрую канализационную крысу. И, прежде чем Барбара успела что-либо вымолвить, Гермиона развернулась, гордо вскинув голову, и эффектно взмахнула копной волос так, что прядь угодила однокласснице в лицо. — Крыса! — закашлялась та с отвращением. — Ты мерзкая су… Гермиона не оглянулась. Она снова села на велосипед и покатила домой, чувствуя, как отпускает грусть, с которой проснулась этим утром.

***

      Уже на второй неделе каникул Гермиона неожиданно получила письмо от… Виктора Крама. Хотя она не оставляла ему свой адрес, он каким-то образом сумел выяснить, куда именно написать. И что удивительно — он воспользовался вовсе не совой, а обычной магловской почтой. — Тебе письмо из Болгарии, — сообщил отец за завтраком, протягивая белый плотный конверт. — От… Виктора Крама. Кто это? Гермиона чуть не уронила тост. Она всегда с осторожностью рассказывала родителям о Хогвартсе и волшебном мире, совершенно не упоминая лишнего. О Турнире Трёх Волшебников они знали лишь по её расплывчатому описанию: «соревнование между школами, чтобы обменяться опытом и знаниями». И ни слова — про Седрика, про задания, про Волан-де-Морта. Они волновались бы слишком сильно. А ей казалось, что скоро начнётся нечто, что утаить будет ещё тяжелее. — Я же говорила, что на Турнире участвовали ученики из других школ… — сказала она с лёгкой улыбкой, стараясь выглядеть максимально спокойно. — Видимо, это один из них. Мы немного общались. Ложь давалась ей всё легче, и это её страшило больше, чем хотелось бы признавать. Отодвинув тарелку, Гермиона взяла письмо и поднялась в свою комнату, перескакивая через ступени. На письменном столе, растянувшись рядом с брошенной домашней работой по нумерологии, спал Живоглот. Он чуть приоткрыл один глаз, стоило хозяйке появиться, и лениво проследил за тем, как она опустилась на кровать и развернула письмо. — Ну что, посмотрим, что ты там написал, — пробормотала Гермиона, вскрывая аккуратный конверт.

«Привет, Гевмиона!

Я не получил твоего письма, поэтому решил написать первым. В Хогвартсе мы так и не смогли поговорить как следует, и мне жаль, что всё закончилось именно так. Я понял, что та статья — ложь. Гарри сам сказал мне, что между вами ничего нет. Но после инцидента с представителем вашего Министерства Каркаров запретил покидать нам корабль. Поэтому я не подошёл, когда хотел. Прости за это. Надеюсь, ты мне ответишь. Я был бы очень рад, если бы ты приехала ко мне в Болгарию этим летом.

С уважением, Виктор»

Гермиона замерла, перечитывая письмо второй раз. Она совершенно забыла о его приглашении. Или… вытеснила? После конца учебного года в голове не осталось места ни для романтики, ни для каких-то личных впечатлений. Поездка в Болгарию? Сейчас? Когда Гарри может снова оказаться в опасности? Когда Дамблдор, скорее всего, уже что-то придумал? Нет. Это исключено. Но как отказать, чтобы не обидеть? Ведь Виктор не сделал ничего плохого. Он был добрым, внимательным, серьёзным. Во всём — даже в том, как смотрел на неё. Она долго ходила по комнате, полностью погрузившись в раздумья. Попросить совета у мамы? Придумать историю и сделать вид, что интересуется мнением «на всякий случай»? Нет. Слишком подозрительно. Её родители пока даже не знали, что она получила приглашение за границу. Гарри писать было бы нечестно — у него и без того слишком много проблем. Как и Джинни. А Рону — тем более невозможная мысль. Осталась только одна — Анджелина. Когда-то та дала Гермионе свой адрес, говоря, что та может писать «по любому поводу». И сейчас — это и был «тот повод». Гермиона села за стол, взяла чистый лист и быстро начала писать — чётко, по делу, как всегда. Она рассказала о приглашении, о том, что не может понять, как поступить правильно. Ответ пришёл к концу недели.

«Гермиона!

Надеюсь, твои каникулы проходят хоть чуточку веселее, чем мои — отец вовсю заставляет меня работать у него в конторе, и аргумент о том, что меня, возможно, ждёт превосходная карьера в магическом спорте, его мало интересует. Однако не будем о грустном. У тебя, конечно, удивительные новости! Я и не думала, что то приглашение в Болгарию — правда. Но что я тебе могу сказать — если не хочешь писать ему напрямую и ранить его чувства, то просто спихни всё на родителей — в конце концов, я думаю, что, если бы они были в курсе, всё равно не отпустили бы тебя туда одну. Кстати, я так понимаю, ты уже окончательно отшила Крама и будешь продолжать вздыхать по Рону?»

Гермиона хмыкнула. Прямой, понятный совет, без лишнего драматизма. Она и сама к этому склонялась — вежливо отказать и сослаться на родителей. Правдоподобно. Без резкости. Но оставался другой вопрос. Намного, намного более сложный. Будет ли она продолжать вздыхать по Рону… Она порой ловила себя на том, что общение с ним за последние месяцы стало… проще. Спокойнее. Он снова дразнил Гарри, спорил с ней о сущих глупостях, и в этом была привычная рутина. Она вроде бы даже перестала вслушиваться в каждую его реплику, не искала скрытого смысла. Но стоило ему подойти чуть ближе — и весь мир как будто замирал. Время отматывалось назад — и она снова маленькая девочка, которая не понимает, почему в животе порхают бабочки, когда задевает его рукой. Но тогда она ещё и была занята учёбой. «Вот именно, учёбой!». Гермиона встрепенулась и, написав ответ Анджелине и Виктору, принялась листать книгу про магических существ, которую купила ещё прошлым летом, когда так впечатлилась историей Винки после Чемпионата. Чтение всегда помогало ей отвлечься от любых проблем, тем более что идея освободить домашних эльфов по-прежнему не давала ей покоя.

***

      Наконец-то начали приходить первые письма. Сначала — Гарри. Как и всегда, он сдержанно, но с лёгкой иронией делился подробностями своего лета с Дурслями. Впрочем, новые подробности были старыми: Дадли пил сладкую газировку по три литра в день и заявлял, что тренируется для бокса, миссис Дурсль хвалилась его достижениями, в то время как сам Дадли большую часть времени валялся, уткнувшись в приставку. Потом пришло письмо от Джинни. Она писала живо и с энтузиазмом: рассказывала, что почти всё свободное время проводит на заднем дворе, играя в квиддич — верность Уизли своей любимой игре никогда не вызывала сомнений. Чаще всего она упоминала Фреда и Джорджа, которые, по её словам, «вошли в какую-то сумасшедшую стадию». Близнецы практически не покидали свою комнату, занимаясь тестированием новых товаров. В один особенно удачный день они умудрились подмешать в еду Рона что-то такое, от чего его тошнило весь день. Но, кажется, миссис Уизли злилась на них гораздо больше, чем сам Рон. Письмо от Рона было… как всегда обычным. Сдержанным, немного растерянным, временами даже милым. Он, как ни странно, поинтересовался, как у Гермионы продвигается её инициатива по защите прав домашних эльфов. «Наверное, просто выдохнул, что я не провожу лето в Болгарии», — подумала она и хмыкнула. Он также упомянул про Перси: тот окончательно поссорился с семьёй из-за разногласий по поводу Гарри и Министерства. Считал, будто Поттер врёт, а его родители, дескать, «ослепли от доверия». Из-за этого Перси даже съехал из Норы и теперь жил один — гордый, убеждённый и, как писала Джинни, ужасно одинокий. Виктор ответил коротко: пара строчек с извинениями, что она не сможет приехать, и заверением, что будет рад получить от неё любой ответ. Гермиона несколько раз пыталась начать писать ему письмо — доставала перо и подбирала слова… но каждый раз что-то мешало. Внезапно вспоминалось домашнее задание. Родители звали помочь разобрать вещи на чердаке. Живоглот запрыгивал к ней на колени и требовал внимания кошачьим взглядом. А иногда — она просто не знала, что ему сказать. Или хотела не лгать, но и не говорить слишком много. Так или иначе, ответ она так и не отправила. Именно тогда переписка с Анджелиной Джонсон стала ей особенно важна. Из всех знакомых только Анджелина, казалось, по-настоящему понимала, каково это — жить на грани двух миров: волшебного и магловского. Быть из него, но в то же время — оставаться чужой. Анджелина делилась весёлыми историями о своём отце, магле, который очень долго не мог понять, почему у жены больше нет проблем в готовке, и как странно работает кофеварка — ломается, а потом вдруг сама починилась. Гермиона смеялась над этими письмами, но за шутками скрывалась важная тема. В одном из писем Анджелина написала, что её отец не сразу узнал, что его жена оказалась волшебницей. Более того, она училась в Хогвартсе, тоже на Гриффиндоре. Она дружила с родителями Гарри и пережила времена Первой Магической войны с Волан-де-Мортом. Но после смерти однокурсницы, которой она, как позже понял муж, явно дорожила, миссис Джонсон решила покинуть волшебный мир, порвав с ним навсегда. Она скрывала магию почти всю свою взрослую жизнь. Муж узнал, кто она на самом деле, только когда пришло письмо Анджелине — с гербом Хогвартса. И он не ушёл. Гермионе прочитать это было страшно. Не из-за того, что мистер Джонсон узнал правду. А потому что её собственным родителям правду не рассказывал никто. Профессор Макгонагалл не говорила им почти ничего, когда вручала письмо с приглашением на обучение. Маглам не полагалось знать то, что когда-то уже раскололо мир. А она… она и сама решила ничего не говорить. Зачем их пугать раньше времени? Но теперь всё выглядело иначе. Гермиона всё чаще думала о тех, кто был до неё. О поколении родителей Гарри. О маглорождённых, чья кровь вдруг считалась грязной. О матерях, пытавшихся спасти своих детей любой ценой… и не спасших. «Если Тот-кого-нельзя-называть действительно вернулся, — а она знала, что это правда, — то сколько повторится старых ошибок и сколько маглорождённых детей окажется в опасности?». А если её родители тоже окажутся в списке? Они не могут отбиваться палочкой. Они даже не поймут, какой опасности подвергаются. Она снова прятала книги по Истории магии. Теперь — не по привычке, а от страха. От ощущения, что уже знает, как выглядит начало войны, и не может ничего с этим сделать. Но и молчать вечно — не могла. Только пока. Сегодня она снова взяла письмо от Джинни и перечитала самый конец:

«Мы все скучаем. Фред говорит, что ты слишком умная, чтобы сидеть в жару и зубрить, но я-то знаю, что ты просто переживаешь. Ты не одна. Мы рядом»

Гермиона вздохнула. Да, Уизли будут рядом.

***

      — Гермиона, твоему отцу театр не интересен даже с двумя билетами на руках! — воскликнула Сара, недовольно глядя на мужа. В одной руке она держала брошюру с надписью «Много шума из ничего», а второй вяло жестикулировала, как бы прогоняя упрямство супруга. — Финальный матч, понимаете ли. Как будто он там сам играет! Роберт, удобно устроившийся в кресле с чашкой чая, даже не пытался скрыть блаженства. — Мы же только на прошлой неделе ходили. Опять Шекспир — ну сколько можно… Эти их кресла такие удобные, что я засыпаю минут через двадцать. — Он мечтательно уставился в пустоту, уже воображая футбольный вечер без лишних слов и дискуссий о поэзии. — Улыбается ещё, ты посмотри на него! — всплеснула руками Сара. — А билеты, между прочим, дорогие! Мы так и не решили, кого позвать четвёртым, а теперь два и вовсе пропадут. Гермиона, молчаливо наблюдавшая за их привычной сценкой, вдруг заговорила: — Мама… Можно я приглашу с собой подругу? Оба родителя синхронно повернулись к дочери почти с одинаковыми выражениями удивления. Таких инициатив от Гермионы они не слышали… ну, почти никогда. Особенно летом, когда она обычно зарывалась в книгах и черновиках с эссе. — Подругу? — уточнили они в унисон. — Ты же говорила, что Уизли заняты с квиддичем… Джинни разве не с братьями в Норе? — спросила Сара, отчётливо помнившая, как Гермиона жаловалась на письма, полные рассказов о фокусах близнецов. — Не Джинни. Анджелина Джонсон. Мы немного переписываемся. Она живёт в Лондоне и, думаю, с радостью составит компанию. А её мама, скорее всего, тоже сможет пойти. Сара на мгновение задумалась, а затем кивнула: — Это даже мило. Девчачья компания — почему бы и нет. — Вот именно! Прекрасная идея — спутать мужчину с театром, а потом отпустить его с миром. — Роберт с довольной улыбкой поднялся из кресла. — Вы всей вашей женской шайкой отправляйтесь на Шекспира, а я проведу шикарный вечер наедине с телевизором и пакетом чипсов. Великолепно! Он нежно потрепал дочь по щеке и направился в кабинет, напевая себе под нос что-то радостно-футбольное. Сара, с прищуром наблюдая, как муж скрывается за дверью, вздохнула и качнула головой. — Ты только посмотри на него… счастлив, как ребёнок. Что ж, мисс, ты только что спасла своего отца. Гермиона мягко улыбнулась. В такие моменты она особенно ощущала, как ей повезло с родителями — их уютные тихие споры, тёплые поддразнивания, шуточные обиды всегда напоминали ей о том, что даже в мире магии нет ничего волшебнее настоящей семьи.

***

      — Приятно познакомиться, Кэтрин, — вежливо поприветствовала Сара женщину и тепло ей улыбнулась. — Анджелина. Мать Анджелины оказалась такой же высокой и симпатичной, как и её дочь. Стройная и подтянутая, с тёмной кожей и длинными чёрными волосами, ниспадавшими до самой поясницы. Когда она улыбнулась, на её щеках появились очаровательные глубокие ямочки. Они заняли свои места на балконе театра. Как только в зале потухли огни и занавес открылся, внимание публики целиком переключилось на пьесу — «Много шума из ничего». Играли ярко, герои бросались остроумными репликами, и Гермиона не могла удержаться от смеха. У неё было чувство, что мир стал чуть легче, как будто можно просто смеяться и забыть хоть на вечер о тёмных мыслях, письмах и тревоге. Но, обернувшись вправо, она вдруг заметила, как по щеке Кэтрин медленно скользнула слеза. Сначала Гермиона подумала, что это от смеха. Но затем женщина быстро смахнула её платком, встала и, извинившись едва слышно, поспешно вышла из ложи. Ни Сара, ни Анджелина, увлечённые происходящим на сцене, не заметили этого. Гермиона чуть замешкалась и поднялась. Почти бесшумно покинула своё место следом за Кэтрин. Женщина стояла одна в узком коридоре, оперевшись на перила и глядя в темноту через большое окно. — Вам плохо? Может, мне позвать Анджелину? — мягко спросила Гермиона, приблизившись и осторожно коснувшись плеча миссис Джонсон. — Нет, не стоит, милая. Всё в порядке… Просто нахлынуло. — Она выдохнула, глядя куда-то в прошлое. — Вспомнился Хогвартс. И моя подруга Мэри… Мы были как те самые героини комедии — всё лезли сводить в пары кого-нибудь из старших. Глупые, беспечные девчонки. В её голосе было столько светлой грусти, что Гермиона невольно сжалась внутри. — Мэри… ваша подруга? — тихо переспросила она. — Анджелина рассказывала о ней. Она же… умерла… Кэтрин кивнула. — Мэри Макдональд. Она была удивительной. Добрая, весёлая, с искренней душой. Всегда помогала с учёбой — тащила и Поттера, и Блэка, и Люпина… Улыбка на её лице внезапно дрогнула и угасла. — Слишком светлая для нашего мрачного времени. Её ненавидели с самого начала — из-за происхождения, из-за силы, которую она носила в себе, из-за своей доброты, которая бесила… Пожиратели… — она запнулась, в голосе послышалась дрожь. — Они забрали её. Не просто убили — сломали, опозорили, стёрли личность. Только за то, кем она была. Гермионе хотелось поддержать, сказать что-то ободряющее, но вместо этого — вырвался тот вопрос, который гвоздём сидел внутри: — Мэри была из семьи маглов? Кэтрин внимательно взглянула на девушку и кивнула. — Да… Маглорождённая. Как ты. — Её голос стал чуть тише. — А для тех, кто поклонялся Тому-Кого-Нельзя-Называть, это было страшным грехом. Я сама не раз пыталась вразумить её: держись подальше от Ордена, от этой войны, от Дамблдора. Но Мэри не могла иначе. Она знала, что нужно сражаться. И ещё была… влюблена. — В Римуса? Профессора Люпина? — Угадала. — На лице миссис Джонсон появилась усталая усмешка. — Мэри вечно была влюблена в кого-то, но с ним — это было искренне. Он… понимал её. И оберегал. Но в конце — ничто уже не могло спасти. Когда Мэри погибла, я ушла. С Томасом и Анджелиной — тогда совсем малышкой — подальше от Лондона, от магии, от страха. Томас… он даже не знал всей правды. Я просто не могла. А теперь всё возвращается, Гермиона. Всё повторяется. Гарри и Дамблдор говорят правду, я это чувствую каждой клеткой. Это началось. Снова. И я боюсь. У Гермионы подступил холод к позвоночнику. Всё, что она слышала за последние месяцы, стало добираться до сердца совсем по-другому. Они не были просто учениками, втянутыми в странные вещи. — А родители Мэри? — вырвалось у неё шёпотом. Кэтрин медленно обернулась, и в её взгляде застыл ужас: — Он убил их у неё на глазах. «Волан-де-Морт?».

***

Гермиона после театра, уже лёжа в постели, долго ворочалась. Мысли то и дело возвращались к услышанному: к Мэри, к Ордену, к ужасу в голосе Кэтрин. Ночью Гермиону настигли кошмары. Во сне Драко Малфой стоял перед ней с холодной, презрительной усмешкой и снова и снова называл её «грязнокровкой», будто это было клеймом, которое он выжигал словами. Он поднимал палочку — и Гермиона чувствовала, как тело сводит от боли Круциатуса. А потом… Авада Кедавра. Раз за разом. И каждый раз она просыпалась за секунду до того, как зелёная вспышка достигала её. На рассвете, едва небо посветлело за окном, она услышала стук. Негромкий и усталый. За шторой обнаружилась старенькая, потрёпанная сова — Эррол. Он едва держался на ногах, но упрямо сжимал в клюве небольшой, смятый конверт. Гермиона поспешно впустила его, и он с благодарным уханьем рухнул на подоконник, бессильно разбросав крылья. Письмо было от Джинни. Почерк — торопливый, как будто писалось на бегу:

«Собирай чемодан. Папа и братья заберут тебя завтра вечером.

P.S. Все делают вид, что ничего не знают, но, кажется, это как-то связано с Орденом Феникса и Дамблдором»

Гермиона перечитала записку дважды. У неё сжалось в груди — не от страха, как ночью, а от того ощущения, которое бывает перед тем, как начнётся что-то важное. Возможно — опасное. Она подняла глаза на Эррола. Тот сонно моргнул и лёг на бок, абсолютно измождённый. — Спасибо, — прошептала Гермиона.